Это война

РСФСР лежал на старом прогнившем матрасе, служивший импровизированной кроватью, в своей холодной камере. По громким разговорам немцев, которые были очевидны неформального общения, о чем говорил бархатный смех, был где-то разгар дня, а скорее обед, к сожалению, сказать точно славянин не мог, так как ни часов, ни каких-либо других приборов для измерения времени у него просто не имелось. Русскому очень хотелось поесть, даже не столь важно чего, главное бросить что-нибудь в рот, утолить этот дикий, животный голод, который будет только усиливаться, сводя медленно с ума. Больше этой нужды, была только жажда, которая дала о себе знать сравнительно недавно. Сегодня утром. После встречи с главой германского народа. «Ничтожество» «Грязный щенок» «Упрямый черт» «Славянское отродье» «Кричащая тряпка» «Отцовский подонок» Маленькое тельце ребенка слегка подрагивало, а любое движение сопровождалось неприятными ощущениями и острой судорогой. Каждый кровоточащий шрам, каждый болезненный синяк, каждая свежая царапина и каждый рваный вздох и сдерживаемый стон напоминал русскому холодную, как вьюга, и непоколебимую, как гору, Нацистскую Германию, приводящего в ужас, каждого, своим сумасшедшим взглядом и садисткой ухмылкой, а здешнее правило: «Слово Третьего Рейха – закон, нерушим и беспрекословно приведен в строжайшее исполнение!», заставлял славянина лишь сильнее хотеть разорвать на части нациста, лишь бы избавить воздух от его присутствия. РСФСР, как никогда, желал сейчас оказаться где угодно, лишь бы не здесь, и лишь бы не с ним. Завернувшись под дырявую, всю в пятнах, простынь, словно, это могло бы помочь ему, спрятаться, стать невидимым для этого прогнившего, как его комната, мир, Росс принялся вспоминать, как он стал тем, кем сейчас является, пытался понять, где тот допустил просчет, может что-то упустил или не усмотрел. Скупая слеза прокатилась по горевшей и изувеченной щеке, оставляя после себя лишь одинокий соленый след, который лишь доставил еще больше боли и жжения. Скорее бы наступила ночь. - РСФСР! Республика тихонько лежал и совершенно не шевелился. Не было сил. - РСФСР, ты здесь? Голос звучал, будто Росс слышал его из-под толщи воды. Россу было неимоверно сложно понять, что говорят, не то что о его носителе, но что-то ему подсказывало, что это точно был не немец, поэтому, пересиливая ужасную боль, славянин попытался привстать, чтобы посмотреть на нарушителя спокойствия. - РСФСР? Внимательно присмотревшись, что было очень сложно, так как голова сильна кружилась, перед глазами все плыло, превращаясь в какой-то размытый непонятный цвет, и не имея ни единого источника света, задача установить четкий зрительный контакт, превращался для славянина в невыносимую миссию. И все же, РСФСР, даже не видя человека, смог понять, кто перед ним стоял. Мягкая, улыбка то ли облегчения, то ли радости, расплылась на избитом детском личике. - Жанна – при всем своем упорстве и старании, у русского не получилось придать своему голосу прежнего спокойствия и твердости, но несмотря на хрипотцу и дрожь, Росс смог передать теплоту и счастье, от прихода, неожиданного, но всегда желаемого гостя. - Ох, РСФСР… Как же ты меня напугал! Жанна быстро, но аккуратно и изящно, подлетела к славянину. Зажигая фонарь, она поднесла его к мальчику, дабы лучше рассмотреть его повреждения. - Et ta soeur! Лицо Жанны исказилось не сколько от отвращения, сколько от ужаса. Такое надругательное отношение к детскому телу, заставляло ее сердце сильно сжаться, ведь больше всего она переживала за бедных детей, которые не могли себя защитить от войны, а тут, перед ней сидел точно такой же ребенок, ни в чем не повинный, а уже почувствовавший на себе все ужасы, что может хранить в себе человечество. - Жанна, что-то случилось? – такой наивный, спокойный, безмятежный вопрос задали большие храбрые глаза, что девушка на секунду удивилась, а