Это война

Третий Рейх вальяжно сидел в своем кабинете, изучая отчеты своих главнокомандующих. «Ничего нового.» - устало подумал про себя нацист. Успешные боевые действия, которыми он гордился, начали давать катастрофические обороты. Англичан не намерен был сдаваться и подписывать свою капитуляцию, поэтому продолжал взаимные бомбардировки, сын его некстати пребывал в очень затруднительных отношениях со страной восходящего солнца, поэтому рассчитывать на нейтралитет Соединенных Штатов в войне не приходится. И ладно если бы проблемы шли только на западном фронте, на восточном фронте дела обстояли не лучше, как предполагалось изначально. Союз и его народ вызвали куда больше неприятностей, чем планировалось фюрером. Конечно, их отчаянное сопротивление и вера в свои силы были уважаемы, даже можно сказать почитаемы Рейхом, но это во много раз усложняло ранее им поставленную задачу. И пусть сильных противников Нацистская Германия любил, но дела шли слишком непредсказуемо, что не устраивало, тотально планирующего каждую деталь, Рейха. - Гребанный Итальянец! – с возмущением и непосильной тяжестью в голосе прорычал нацист. Среди монотонных и скучных бумаг, они смог найти очередное письмо своего союзника. Немец даже не стал открывать конверт, чтобы узнать содержимое. Его очень бесил тот факт, что итальянец не справлялся должным образом ни с одной своей задачей и Рейху приходилось его выручать, ведь они «друзья с общей идеологией и целями». Страна символики прекрасно помнил предательство Италии в первой мировой, поэтому относился к этому уроду соответствующе. Но терпеть это жалкое подобие страны ему приходилось по ряду причин, которые стояли выше личной неприязни. Отложив письмо подальше в один из шкафчиков и немного приведя стол в порядок, Третий Рейх достал папиросу и закурил. Это, как он сам себе признавался, создавало на него магический эффект и он расслаблялся. Кольца серого дыма окружили его, а приятный мятный аромат с терпким запахом кофе на столе создавали необычайное настроение в кабинете. Тяжелые мысли о военном положении его народа перестали тяготить нациста, позволив своему сознанию отдохнуть и уйти от обыденных проблем. Рейх встал и посмотрел в старое и местами потрескавшееся окно. Небо было темное, серое, с очень густыми тучами, которые словно отяжеляли своим грузом небосклон. В детстве Нацистская Германия никогда бы не подумал, что лучше всего все его настроение, мысли, переживания и положение сможет передать, заслонившие солнце, тучи и грязно-серое небо. «Интересная картина мира получается. Ведь даже природа приостановила свое дыхание жизни в этом полном и безмолвном ожидании нечто грядущего.» Затушив излюбленную папиросу, Рейх снова сел за массивный стол, заваленный бумагами, которые немец уже подумывал сжечь… - Где эта чертова бумажка! Уже достаточное количество времени Рейх искал свое незаконченное послание, предназначенное для безумно придирчивой японки, дела с которой тоже шли не как хотелось, а ее излишняя самостоятельность в действиях на фронте действовали главе немецкого народа на уже нестабильные нервы. - Может в этом ящике? А если нет, то я самостоятельно прикончу кого-нибудь сегодня! По мнению Рейха, он обыскал уже все места, где мог бы быть это чертов лист. Весь стол перерыл, и ящики посмотрел, но письма не нашел. - Зажигалка, ключи от машины…Что!? Откуда у меня книга Достоевского? Тц, ладно, потом разгребусь с этим. Хм, так-с, а это что у нас там? Нацистская Германия нащупал какое-то письмецо в дальнем углу ящика. «Наконец-то» - сладостно подумал Рейх. Ему уже не терпелось взглянуть на эту бумажку из-за которой он устроил погром похлеще чем был при «атаке мертвецов» в 15-ом. Но как только он достал пожелтевший от времени конверт ему пришлось принять удручающий факт, что это не то, что он искал. Но рассмотрев предмет, который он держал у себя в руках, ему предстало удивление, а на лице уже расплылась грустная улыбка. «Какие