the whole world is open, a playground of me and you

Быть рядом с Куроо — все равно что иметь воспоминания о событиях, которых никогда не было, а если они и были вдруг, то невозможно уже вспомнить: принадлежат ли они тебе, эти псевдо-воспоминания, или же ты примерил их на себя, услышал где-то, вычитал в какой-нибудь книге. Чувство странное, противоречивое, и даже для себя Кей не мог его внятно объяснить, однако знал наверняка: что бы оно из себя не представляло, чувство это, больше похожее на отстраненную томную симпатию, заставляет его изрядно понервничать.       Приятно, согревающе; это не было чем-то вроде страха или тревоги, бьющей в колокол изнутри, а скорее такое мягкое, ласковое ощущение, едва-едва подрагивающее где-то за ребрами, около самого сердца. Может, это было даже влюбленностью, так неосторожно екнувшей, а может он все выдумал, но волнение это, поселившееся с самой их первой встречи, не отпускало и поныне, (а прошло уже порядком три или четыре месяца) и, что важнее, оно даже не собиралось его отпускать. Казалось, будто оно усиливалось в нем, крепло, расширялось с каждым днем — и пока Цукишима не знал, что ему с этим делать, ему нравилось предаваться различным иллюзиям, не без удивления, кстати, отмечая вмиг вспыхнувшую мечтательную сентиментальность, которую прежде у себя никогда не замечал. Повернув голову, он посмотрел на Тецуро, на его лицо, повернутое в профиль. До этого он все время смотрел на него украдкой, пока Куроо не перехватит его взгляд или не начнет ловить его краешком глаза, после чего мигом поворачивается типа что такое? — и Цукки тут же отворачивался, смущенный и растерянный, а сейчас осмелился рассмотреть его подольше. Проваливаясь в мягкости пассажирского кресла — особый запах салона, выкрученное на минимум радио, висящий под зеркалом ароматизирующий пузырек, отблеск брелка на ключе зажигания, длинные ладони на руле, — Цукки не сводил глаз с Куроо: как скользят наискось желтые фонарные лучи, как на какое-то мгновение его фигура исчезает в ночной полутьме, в ее приглушенных тонах; как вспыхивают на его коже багровые отсветы фар впереди стоящих машин, когда они останавливались на светофорах. Он сосредоточен и необычайно молчалив: наверное, устал к вечеру, да и днем говорил, что не выспался, но тем не менее взялся подвезти Кея до дома, хотя мог бы высадить у ближайшей станции метро. Цукишима чуть наклонил голову, сложил руки на груди. Он все гадал: пригласить ли его к себе сегодня или отложить на потом. Закусил губу и прикрыл глаза, собирая в голове вяло колеблющиеся туда-сюда обрывки раздумий, а Тецуро быстро глянул на него, пока они встряли в небольшой пробке. — Я твой взгляд нутром чую. — О чем ты? Сонливый тон, ленивый зевок. Захотелось спать — чертовски убаюкивала эта полуночная дремота, это тихое перешептывание радио, этот потусторонний шорох плавно идущего автомобиля по асфальтированным километрам дорог. Кей посмотрел на Тецуро, а тот лишь усмехнулся, отвернулся вновь.       Было в его расслабленном выражении нечто притягательное, манящее, не поддающееся действительности: разглядывая его сейчас, Кей словно всматривался в развернутую пасть бесконечности, куда-то за грань, в зеркальное отражение Вселенной, где есть другой такой Куроо, который говорит шепотом, держится себе солидно и не оборачивается, чтобы рассказать что-нибудь в духе «прикинь, сейчас такое скажу».       Цукки нравилось это.       Каким он был сейчас — серьезным, отрешенным, весь в своих мыслях, даже нахмурился слегка, постукивая кончиком пальца по рулю, — и каким был днем, когда мог уболтать кого угодно, перескакивая с одной темы на другую и параллельно рассказывая о двух, а то и трех вещах сразу: как чуть не прожег рубашку утром (так спешил! будильник не сработал!), как прочитал вчера какой-то факт (который Кей тут же забыл), а потом, договаривая про короче, и он мне такой говорит… замолкает вдруг и сразу: вот знаешь, ты мне напоминаешь кого-то, но я не могу понять, кого… — и снова бла-бла-бла. Выглядело это как-то так, причем почти всегда, а под вечер словно дергали переключатель — и Тецуро сразу уходит в энергосберегающий режим, вяло откликается или вовсе может не услышать, что его позвали. Он выглядел так, словно его что-то беспокоит, но вряд ли это было на самом деле; а если так оно и было, то Кей не хотел в это лезть, если только Тецуро не посчитает нужным ввести в курс дела. И все-таки, он был красив. Не просто там привлекательный или симпатичный, а именно…ох, черт. Только подумаешь об этом, как изнутри сразу покалывает, сразу такой краткий волнительный импульс, что возникает лишь на мгновение, но за это мгновение ты словно умираешь десять раз и десять раз воскрешаешься. Об этом Цукишима думал также с первого дня — и не переставал, не давало ему покоя это лицо, эти выразительные глаза, эти потрясные черты. Его движения сквозили легчайшей непредсказуемостью, и так и гляди, как он вот-вот запрыгнет на поребрик — мгновение — и, расставив руки в стороны, пойдет по нему, балансируя. Или как он всегда останавливается, если к ним в парке подбегал вдруг дружелюбный (даже слишком) песик; запыхавшийся хозяин прибегает следом, извиняется, а Тецуро такой: да что вы, все хорошо, чешет за ушками подрагивающее маленькое чудо, и всегда он такой беззаботный, непринужденный, так и тянет самого его обнять. Или даже его умение завязывать разговоры с кем угодно: ненавязчиво, но при этом осторожно, словно намекая, что ничего такого, он просто поддерживает беседу и ни к чему не клонит; тоже, кстати, бесценная черта, эта его заразительная легкость, эта общительность, которая, пусть и казалась порой утомительной, но ей он все-таки знал меру. Кей поерзал, поежился, — скрипнуло кресло — а Куроо щелкнул поворотником, повернул руль. Цукишима вновь уставился на его пальцы; со дня их первой встречи, к которому Кей все время возвращался с каким-то одержимым любвеобильным трепетом, он все пытался понять, как бы облечь все очарование, всю притягательность его рук в словесные формы, но казалось, будто слов таких не изобрели еще, ну или Цукки их не знал. Огорчало это. Едва теплящееся бессилие, раздражение, будто сгинувший в темноту миг вдохновения — и он прикрыл глаза, напрягая уставший мозг. Самое интересное, что чем чаще Кей вспоминал тот день, тем больше деталей ускользало от него, терялось в веренице времени, мешалось с последующими их встречами, разговорами, тецуровским да ладно тебе, которое он наверняка бы взял за свой жизненный девиз, если бы захотел. Облик главного воспоминания казался теперь бесформенным облаком, наполненным разрозненными мелочами: дождливое свинцовое утро, небольшое кафе с приглушенной атмосферой, люди заходят, стряхивая крупные капли с зонтиков, смахивая их с промокших плеч: ну и погодка!.       