точно ли перед ней сидит маленький мальчик? - РСФСР, кто же тебя так? – несмотря на то, что Жанна уже знала имя этой персоны, она просто не могла поверить, что даже Он, способен сотворить ТАКОЕ с беззащитным дитя. - Я думаю, мы оба знаем кто, так что не вижу смысла отвечать на этот вопрос – лишь намекнув на арийца, даже не называя его имени, настроение русского заметно изменилось. Голос стал холоднее и строже, в глазах появились мстительные огоньки, а сам мальчик напрягся всем телом, хотя девушка не оставила без внимания и легкую дрожь в руках, которые Росс быстро зажал в кулаки, будто в любой момент был готов к атаке. - Хорошо. Позволь я залечу некоторые твои старые шрамы и осмотрю новые? - Да, конечно. Присев на корточки, чтобы было удобнее помочь мальчику, Жанна открыл свою сумку, принявшись доставать оттуда различные мази и лекарства, иностранного производства, и марлевые бинты, как понял старшая республика. - Жанна? - Да? – не отвлекаясь от работы, спросила девушка. - Ты…можешь рассказать еще что- нибудь о себе, если ты не против? Осторожно подняв голову, Жанна вопросительно-удивительно взглянула на Росса, своими темно-синими глазами. Помолчав так пару минут, РСФСР уже собрался извиниться за такую глупую просьбу, понимая, что девушке, наверное, грустно вспоминать о своих близких, которых может уже и нет в живых. Но Жанна неожиданно мягко улыбнулась, хотя в ее широко распахнутых глазах отражалась печаль и тоска. - Конечно. Я не думала, что тебе так будет интересно, поэтому слегка удивилась. - Что ты! Мне очень любопытно, ведь я так мало общался с людьми раньше. - Ну раз так, то слушай. Как я уже тебе раньше говорила, я родилась и все детство провела в Тулузе. Мой отец был владельцем маленького магазинчика, который он получил по наследству. У меня есть еще младшая сестра – Эмели – при ее упоминании, Жанна немного рассмеялась, хотя в глазах все также отчетливо можно было видеть ужасную боль от расставания – она очень веселая, задорная и упористая девочка, пусть и временами через чур обидчивая и хвастливая. Эмили всегда могла видеть нечто хорошее и позитивное, даже когда никто другой этого не замечал. Она умела разглядеть свет во тьме, красоту в уродстве и превращать слабость в преимущество. Эмили очень необыкновенный и светлый ребенок, которого все мы очень любили. Особенно наша матушка, которая души в ней не чаяла – с каждым новым словом глаза Жанны заполнялись сдерживаемыми слезами, а говорить становилось труднее. Но та, находилась словно в трансе, абсолютно не замечая этого, продолжая рассказывать, ведь наконец-то она могла выговориться – Я всегда буду благодарна сестренке, ведь, именно она познакомила меня с моим женихом – Адамом. Это был один из лучших дней в моей жизни. Эмили позвала меня в парк гулять, сказала, что ей надо встретиться там с одним юношей, а меня пригласила за компанию. Помню, как мы с ней шли, обсуждая французских писателей времен Великой Революции, а на встречу к нам идет парень, белокурый, кареглазый. А сестренка подбежит к нему с криками: «Адам!», а я стою, как дурочка и краснею, сама, не зная от чего. Мы весь день гуляли, шутили, а все нет-да-нет, да на Адама подглядываю, волосы, которые и так уложены, поправляю. Общалась, после того дня, с Адамом каждый день, помню, как боялась признаться ему в своих чувствах. Не долго переживала по этому поводу. Пригласил мой отец его на ужин, а в тот вечер ужасно нервничала, хотелось произвести на него хорошее впечатление, поэтому я весь день провела на кухне, готовила его любимый яблочный пирог. Когда Адам пришел, я вся дрожала, как вы говорите, «как осиновый лист». Во время ужина, Адам неожиданно резко встал и серьезно посмотрел на меня, мне казалось, что я сделала нечто плохое и теперь Адам никогда со мной не заговорит. Глупо? Да, но я тогда была глупой, влюбленной девушкой, чье сердце забрал юноша из парка. Так