воспоминания» - мягко протянул про себя немец – «Так давно минули эти чудные деньки». Рейх не жалел того, что начал эту кровопролитную и жестокую войну. Ему не было и жалко людей и стран, которые были втянуты в это. Многие из них сами были виноваты в том, кем он стал и тому, что случилось, приведя их всех к сегодняшнему дню. Но Рейх не винил их за это, потому что это бесполезно, так как в политике не было и не будет безгрешных и невинных. Временами защитник арийской крови любил вспоминать прошлое и свое детство, пусть не безмятежное, но в чем-то счастливое. Понюхав находку, в голову ударил запах ели и березовой смолы. «Спустя года не потерял своей особенности» - ностальгически подумал Рейх, держа в руках письмо. Постояв так с ним еще пару секунд, нацист резко и молниеносно пошел в сторону дверей. - М-мой ф-фюрер, что-то с-случилось? – спросил, с нотками испуга и взволнованности, солдат, охранявший вход в обитель главы народа. Ничего не ответив встрепыхавшемуся, как испуганному птенцу, парнишке, а всего лишь одарив его легким и не придирчиво машинальным движением руки, рассёкшей воздух, Рейх задумчиво и молчаливо продолжил, не сбавляя темпа и настроения походки, путь. Звук четких и точных сапог немца отдавались бездушным ритмом по холодному кафелю темного коридора. По обе стороны от нациста располагались камеры с пленными, хранивших и боль от потерь, и тоску по близким, и отчаяние от происходящего и горькие слезы от разлук и расставаний. Не знают эти безмолвные каменные стены счастья и радости людских надежд и свершений, да и вряд ли когда-либо увидят, так как народ, который они здесь сдерживают, сами уже позабыли эти теплые и безмятежные мгновенья, которые ассоциировались бы с непринужденным весельем и семейными вечерами у большого круглого стола. Люди этого места сильны и непоколебимы духом своей Родины, но не всемогущи, поэтому кара, в лице арийского народа, настигла их души, да бы сломать, сокрушить и очернить, не оставив ни того яростного пламени стойкости в глазах, ни капли жизни и свободолюбивости в сердцах. И первым шагом на пути приручения неукротимого славянского нрава была личность, которая хоть не имела обширной власти, мудрости, знаний или силы, но был самым живым и упертым примером коммунистического народа. При первых же воспоминаниях об этом неугомонном сорванце, олицетворявшим тот самый великий русский дух, на лице гордо шагающего мужчины расплылся оскал, а в глазах побежали черти. Нет, он определённо сходил с ума, лишь при расплывчатых напоминаниях об этой гребаной персоне. Было в нем что-то еще более скрытое и притягательное, что приводило Рейха в врасплох, но зарождая нездоровый интерес к этой строптивой душонке. - Мой фюрер! Что привело Вас в столь поздний час? - Здравствуй, Ганс. Тебя не должно волновать, что побудило меня к приходу. Твои обязанности, как часового, охранять это крыло здания, а в особенности эту дверь. Я ясно выразился? - Ни как не иначе, как – да! Что хотите приказать мне, Мой фюрер? Буду рад исполнить любой Ваш приказ! - Не стоит таких почестей и лести в мою скромную персону, Ганс. Я всего лишь как и ты, служу своему делу и живу во благо арийской нации. Но если тебе не сложно, то выполни пожалуйста мою скромную просьбу, позволь войти в камеру к пленному. Рейх стоял ровно, уверенно, внушая и благосклонность, и уважение, и неподдельный страх, своему приближенному собеседнику. Стараясь быть как можно более дружелюбным и снисходительным в своих намерениях, нацист разговаривал бодро и ласково, а на лице была легкая и сдержанная улыбка, которой было бы достаточно от быстрой беседы. - А в чем цель вашего визита, мой…? - Тебя это не касается! – уже теряя самообладание отчеканил фюрер. «Как он вообще смеет задавать мне подобные вопросы?» - Как скажите, мой фюрер. Можете приходить. Пленный спит. Его разбудить для Вас? - Не стоит. «Я думаю, мы и так отлично побеседуем». Не дожидаясь ответа от солдата, Рейх плавно