Кей тогда пришел раньше обговоренных одиннадцати часов: была у него эта привычка, когда он волновался, прийти пораньше, мало ли что. Хоть и чувствовал себя глупо; уперевшись локтями в стол и подперев кулаками голову, он зажал пластиковую трубочку между губ, но не пил из нее, да и вообще едва ли сделал пару глотков того молочного коктейля, что заказал минут десять, кажется, назад. Он намертво уперся взглядом во входную дверь, сел еще аккурат напротив нее, и поэтому с каждым ее открытием, с каждым перезвоном колокольчиков на самом верху, его на миг окутывал прохладный влажный ветер; неудобно, конечно, но Цукки специально так сделал, чтобы Куроо увидел его сразу. Кей вытянул перед собой руку, безучастно посмотрел на нее: в ночи она казалась белее снега. Сжав пальцы, он снова глянул на Тецуро, на его профиль, на то, как подрагивает на кончике его носа и подбородке теплый отсвет фонарей, как он весь обрамлен золотистой каймой. В продолговатых оконных рамах еле умещалось тяжелое чернильное небо, вперемешку с которым проносились размазанные силуэты домов, перекрестков, мостов и всего того, что относилось к пейзажу засыпающего города. Не сказать, что ночной Токио был спокойнее, чем Токио дневной, но по крайней мере, чем дальше от центра, тем становилось тише, умиротвореннее, менялся понемногу архитектурный рельеф, и огромные небоскребы, окружавшие тут и там, уменьшались, обращаясь в низкие пригородные дома. Красные огоньки маячков на высотках сменялись светло-желтым светом в окнах, а безликие огромные стекла уже казались чем-то сказочным, несуществующим, будто выдуманное существо из фольклора, не вписывающееся в формат однообразных двухэтжек, мелькающих фигур в прямоугольниках света, размеренного хода жизни: неторопливым хождениям из комнаты в комнату или разговорам на кухне, под приспущенными наполовину жалюзи. Поерзав снова, Цукишима отвернулся. Не страшно, если в конце концов он напрочь позабудет тот день, да и если он вообще все дни — до и после — позабудет, потому что появление Куроо было выжжено в его памяти так прочно, что если она и способна передаваться потомкам (и если потомки у Кея будут), то и они еще долго будут вспоминать Тецуро, каким он был замечательным и как Цукки его любил.       Хотя ничего особенного не произошло тогда: чиркнув по полу стулом, он рухнул напротив Цукки; «Ты Цукишима? Я Куроо, как поживаешь? Прости, я сразу на «ты», не против?», а Кей только-только успел кивнуть на множество вопросов, не осознав до конца, что, где и когда, как он сразу задал еще: — Ты будешь что-нибудь? — Потянулся за меню, а на его левом запястье, выглянув из-под рукава рубашки, блеснул металлом ремешок часов. — Я вот жутко проголодался, черт, только-только с работы вырвался! Давай и тебе закажу? — Нет, спасибо, — Цукки изогнул бровь, удивился такому радушию, — и вообще, я же не девушка. Куроо так посмотрел на него, мол, ну брось, и улыбнулся. — Позволь поухаживать за тобой. — С чего вдруг? — Мм, — скользнул пальцем по наименованиям, пожал плечами и даже не посмотрел на Кея, — да просто так.       Вот он все, наверное, так делал.        Да просто так.       Отвечал на звонки, назначал и переносил встречи, выбирал одежду утром. Без лишних раздумий, с отчасти задорным безрассудством, с которым не конфликтовали его сдержанная молчаливость, его хваткая, бойкая серьезность, когда даже заземление казалось другим: настолько он менялся в лице, настолько уходил в себя. Эту его инверсивную сторону Кей еще не очень хорошо знал, потому что Тецуро не так уж часто ее показывал, но наблюдать за ней было до жути интересно; до жути интересно было узнать, сколько же всего таит в себе его необъятная всесторонняя душа, чего еще стоит ожидать Цукишиме, который, кажется, впервые встретил кого-то скрытнее себя — и это несмотря на звонкий отрывистый смех, на неугомонную болтливость, на легкость в принятии решений. Удивительно еще, что Тецуро был тем редким типом людей, которых знаешь всего минут двадцать, а такое чувство, словно бы вы всю жизнь провели вместе, да и вообще рядом с ним Кею было комфортно, спокойно, все хорошо.       За ним было интересно наблюдать, его было интересно слушать. Манера, речь, токийский говор даже — все было особенным, запоминающимся. Его интонации и жестикуляция, его живая мимика, его талант к пародированию, так смешивший Цукки; то, как целостно он выглядит, рассказывая, дополняя слова жестами, а жесты — словами. Грамотно, изящно, грациозно.       И еще его лицо.       А что его лицо?       Проблема всех проблем и источник сердечных терзаний, в самом-то деле — и сколько Цукишима не отмечал для себя положительных (да и отрицательных) сторон Тецуро, всякая его мысль, совершая оборот по своей оси, тут же возвращалась к старту. И вот Кей снова — как тогда и как сейчас, — не может оторвать от него взгляд: почти сразу отлипает от окна, его перестают интересовать дождливая серость и снующие туда-сюда люди за огромным, почти до пола, окном, или мрачное ночное небо, проносящееся со скоростью движущегося по шоссе автомобиля. Хотя, по правде, не сказать, что Тецуро был уж совсем внеземным красавцем; может, кому-то он и вовсе мог показаться невзрачным (и это несмотря на его улыбку и высокий рост), неловким или неряшливым, когда он, наспех одевшись, запихивает свои домашние штаны в мартенсы, накидывает сверху пальто — одет как черт, короче, еще и растрепанный донельзя — и, тряся в воздухе смятыми купюрами, смахивает со лба челку, кричит: «Вернусь скоро! Я быстро!», а Кей, сложив руки на груди, прижимается плечом к дверному косяку и думает, что, кажется, он ему правда чертовски нравится. Даже больше. Плененный его очарованием, его заразительной безмятежностью и успокаивающим покровительством, Цукишима видел особую прелесть во всем, что касалось Куроо: в его редчайшей подторможенности, когда его не дозваться, в его угрюмом молчании, в его мгновенной способности концентрироваться на важном, в его многообещающих взглядах, в его привычке щелкать пальцами в знак подтверждения, мол, ну точно, именно так. Все, что он делал, что говорил, как реагировал на то или иное — от всего Цукки начинал приятно волноваться, от всего у него сердце было не на месте. Как он на него посмотрит, каким тоном обратится, как невзначай схватит его за руку и потащит за собой вниз по улице — и Цукки словно бы снова шестнадцать, он снова влюблен, осторожно и неуклюже, и все бы ничего, только вот в свои шестнадцать Кей ни о чем таком не думал, ни к кому ничего не испытывал и не собирался даже. Наверное, размяк со временем. Но ранее он бы и не подумал кем-то восхищаться и уж тем более любить; не стал бы засматриваться на чье-либо лицо, находить колдовскую притягательность в грубоватых на первый взгляд чертах, в ассиметричных карих глазах, в паре небольших родинок на шее, справа, между очерком нижней челюсти и ухом. А уж тем более не стал бы задерживать взгляд на руках, от которых теперь не мог его оторвать. Цукишима обожал руки. Ему нравилось смотреть на них: как кто-то держит телефон, держится за поручень в метро, рисует что-то в