вот, Адам встал, серьезно посмотрел на меня и громко, нараспев, словно пел гимн, он сказал: «Милая Жанна, в тот день, когда мы с Вами впервые встретились, я сразу понял, что именно Вы, посланная Господнем, подарок, моя единственная любовь, ради которой, я готов бросить к ногам всю Францию! Я навсегда буду вашим рабом, который лично вручил Вам в руки свое сердце и меч. Готовы ли, Вы, стать моей госпожой, моим сладким раем, моим собственным адом, чьи узы будут заключены самим Всевышним?» - Жанна рассказывала о том дне с такой чистой любовью, верной радостью, что РСФСР на время забыл, кто он и где, полностью увлеченный душевным рассказом девушки – Я была поражена и счастлива одновременна, мне казалось, что Адам был похож на тех самых рыцарей с блестящими доспехами, которые шли на любые подвиги, ради желанного девичьего платка. Адам стал моим личным принцем. Во время той речи, он преподнёс мне позолоченное кольцо, на которое он копил месяцами, так как больших денег у его рода не было, но даже на его состояние и статус, я и мой отец дали свое согласие. Наша свадьба должна была бы произойти бы в этом году, но как видишь, не состоялось сие событие. И не состоится. - А что вам мешает сделать это, когда закончится война? – РСФСР недоумевал от последней, брошенной невзначай, фразы. Он понимал, что война продлится еще долго, но республика был верно предан делу своего отца, поэтому верил в общую победу над Рейхом. - Адам – еврей. Два слова, которые ставили крест над судьбами двух влюбленных. Россу не требовалось уточнять причину, ведь сам прекрасно понял, что имела в виду девушка. Скорее всего Адама уже не было в живых. Одно слово, просто кровь, а уже давало понять, какая судьба у человека, который был тем самым евреем. Одно слово – убийца тысячи. Остаток процедуры прошел в тишине. Никто не смел нарушить молчание. Каждый думал о своем, в то же время, зная, о чем думает другой. Закончив лечить славянина, Жанна начала складывать все медикаменты обратно в сумку. Поднявшись на ноги, она одарила мальчика сочувствующим взглядом и потрепыванием по густым, шелковистым волосам, от этих действий, со стороны девушки, Россу стало неловко, подняв недоумевающий взгляд лазурных глаз, республика увидел всю ту же ласковую улыбку, от которой тепло разливалось по телу, даже в такой мрачной и холодной камере. - Послушай, РСФСР, - немного осторожно, словно боясь оттолкнуть или обидеть мальчика, начала Жанна – мне немного…неловко обращаться к тебе твоим именем, так как у меня есть не частый опыт с общениями со странами и их детьми. Можно ли обращаться к тебе с каким-нибудь…более привычным для людей именем? Я могу понять, если ты обиделся или… Не успела договорить, Жанна, как ее перебил тихий, но одновременно такой чистый и звонкий, детский смех. - Конечно. Я понимаю тебя, поэтому можешь звать меня Ваней или Ванюшей, как тебе удобно. - Ох, спасибо, дорогой. - Тогда можно и мне звать тебя…немного иначе? Просто Жанна для меня немного необычное имя. Девушка немного призадумалась, пытаясь понять, какое имя можно себе дать, чтобы и ей нравилось и ребенку не было неловко. - Мое полное имя Жанна-Мари Легранд. У тебя есть идеи? - У тебя два имени? – недоуменно спросил мальчик, никогда до этого не слышавший, чтобы у людей было два имени. - Да. Второе – это мамино. У нас просто так принято, называть детей двойным именем. Второе обычно в честь отца или мать. - Тогда…как тебе, если я буду обращаться к тебе тетя Маша? - Тетя Маша? – переспросила девушка, таким неожиданным выбором ребенка. - Да, или тебе не нравится? - Нравится – ласково, подбадривая ребенка, ответила уже тетя Маша. - Отлично. - Лежи и отдыхай, Ванюша. Я попытаюсь сделать так, чтобы тебя больше не беспокоили сегодня. - Спасибо. Пока, тетя Маша. Помахав друг другу рукой, дверь за девушкой закрылась, а РСФСР остался один в абсолютной темноте, как в самом начале дня.