зашел в камеру, оставаясь один на один с новым объектом для его пристального наблюдения. В помещение было очень тесно и низко, для такого высокого и статного сложения мужчины, каким был нацист. От этого места пахло так, словно немец оказался на болоте посреди тайги, а недалеко гнил чей-то звериный труп, который уже облипали личинки, мухи и отвратительно мерзкие опарыши. Аромат стоял сбродный, что Рейх слегка поморщился от столь неприятно нестерпимой вони. «Как он здесь еще не задохнулся? Тут не возможно и пары секунд находиться не упав в обморок, а он сидит целый день.» Дождавшись когда Ганс закроет дверь и оставит фрица с мучеником, немец прошел дальше в глубь камеру, направляясь прямиком к источнику своего интереса. Юнец лежал на холодной плитке здания и сладко сопел, не подозревая как на него хищно смотрит пара лукавых глаз, с яростным и безрассудным пламенем неизведанного чувства. Рейх присел на одно колено, чтобы получше рассмотреть спящее лицо пленника. Мягко, по-отечески погладив его по щеке, нацист не удержался сильному искушению и потрепал по непослушным волосам, вызвав новые трепетные ощущения у себя груди, которые тепло разливались по его усталому телу. - Как же ты безмятежен и спокоен, когда спишь. Шепот немца был полон нежности и предательской горечи, не свойственной его персоне. Рейх, который вечно холоден и немногословен, считая любое проявление эмоций и привязанности слабостью, сейчас сидел во мраке ночи в грязной, холодной камере и еле слышно шептал что-то доброе и сочувственное. От такой иронической правды, Нацистская Германия еле слышно горько усмехнулся. «Кто бы подумал, что такой ужасный монстр, как я, способен на что-то помимо холодной отстраненности или чрезмерно лицемерной надменности.» - Тебе, дитя, выпала очень тяжелая ноша, во многом даже невыносимая для твоих лет, но говорю тебе, как личность, как сильная, которая уже выполнила свой долг, и имеющая опыт, ты должен быть упорным и стойким, чтобы справиться с тем, что уготовила тебе жизнь, а она, поверь мне, не пощадила тебя, как и меня в свое время – голос был ровным, но слышно, как трудно давалось каждое сказанное слово. - Ты ненавидишь меня, презираешь до глубины души, а возможно даже жаждешь возмездия над моей бренной душой. Я все это знаю, так как мне понятна твоя ненависть и яростное желание мести, потому что у тебя есть законные причины чувствовать ко мне именно такое. Но просто знай, пусть ты даже не слышишь, что я тебе говорю, просто знай, я не испытываю к тебе ярости или какого-либо негатива в твою сторону. На секунду Рейх замолчал, обдумывая свои слова. Словно сам не веря тому, что только что сказал, мужчина нервно, почти срываясь на истерику от нервного и физического истощения, он засмеялся. Тихо, рвано и скомкано. - Я могу кричать на тебя, бить до потери сознания, оскорблять твое существование, но в глубине души я не желаю тебе зла. Мне самому очень сложно винить тебя в том, как ты себя ведешь и относишься ко мне. Ты еще ведь так юн и неопытен. Рейх снова взглянул на пленённого, который спокойно лежал у его ног. Словно увидев в нем что-то новое, глаза немца заблестели, а руки сами потянулись к ослабленному и израненному телу. Осторожно приподняв его, чтобы не разбудить, мужчина положил юнца к себе на колени и мягко, но крепко обнял, так, словно в последний раз. - Я хочу тебя уберечь, но не могу. Я хочу подарить тебе ласку, но не могу. Хочу предостеречь тебя от опасности, но не смогу. Одинокая капля пролилась на щеке Рейха, но полностью увлеченным своими мыслями, он не заметил ее. - Прости меня дитя, за то, что мне придется тебя сломать. Я бы хотел этого не делать, но понимаю, что лишь зря буду обманывать себя и тебя. Я сломаю тебя изнутри, чтобы ты вырос достойным своего имени. И если ты будешь меня ненавидеть за это, я готов. Это будет лишь малая плата, которую я понесу, за твои страдания, но надеюсь когда-нибудь ты все же поймешь меня и мои намерения.