блокноте, поправляет задник обуви, разбавляет пластиковой трубочкой лед в холодном кофе. Притягивало взгляд то, как врезаются в кожу угловатые выступы костяшек, как прочерчиваются аккуратные линии сухожилий на тыльной стороне ладони, как сгибаются-разгибаются пальцы: длинные, худые, костлявые или же плотные, крепкие, бледные, смуглые, розоватые; любые, мужские, женские, неважно. Он всегда засматривался на чужие ладони-пальцы, свои тоже любил (пожалуй, единственное, что он вообще любил в себе) и неудивительно, что, стоило тогда Куроо положить руки на столик перед собой, как Кей тут же посмотрел на них, нервно закусив губу. Они тогда едва-едва разговорились. Тецуро ждал свои равиоли со шпинатом и чем-то там еще — он вообще кучу всего назаказывал, — но Кей только равиоли и запомнил почему-то; его черные растрепанные волосы были еще влажными, и Куроо, закинув ногу на ногу, болтал носком ботинка в воздухе, словно старшеклассница на свидании. Провисло минутное молчание, рассекаемое лишь гулом толпы вокруг, ритмичным перестукиванием приборов, перезвоном дверного колокольчика, из-за которого Кею всякий раз становилось не по себе, словно тонкий звук этот обманчив и ничего хорошего в себе не несет. Чуть отвернувшись, Куроо подпер подбородок кулаком, и выглядел он невозмутимым, что особенно остро ощущалось для Цукишимы, который как-то обмяк из-за его лукавого и, как ему показалось, насмешливого взгляда, который он поймал, прежде чем Тецуро уставился перед собой. Сгорая от неизвестного волнения — из-за встречи, из-за Куроо, из-за того, что он оказался не таким, каким Кей себе воображал, — Цукки неожиданно протянул руку и накрыл дрожащими пальцами запястье Куроо, отнимая его ладонь от лица. Совсем уже перестал что-либо соображать; пожалуй, так оно и было, только вот, очарованный его крупными костяшками, его шероховатой на вид кожей — гораздо темнее, чем цуккина лунная бледность, — ему только и оставалось, что поддаться инстинктам. Была у него эта черта: когда Кей переживал, ему нужно было занять руки, чтобы хоть как-нибудь унять в них дрожь, а потому он и протянул, наверное, пальцы к его пальцам, ведь Тецуро явно был не против. Аккуратно взяв его руку в свою, он медленно провел по ней ладонью, а Тецуро сразу повернулся к нему, вытянулся, словно Кей хиромант и сейчас по полосочкам на коже ему гадать будет. Медленно скользнув уголком согнутого пальца по тыльной стороне, Кей мазнул большим пальцем по его костяшкам, по смуглым фалангам. Двинулся дальше. Теплая плотная кожа, широкие запястья, на удивление, кстати, изящные и красивые: была в этой несуразности особая магия, особый шарм.       Куроо усмехнулся, вероятно, из-за того, как бережно Кей перевернул его ладонь, будто это не часть тела огромного молодого парня, а доисторическая ваза, на которую дыхнешь не так, и она развалится тут же.       Цукки нахмурился, сосредоточился. Надо же. Такая мягкая, большая и мягкая, но не грубая, не массивная, а вот такая. Он чуть наклонил голову, подумал.       Как бы сказать точнее?       Цукишима почти что обхватил ее целиком, а затем пробрался кончиками пальцев под белоснежную манжету, потащил ее вверх по запястью. У Цукки, например, сквозь тонкую прозрачную кожу, которая его всегда бесила, здесь отчетливо виднелись венки — синюшные и синюшно-зеленоватые, тончайшие переплетения, — но у Куроо их почти не было видно. Задрав рукав еще выше, Кей прошмыгнул было дальше, как Тецуро, еле вздрогнув из-за ледяного прикосновения, накрыл свободной ладонью его пальцы. Мгновенно опомнившись, Кей собрался было извиниться и отдернуть руку, но Тецуро уверенно держал ее в своей, внимательно смотрел ему в глаза — и ни тогда, ни сейчас Цукки не мог понять, почему Куроо так посмотрел на него, и что же такого особенного, таинственного было в его долгом взгляде. А еще он не мог понять, отчего же его собственное сердце сразу оказалось не на месте, начало отбивать совсем иной ритм: не то похоронный марш прежней подростковой нелюдимости и бунтарскому «никого не люблю», не то серенада вспорхнувшим вмиг чувствам. Кей откашлялся. Сквозь черноту салона пробивались крохотные огоньки: белые — на дисплее, красные — подсветка различных циферок, значков, всего такого, что было необходимо, собственно, для комфортного пользования машиной. Цукки не особо-то в это всматривался: так, глянул быстро, посмотрел на промелькнувший мимо дорожный указатель и снова, снова, снова на Куроо, его так и тянуло к нему проклятым магнитом, не унимающейся дрожью внутри. Стоило тому впредь коснуться Цукки, приобнять, там, или аккуратно провести пальцем по уголку его губ, стирая капельку джема, как у Кея тотчас все вверх дном.       И сейчас так же, когда он, снова начав отрывисто кашлять, спустился взглядом по плечам Куроо, ощущая необъяснимый внутренний подъем. Что-то вроде волнения: огромная бесформенная волна мигом окатила сердце, а затем сжала несчастную многострадальную мышцу так крепко, что даже вдох дался с непосильным трудом. — Простыл что ли? От его голоса Цукки вздрогнул так, будто неожиданно нажали на дверной звонок, и его оглушительное динь-дон отозвалось в груди учащенной тревогой, дрожащей опаской. Кей моргнул, напрягся. Выпадать из реальности с недавних пор стало для него своеобразной нормой — как и для любого человека, чьи мысли то и дело отправляются куда-то в потусторонний мир, к фантомным образам, к далеким мыслям, в чертов гребаный космос, — но возвращаться потом было странно. Словно одна твоя часть все еще бороздит бескрайние просторы, шуршит воспоминания, а вторая вот она, здесь; Цукки отнял кулак ото рта, посмотрел на запястье Куроо, что выглядывало из-под рукава свитера, и ответил тихо: — Нет. Тецуро не повернулся даже, только еле дернул головой, и обратился он будто к пространству перед собой. — А я тебе говорил, что одеваешься легко, хотя уже декабрь, — он умолк, объезжая притормозивший грузовик, после чего потом добавил, — продолжишь в том же духе, и я сам тебя одевать буду. Накуплю тебе кучу теплых вещей и наряжу в миллион слоев, как капусту. — Лучше бы ты дальше молчал. Тецуро улыбнулся и ничего не ответил. Ну вот и что с ним опять? Серьезно, как по щелчку пальца — оп, и снова режим заботливой мамочки, хотя он и не выключал его никогда, постоянно такой: Кей, одевайся по погоде! или Если простынешь, то звони мне, будто Цукишима сам о себе позаботиться не мог.       Но недавно он правда заболел, пролежал несколько дней с высокой температурой и, черт, надо же было этому случиться аккурат семнадцатого ноября. Да и ладно бы случиться, так Кей по дурости ляпнул ему об этом, а Куроо взял и притащился к нему домой; и вместо того, чтобы отпраздновать свой день рождения, он обзвонил друзей, извинился, сослался на Важные Дела Которые Надо Решить Прям Щас, остался у цуккиной кровати, будто тот немощный какой-то или что. Что значит не нужно? — хмурится, сует градусник ему под мышку, — я, значит, поеду с ними пиво пить и радоваться жизни, пока ты тут сопливишь? В итоге как все вышло: ближе к ночи Кею стало лучше, они вдвоем поели фруктовый тортик, за которым Тецуро сбегал в круглосуточный, вместо алкоголя — имбирный чай с лимоном; посмотрели какой-то фильм по телеку, который даже не с начала застали, а потом заснули в обнимку на тесном диване. Причем Куроо, предусмотрительно до этого напяливший маску, как-то быстро позабыл про всякую предосторожность и попросту укутал Цукки в плед, прижал к себе и все, говорит, спи давай. По правде, Кей и не думал, что такое может быть. Ну то есть, что о нем может кто-то так заботиться: причем не близкий человек, а тот, с кем он был знаком едва-едва, где-то с августа. И что кто-то может вмиг отменить ради него все свои планы, перекроить свой день, не раздумывая, не взвешивая всякие «за» и «против». Остальные такие всегда: ну, я подумаю или давай не сегодня — у всех ведь свой ритм, своя жизнь, свои приоритеты, — и потому Кей никогда ни от кого ничего не требовал, ничего не ожидал, сохранял бесстрастие по отношению ко всему. Чего толку-то, ожидать и мучиться? Надуманность и завышенные ожидания — предвестник конца, гарантия скорейшего разочарования, а потому лучше изначально ни на что не надеяться и самому никаких надежд не вселять. Простая философия жизни, в которой, как оказалось, Кей смог так легко усомниться. Поразительно даже, как незыблемая истина оказалась одновременно надежной и шаткой, как ты в нее безоговорочно веришь и тут же отрекаешься. Но — Цукки провел рукой по лицу, забрался пальцами под оправу и потер глаза, — отречься от нее было даже приятно, и прямо сейчас, находясь рядом с Куроо (как и в остальные разы, когда он находился рядом с Куроо), он был не против пересмотреть свои ориентиры, поддаться влиянию этого странного необъяснимого чувства, которым жил последнее время и которое было для него в новинку. Беспричинная встревоженность и легчайший трепет, словно дуновение ветра, словно краткое прикосновение чего-то извне, недоступного взору: какие бы безликие образы не возникали, когда Цукишима думал об этом, он всякий раз чувствовал все то же самое, то же самое.       Беглая мысль «Пожалуйста! Я так хочу побыть с ним еще немного!», из-за которой он задыхался, будто вот-вот разрыдается, если не скажет, блин, ну это вообще уже ни в какие ворота. А произнести вслух так и не решался, пусть и догадывался, что Тецуро хочет услышать что-то такое или хотя бы намек на что-то такое, хотя бы парочку вселяющих уверенность окольных слов. — Приехали. — А? Куроо кивнул в сторону окна. — Приехали, говорю, — и уже было потянулся к Цукки потрепать его по волосам (их привычный ритуал), как ему позвонили, — да черт, кому я нужен так поздно, а… Взял трубку, отвернулся. Кей не слушал его: не было привычки вникать в чужие разговоры, да и снова он в себя ушел, так и завис на одной точке, сминая в пальцах гладкую ткань ремня безопасности.       Наверное, Куроо не решался пересекать черту. Не сказать, чтобы кто-то из них вообще какую-либо черту проводил, но чувствовалась между ними некоторая дистанция; конечно, Тецуро то и дело на секундочку сокращал ее, беря Цукки за руку или как бы невзначай чуть крепче сжимая его в объятиях, или поправляя его пряди, то и дело убирая какие-нибудь из них за ухо, но не более того. Даже оставаясь друг у друга с ночевками, они спали в разных комнатах (за исключением того-единственного раза), и потому Кей не мог понять, кем они друг другу приходятся: и не знакомые, и не друзья, и уж тем более не любовники…хотя.       Не любовники?       Кей посмотрел на Тецуро: он, облокотившись на руль, забрался пальцами в волосы и, прикрыв глаза, молча слушал то, чего Цукишима не слышал, что его ушам и не предназначалось даже. В его голове заиграл вдруг какой-то попсовый трек — что-то из коллекции старшего брата, который, переехав в свое время в столицу, подсел неожиданно на «музыку с вечеринок», как он это называл, а державшийся особняком Кей, вырвавшись в Токио, так легко и опрометчиво влюбился.       Вот оно как.       Отстегнутый ремень скользнул по его груди с коротким шу-урх, и Кей слегка подался вперед.       Неужели он правда влюблен в Куроо?       Казалось, они с ним даже и не думали ни о чем таком: сошлись быстро, общались каждый день почти, старались проводить вместе выходные. Тецуро просто взял и вихрем ворвался в его будничную размеренность, и не сказать, что с его появлением Цукишиме стало как-то легче жить, но по крайней мере он начал чувствовать себя увереннее: знал ведь, что у него есть тот, кто поддержит его, кто будет с неподдельным интересом его слушать и кто с энтузиазмом примчится помогать, если Кей его робко об этом попросит. А ведь он и не думал даже, насколько он нуждается в таких простых мелочах: забота, внимание, пожелания спокойной ночи, тихое «не перетруждай себя, ты и так хорошо поработал» или задорное «смотри, что в автомате выцепил» (и протягивает Цукки брелочек с маленькой плюшевой лягушкой, который теперь болтается на его ключах). Не думал, что ему, собственно, и нужно это присутствие рядом; что нужны эти поглаживания по голове, эти объятия, в которых он тут же таял, забывал про всякое напряжение — рабочее, эмоциональное, — это ощущение безопасности, которое Цукки сам мог дать кому угодно, но, как оказалось, ему больше нравилось чувствовать его на себе.       Когда его сгребают теплыми крепкими руками, прижимают к себе, ерошат волосы подбородком и касаются щекой макушки, а Кей прикрывает глаза и думает насмешливо: неужели он всегда был такой латентной нюней? Все эти прикосновения, неоднозначные взгляды, которыми они пересекались то и дело, все такое; никаких сладких слов не звучало, никакие сентиментальные фразы и не думали формулироваться в голове, но периодически Цукишима ловил себя на том, что еще чуть-чуть — и он скажет что-нибудь такое. В груди сразу расцветает, тянется лозой проворное, терпкое чувство, на котором он постоянно сосредотачивался; не давал ему покоя этот блеклый отголосок чего-то там. То ускользающий, то заполоняющий собой все его естество; то существующий везде, то нигде; то простирающийся в бесконечность и рассеивающийся там, в незримых далях, то наточенным лезвием сосредотачивающийся на одной-единственной точке в его душе, в связанном с ней теле. Сейчас же Кей дышал им; все, казалось, было пропитано этим полым беспокойством. Оно значительно усилилось, как только Тецуро отвернулся от него с телефоном в руке, и постепенно перерастало в самую настоящую беспричинную панику, где всякая мысль, потеряв смысл, свелась к одному единственному импульсу: смутному, неясному, но бьющему точно в цель. Цукки протянул было пальцы к дверной ручке, но осекся, опустил ее; посмотрел снова на Тецуро (откинулся на спинку кресла, прикрыл глаза рукой, будто он пляже в солнечный день и забыл очки, вот и прячется), и его зазнобило. Он настолько распереживался — казалось, что, не сделай ничего сейчас, то не сделает уже никогда, — что вмиг забыл про все разумное; повинуясь собственным неясностям, вороху скомканных чувств и размазанному «хочу», он развернулся к Тецуро. Неведомой силой Цукишиму подтолкнуло к нему — словно кто-то и вправду взял и пихнул его затылок, мол, валяй, — и он приблизился к нему, бережно, почти не касаясь, повернул лицо Тецуро к себе. Давай завтра поговорим, ладно? — не ему адресованное и неизвестно, о чем это он вообще (и с кем) там разговаривал, но Кей услышал искаженный задористый голос — молодого парня, его ровесника наверное, — и это было единственное, что он понял, прежде чем коснулся губами губ Тецуро. Медленно, осторожно; на тот случай, если он вдруг оттолкнет его, оторопеет, скажет типа ты чего вообще? притормози! или вздумает делать вид, что ни на что до этого Цукишиме не намекал.       Ничего подобного.       Куроо тут же приоткрыл их, словно только и ждал этого, словно любая земная закономерность — его жизни и жизни Цукишимы — плавно подводила к этому моменту, интимному и долгожданному, и Кей, переняв его чувство, увереннее придвинулся к Тецуро, накрыл ладонью его колено. Отняв телефон от уха (отдаляющееся Эй? Куда пропал, Куроо???), Тецуро тыкнул по экрану и отложил мобилку (это он так говорил постоянно) куда подальше, сосредоточившись целиком на новом ощущении. Кей целовал его неловко, словно не знал, насколько далеко он может зайти, но разве они уже не зашли достаточно, чтобы двинуться чуть смелее?       Усмехнувшись, Куроо надавил ему на затылок и, прижав, толкнулся языком в его рот.       Такой мягкий.       Цукки весь такой мягкий, и держать его в руках, целовать его, касаться его языка и губ, было удовольствием высшего разряда, непостижимого здесь, в соизмеримых реалиях. Удовольствие это удваивалось еще из-за того, что Кей обычно казался таким недоступным, надменным, не любящим прикосновений, да и вообще выглядел так, словно не нашлось и не найдется никогда человека, способного к нему подступиться, растопить его ледяное бесчувственное сердечко, а теперь эта белокурая недотрога сама касается Тецуро, обнимает его за шею, прижимается к нему, чуть приподнявшись, приближаясь еще и еще.       Целуя все быстрее.       Касаясь все ненасытнее.       Так быстро заводится, так легко его свести с ума, оказывается. Всего-то сжать ладони на ляжках, лизнуть ему губы напоследок, а потом поцеловать пару раз в шею; вот и все. — И что это было? — с улыбкой спросил Куроо. — Ничего такого, — Цукки облизнул губы, — просто хотел почувствовать, какого это. Чтобы понимать, когда буду описывать поцелуй в следующий раз. Он пытался сохранять небрежное «а, пустяки», но выходило хреново: сердце бешено заходилось, а ладони похолодели от пота. Перед глазами все поплыло на миг, и потребовалось приложить достаточно усилий, чтобы сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь, и пусть это будут часы на дисплее. Тридцать две минуты первого. — А вот врать не нужно. Кей сложил руки на груди, а Тецуро приблизился к нему снова, тыкнул кончиком носа в его. — Удобно прикрываться этим, правда? И почти сразу новый поцелуй: нетерпеливый, прерывистый, будто оба только и желали этого весь вечер, желали этого всегда. Будто к этому все шло и этим же логически должна была завершиться их неясная фаза отношений, чтобы перебраться на следующий этап, уже более вразумительный. Донельзя известный сценарий. Первоначальная неловкость, скованность, нерешимость мгновенно меняются на их антонимы; пальцы путаются в волосах, руки собираются стащить одежду, но останавливаются, сминают ткань, цепляются за нее. Дышать тяжело и легкие саднит, но это терпимо. Рукам холодно, но внутри разгорается смутное желание, а губы горят от скользкого резкого прикосновения: от того, как их ловят зубами и покусывают, все сильнее и сильнее, пока Кей не начинает сдавленно стонать и хмуриться, отпихиваясь. Тецуро уже было отстранился, но потом чмокнул его снова, вязко и влажно, и только Цукишима вцепился в его руки, которыми он держал его лицо, как тут же отодвинулся совсем.       Да, это удобно, прикрываться этим.       Но бесполезно, когда не умеешь скрываться сам, да и по тебе все видно, к гадалке не ходи. — Эй, — Тецуро провел ладонью по его щеке, поднялся к виску и поправил цуккины очки, — могу я расценить это как приглашение к себе? Или как нечто большее? — Да ты бы и без него… Куроо сомкнул его губы, мягко надавил на них кончиками пальцев. — Да. Черт, никогда такого не было, никогда он так быстро не посылал собственную гордость, собственную сдержанность, собственную дальновидность. Цукишиме казалось, что он все держит под контролем, но получается, что ему лишь казалось, а кто в действительности правил балом, так это вот. Куроо-сан. Тот, кто целует поначалу неторопливо, но затем постепенно ускоряет движения, не теряя при этом плавности, размеренности: даже так ощущалась его привычная уверенность, его стойкое хладнокровие, его искренняя преданность. Он здесь, у него все хорошо и потому Цукки, несмотря на неразбериху с самим собой, не особо-то паниковал: ни тогда, внизу, ни сейчас, когда они, едва переступив порог дома, заново вцепились друг к друга снова.       Жадно, остервенело, поспешно.       Куроо подхватил его под талию и прижал к себе, а Кей, инстинктивно попятившись, схватился за него, обнял за шею. Цепляясь за широкие плечи под черной курткой, как за свое единственное спасение, Цукишима понял вдруг — отдаленно, смазано, с прерывистом вздохом, — что с Тецуро он по определению не может паниковать, ведь он такой решительный, такой привлекательный, надежный, быть рядом с ним уже роскошь. — Блин, подожди, п-подожди, — Кей пытался вставить хоть слово, попутно стягивая с себя пальто, в котором до одури было жарко, а Куроо все не отстранялся от него, все мучил его губы, — К-Куроо, стоп! Притормози! Он даже задрал голову, избегая соприкосновения с лицом Тецуро, но тогда он, скользнув влажными губами по белой шее, отозвался с обидой: — Вот что ты за человек такой, сам начинаешь, а потом обламываешь. — Дай хоть подышать и пальто снять. А Куроо пропустил его слова мимо ушей: — Я ведь ждал этого, знаешь, еще с того момента, как ты тогда в кафе мою руку разглядывал, — он заговорил быстрее обычного, словно ему выпал лишь один шанс объясниться и несколько секунд на все про все, — ты так долго сжимал ее, что я подумал: ого, неужели он это серьезно, ведь ты тогда выглядел таким оживленным, таким…ах, черт. Он стащил с себя куртку, кинул ее на пол и потянул Кея за собой вглубь дома, будто это была его территория, а не чужая, и вот эта его способность стремительно адаптироваться к обстановке и обстоятельствам восхищала так же, как его размеренные жесты, как его дружественный тон, его терпеливость и нетерпение одновременно. — За тобой очень интересно наблюдать, когда ты смотришь на то, что тебе нравится. — Куроо застыл с ним посредине гостиной и держал его так, будто они танцевать сейчас будут; вот и замерли, пока не прозвучит первый такт. — Или когда говоришь о том, к чему у тебя душа лежит. У тебя глаза загораются сразу, хотя обычно ты такой бесстрастный, безучастный, хмыкаешь еще так, словно тебя не интересует ничего. Ну или интересует, но не настолько, чтобы увлекаться как-то. Кей нервничал, кусая губы; рой мыслей не давал ему покоя, но он едва ли мог выудить из этого переполоха что-либо внятное. Это ведь нормально, что все происходит так стремительно? Это у всех так? Хотя какое ему дело до всех-то, с чего это Цукишиме стало интересно, как это оно там у остальных происходит… — И это ты меня знаешь четыре месяца, а я… — Куроо кивнул в сторону, и Кей перехватил его жест, посмотрел туда, куда он указал, — я знаю тебя где-то два года. Даже больше, может. Ах, ну да, с этого и надо было начинать. Кей уже и забыл, что познакомились-то они из-за якобы таланта Цукишимы, к которому он никогда не относился всерьез, как, пожалуй, не относился всерьез ни к чему из того, за что когда-либо брался. Потому, наверное, до сих пор так и не определился, чего он от этой жизни хочет и чего полезного он сам хочет в нее привнести; чем он может дополнить и без того перегруженную реальность, в которой его угораздило однажды появиться. — Ты ведь знаешь, что я давно читаю твои новеллы, — продолжал Куроо, усаживаясь с Цукки на диван, на тот самый, на котором они заснули в обнимку пару недель назад, — а для меня это все равно, что знать тебя лично. Вернее знать то, что другим ты обычно не можешь рассказать. Поэтому это как… Он провел пальцем по его губам, слегка надавил на них. — … это как знать чуточку больше. Цукишима посмотрел еще раз на свой ноутбук, который он оставил раскрытым на столе, и беспорядок с ним по соседству: горстка фантиков, задвинутые к подоконнику книги, одна из них раскрыта, с потрепанной бледно-розовой закладкой посередине, ну и грязные кружки рядом, куда без них. Две маленькие, кофейные, единственные уцелевшие после переезда, и одна из-под чая, такая большая, что он никогда из нее не допивал, а когда Куроо оставался у него, то всегда забирал ее себе. Касательно новелл и всего прочего: Куроо называл это творчеством, которым восхищался так же, как мог восхищаться, например, каким-нибудь шедевром искусства или ценной реликвией (будь он ценителем), и злился, стоило Цукки отмахнуться, мол, ерунда это все. «А вот и нет, не ерунда совсем! Это полноценная работа, которую ты делаешь превосходно, ясно тебе?» — и сидит обычно такой нахмуренный, будто ребенок, у которого конфету отобрали. Как оказалось, ему пришлись по душе те небольшие рассказы цуккиного сочинения, которые он то и дело защищал от самого Кея: это не «рассказики»!; тебе нужно поверить в свои силы!; ты правда можешь заниматься этим всерьез! Тецуро был не первым и не вторым, кто говорил подобное, а Цукишима не мог найти в себе силы сказать ему, что он, по сути, и не собирается становиться писателем. Ему это просто нравилось — и ничего больше, никакой мысли о том, чтобы вплотную засесть за все это, чтобы сделать делом всей своей жизни. Остальным (да и Куроо тоже) он так и отвечал, мол, ну это мое хобби: на всякий восторженный отклик, на каждое «ого-о, как здорово получается», на каждое «ты должен заниматься этим профессионально», на все.       Это льстило, конечно же. И делало счастливым немного.       Ну то есть: когда появляется толика уверенности вроде «я делаю это не зря» или «хорошо, что у меня есть способности в этом», то как тут не сделаться счастливым. Это мотивирует. Дает какие-то стимулы. Дает гарантии того, что ты не так уж и безнадежен, как думаешь о себе, что и у тебя есть какие-то таланты; шансы, в конце концов, отдать литературе всего себя, если вдруг не пойдет с чем-то другим. Он рассуждал так: я не хочу заниматься этим профессионально, но если что, то пусть лучше будет такой вариант, чем полный ноль. Цукки знал, что ему не хватит терпения, не хватит усидчивости. По его мнению, престиж профессии писателя заключался именно в усердии и максимальной сосредоточенности, а потому ему не хотелось менять свои привычные ненавязчивые настроения, свои пустяковые «а, почему и нет» на что-то эдакое. Ну или он думал, что не справится, что его фантазия и способности выдохнутся раньше, чем он это осознает, или прежде чем он вообще что-либо толковое сочинит; или же его попросту пугала вероятность того, что, метнись все в другую сторону, пойди что не так, сломайся механизм вдохновения и логики, как тут же любимое хобби перестанет приносить удовольствие, а вместо этого — страх, ненависть, отчаяние, злость. В свои двадцать два он до сих пор имел смутные представления о своем будущем — и так странно, что это был тот же Цукишима, который, будучи моложе, постоянно просчитывал все наперед: все варианты решений, все исходы событий. Необъяснимо, но куда-то подевалась его дальновидность; или же его все устраивало настолько, что он не чувствовал такого уж дискомфорта. Колледж, стажировка, подработка в книжном — ему всегда было чем заняться, а когда оставалось время, то он сразу же уходил в чтиво, свое или чужое.       Не сказать, по правде, что он так уж любил читать: никогда за ним не наблюдалось подобного пристрастия, да и получилось все как-то случайно, ведь он до сих пор даже не имел какого-то определенного предпочтения по жанрам. Его критерии были просты: слог и сюжет, а о чем и как — дело десятое. Многослойность или мудреность необязательна, но важно что-то извлечь из этого, что-то полезное для себя, да и чтобы голова пустой не оставалась, мол, прочитал и забыл. Иными словами, Кей читал то, в чем мог найти ответы на собственные вопросы, а если брался написать что-то сам, то, меняя роль, старался донести полученный опыт до остальных, только теперь уже сквозь призму своих мыслей, своих чувств. Что-то вроде бесконечной эстафеты через столетия, поколения, языковые барьеры и национальности: цикличная, стабильная, непрерывная, она будет продолжаться, протягиваться невидимой лентой, пока человечество будет существовать и способно будет связывать мысли разумно, облекая свою душу, свои знания, свои эмоции в словесные формы, бессмертные и актуальные. Кто знает, может и Цукки удастся затронуть чье-то сердце, неосторожно и неосознанно перевернуть чей-то мир, как его собственный переворачивался несколько раз, и что если не сегодня, не завтра и даже не через двадцать лет, то когда-нибудь он сможет это сделать, поняв наконец, что все было не зря. Что это не глупости, может, и что Куроо был прав, когда говорил ему, что Кею хотя бы посредством своих текстов стоит попытаться преодолеть себя, приобрести уверенность в себе с каждой новой страницей, полюбить и принять свое естество с каждым напечатанным словом. Ведь, утверждал он, это твое зеркало, твоя истина, твое откровение, твоя попытка сбежать от мира внешнего и внутреннего: от того, что тревожит, пугает, отталкивает, а потому то, что ты делаешь, объединяет тебя с каждым, кто испытывает нечто подобное, кто так же, как и ты, хочет найти утешение в чужой истории, обратиться к тебе за советом, как ты обращаешься к кому-то еще, когда открываешь новую книгу и втягиваешься в происходящее с первых же слов. Связь, сильнее родственной, ярче и целостнее жизни — и это прекрасно, мол, а разве ты так не считаешь? Разве это не есть вдохновение? — Тебя что-то беспокоит? Вопрос прозвучал так внезапно, что Кей не осознал его первоначальную суть; не осознал он и того, что его вообще произнесли вслух. Ему внезапно захотелось выпить чего-нибудь холодного, взять и залить горло ледяной водой или чаем, чтобы хоть так добраться до полыхающего изнутри волнения, чтобы хоть так его приглушить. — Нет, — в довесок к отрицанию он мотнул головой, если Тецуро не поверит его словам, — не беспокоит ничего, я в порядке. Куроо приподнял его лицо; что-то в нем переметнулось, и он даже пришел в себя немного, перестал вдавливать Цукишиму в диван, оттягивая ему ворот рубашки и пытаясь укусить в ключицу. — Да ну? — Угу. — Да ну врешь. Нахмурившись, Цукишима попытался отвести взгляд, но Тецуро держал его за щеки так, что только ему в глаза и оставалось смотреть. Ясные, озорные, цепкие; в них моментом рассеялась та дымчатая пелена, которую Цукки подметил ранее, и смотрел Тецуро на него так же, как и всегда, когда не думал брать его — а если и думал, то очень хорошо это скрывал. — Не вру! Он знал, что Куроо нравилось так забавляться; одна из слабостей Цукишимы заключалась в его взвинченности, в его мгновенно вспыхивающей раздражительности, а потому Тецуро находил особо изощренное удовольствие в том, чтобы раззадорить его, разозлить слегка. Немного совсем, самую-самую малость, чтобы, если Кей взаправду и серьезно обидится, можно было загладить свою вину объятиями или парой клубничных пирожных. Что самое интересное — Кей все это прекрасно понимал, но продолжал при этом поддаваться манипуляциям, продолжал играть по его правилам, и этому послушанию, этому бескомпромиссному повиновению не было никакого оправдания. — Если не хочешь, то можешь не говорить сейчас, — Куроо снова заговорил серьезно, даже как-то слишком, и таким тоном еще, каким он отвечал на звонки с работы или когда он сам по работе созванивался с кем-либо, — но мне врать не нужно. И себе тоже, Кей, в первую очередь себе.       Снова это чувство.       Горло стиснуло, тело дернулось вдруг — Цукки и правда подался вперед, однако тут же застыл, — а рот так и остался приоткрытым. Внутри, теперь у живота, заискрилось такое ясное, словно вспышка света, желание рассказать ему все-все; взять вот так за руку, крепко сжать ее, прижать к своей груди на манер каких-нибудь возлюбленных из любовных мелодрам, однако Кей сам не знал, как ему сказать все это, да и что вообще он мог ему сказать, а потому беглое желание так же стремительно угасло в нем, рассыпалось подобно уголькам, что при падении разбрасывают крохотные рыжие искры, прежде чем потухнуть навсегда. Но без последствий не обошлось: Цукишима заметно расчувствовался, размяк, и до того было странно видеть его таким, что Тецуро замер на миг, не решаясь пошевелиться; он даже показался слегка напуганным. — Спасибо, — тихо произнес Цукки, скользнув щекой по его ладони, и повернулся так, чтобы поцеловать ее, — пока ты не сказал этого, я даже как-то не задумывался… — О чем? — О том, что для меня когда-нибудь будет иметь значение то, что обо мне кто-то беспокоится. Прежде Цукишима не знал, что это такое: эта ласка, эта чуткость в глазах напротив, эта нежная, полная любви улыбка. Он не привык заботиться о ком-то и кого-то ценить — да и себя-то ни во что не ставил, если уж начистоту, — и потому так растерялся сейчас, не совсем понимая, как ему реагировать на неожиданно свалившееся благословение; как ему вообще реагировать на то, что Тецуро вмиг стал так близок, даже слишком, черт возьми. Цукки еще столькому предстоит научиться, столько предстоит узнать. Со своей низкой самооценкой и завышенными требованиями к самому себе, он не видел дальше собственного носа, не чувствовал почти ничего, кроме плотно укоренившейся в нем отстраненности, отвлеченности от всего «нормального»: от всяких возвышенных чувств, от привязанности, любви, готовности примчаться на помощь и так далее. Такой никчемный аскетизм: до этого Кей уверял себя, что ему ничего из этого не нужно, что он всего-то не хочет стать разочарованием и разочаровываться сам. Чувство мерзкое, тягучее, мрачное и сродни оно тем наивным мыслям, словно бы Цукки появился на свет для чего-то великого, грандиозного, невероятного; для того, чтобы свести этот мир с ума.       С самого детства ему казалось, что на него возложена невероятная ответственность, столько ожиданий, столько грез, а он — вот незадача — оказался на редкость не впечатлительным; ему все как-то не было ни до чего дела, а если и было, то не все дела он до конца доводил, и от того, что его ничего особо не интересовало, он чувствовал себя виноватым, хотя учиться чему-то ему нравилось, только и всего. — Ну а как о тебе не заботиться? — Куроо дотронулся до светлой челки, убрал ее набок и поцеловал бледный холодный лоб, — раз уж ты так себя не любишь, то и любить тебя нужно за двоих. — Что ты сказал? Наклон головы, вопрошающий взгляд, будто Кей спросил что-то настолько очевидное, что такое и объяснять как-то странно, мол, и так ведь известно. Тецуро осторожно повторил: — Что я люблю тебя. — И д-давно? Тупее реакции не придумаешь, но Цукишима так разволновался, что даже заикаться начал. Наверняка, встреть шестнадцатилетний Кей Кея нынешнего, то с удовольствием бы проехался по тому, какой он слабовольный, разнеженный, неловкий, распустил тут сопли, еще и заикой стал, надо же, какой отстой! И это я в будущем? А можно переиграть? Хорошо только, что Тецуро бы и в голову не пришло говорить ничего подобного; он лишь нахмурился, а потом такой: — Поверишь, если скажу, что уже года два как? Правда, то был не совсем ты, но… — Ах, вот оно что. Цукки выглядел рассеянным, расстроенным, а почувствовал себя настолько паршиво, что, доберись сейчас его пальцы до клавиатуры, как он без продыху бы настрочил страниц пятьсот о том, как его терзают душевные муки, как не дают ему покоя неосознанные страхи, как корежит сердце уродливая паника, смакуя каждый миллиметр его несчастного естества и постепенно пожирающая его изнутри. Картинка в глазах заискрилась, начала подрагивать, а в груди постепенно ширился ужас, готовый вот-вот ударить его с размаху. Цукишиме стало тошно от той мысли, что интерес Куроо проявил не к нему самому, а к тому образу, который он создавал посредством своих литературных фантазий, своей способностью слагать слоги, которую остальные почему-то считали чем-то непостижимым, недоступным, а для Цукки — обычное дело. Хотя и до этого Кею было сложно представить, чтобы он мог заинтересовать кого-то не чем-то конкретным, а тем, кем он был на самом деле, кого он из себя представлял. Раньше (да и сейчас тоже) он привлекал внимание разве что высоким ростом: девчонки за ним со средней школы бегали, говорили еще, что он такой крутой и взрослый; им нравилось, как он смотрит на них с легким презрением, с холодной сдержанностью, чуть вздернув нос. Стоит ему заговорить с ними, как они тут же плыли, краснели, начинали мяться порой — «Ого, а ведь он такой неприступный!» — и Цукки забавляло, что чаще всего это были те же самые симпатичные крутышки, на которых западали какие-нибудь мажоры, хотя не сказать, что в его средней и старшей школах вообще кто-то был похож на мажора или около того.       Но факт был фактом: им нравился образ — внешность, рост, хладнокровие, взгляд сверху вниз, вежливое «спасибо, не хочу» в ответ на предложение пообедать вместе, — но едва ли они с таким же пылом отнеслись к его увлечениям и уж точно бы не потащились с ним на открытие какой-нибудь естественнонаучной или исторической выставки, которые Кей время от времени посещал в одиночестве. И Куроо тоже, наверное… Кей посмотрел на него, словно собрался спросить его об этом. Неужели Тецуро так быстро привязывается ко всем, кто делает то, что ему нравится? А этот дурак любовь тут разыгрывает, навыдумывал себе всякого, ломает комедию, королева драмы. И осознал вдогонку еще, что они по-прежнему с Тецуро оставались незнакомцами, что ничего толком друг о друге так и не рассказали, не делились ничем сокровенным, обходились как-то без этого. Может, он слишком торопит события? Снова накручивает? Или Куроо заблуждается? — Эй, ну ты чего поник опять? — Куроо поцеловал его в губы и потом еще, когда Цукки инстинктивно прижался к нему, — даже не говоришь мне ничего. — Ну… — Ну? Цукишима опустил взгляд; сейчас вот ляпнет глупость и будет стыдно. Но да ладно уже, и без того далеко зашли — и уж пусть лучше сейчас расставить все точки, чем дальше себя мучить, пытаться поймать то, что тебе и не предназначено вовсе. — Не знаю, как сказать, — и тут же продолжил, едва Куроо сделал вдох, — да-да, сейчас ты такой: «как есть!», а я не знаю…ну не знаю я. Не знаю. Не хочу об этом, давай закроем тему? Я не хочу об этом говорить, Куроо. Его голос дрогнул, и чем больше Кей говорил, тем явственнее понимал, что еще шаг — и он сорвется в пропасть, в самую бездну самых потаенных, давних страхов, где сгинет без следа и никогда оттуда не вернется. — Посмотри на меня. Тецуро поднял его подбородок, сжал несильно. Кей прикрыл глаза; все-таки, под его внимательным, проницательным взглядом говорить было еще сложнее. — Не хочу. Тяжело выдохнув, Куроо отпустил его лицо и, подтянув Цукишиму к себе, опустился вместе с ним на диван. Капризный ребенок, вот кем был Кей: то ему не нравится, это ему не так; ходит вечно недовольный, угрюмый, отмалчивается, весь в себе, витает в своих облачках, но зато когда улыбается — не усмехается с сарказмом типа да что ты, да неправда, — а улыбается, тепло и искреннее, то Куроо делается таким счастливым, таким влюбленным, что уже становится неважным, как сильно порой его подбешивает цуккино притворство, а еще его тон с издевкой, ледяной равнодушный взгляд, привычка сбрасывать звонки и мрачное «утро», которым он огрызался вместо нормального пожелания доброго утра, потому что в Сендае, откуда он был родом, так походу никогда не говорили. Странно, наверное, но за непростой, а временами невыносимый характер, Куроо и полюбил Цукишиму. Он был уверен: все это лишь защитный механизм, а не данность, и за его плотной стальной ширмой скрывается мягкая, отзывчивая, донельзя чувствительная, а отчасти может даже наивная душа. Но как бы то ни было, Цукки делали Цукки и его редкие, но меткие упреки, и его грубая прямота, его упрямство, порой безрассудное и нелогичное; его раздражительность, его истерики, когда он яро доказывал Тецуро, что «ничего у него не получается», а потом злился на его аргументы в пользу обратного.       Когда он был рассержен или в гневе, Куроо хотелось его поцеловать; когда он был расстроен — успокоить, когда он был счастлив — сделать еще счастливее. Ему хотелось все для него сделать и на все он был ради него готов, потому что ни с кем Тецуро не испытывал ничего подобного. Не испытывал такой жгучей злобы, когда они, ссорясь, переходили на крик; не испытывал такого испепеляющего раскаяния потом, когда извиняюще касался щеки Цукки и понимал, что он уже не злится, пусть и дуется; не испытывал такой искрометной нежности, когда незаметно по утрам пробирался к нему в комнату и, садясь у его кровати, опускал голову на самый ее краешек, поворачивал ее и смотрел, как Кей спит. Цукишиме необязательно было целовать его сегодня; Куроо бы и без того ему признался. Он просто хотел дать ему время: понимал ведь, что Цукки надо привыкнуть, что он из другого теста, и не может, как Тецуро, с такой легкостью маневрировать между людьми и событиями. К новому он привыкал долго и с трудом, а потому спугнуть его было легко, а зная еще, каким Кей может быть ранимым, как его порой крепко может зацепить неосторожно брошенное слово, так и вовсе оставалось запастись терпением, выжидать момент, ну или плавно подводить к нему.       Куроо никуда не спешил.       Цукки был ему родной душой — что на текстовых страницах, что воочию, — и отпускать его он в любом случае никуда не собирался.       Мягко взъерошив волосы Цукишимы, Тецуро прикрыл глаза; он уткнулся носом ему в макушку и вдохнул сандаловый запах светлых прядей, которые при дневном свете, если смотреть под определенным углом, искрятся золотом, бликуют теплым подрагивающим свечением. — Не хочешь - не надо, — прошептал Тецуро, ощутив, как Кей напряг плечи, — но я люблю тебя, и это факт. Цукишима резко поднялся; да так, что сразу замерцали звездочки в глазах, все потемнело, лихорадочно запульсировало, и пришлось зажмуриться, претерпевая к тому же омерзительный звон в ушах. Когда все прошло, он поцеловал подбородок Куроо, а тот улыбнулся, расслабился; уже показалось, что Цукишима сейчас взорвется, но видимо все в порядке. Кей ведь закипал по щелчку пальца — и если с остальными сдерживал себя, редко когда и на кого повышая голос, то с Тецуро не церемонился. Можно ли считать это за особую степень доверия между ними? — Куроо, раздражаешь. — И чем на этот раз? Секунду они в тупую рассматривали друг друга, а затем синхронно рассмеялись. Им явно пришлось по душе, что, несмотря на значительные различия, вдвоем они оставались на одной волне, которая так и уводила их в океан неизведанных чувств: подальше от остальных, поближе друг к другу, еще ближе, еще и еще. Цукишима тыкнул пальцем ему в лоб. — Тем, что не мог этого раньше сказать. Куроо приподнял голову, провел кончиком носа по его запястью. — А надо было? Мне казалось, по мне и так все видно… — Да я экстрасенс что ли, по-твоему? И нихрена по тебе не видно было! — Кей разошелся, — и мало ли с кем ты там еще сюсюкаешься! — Опа, — Тецуро обнял его за талию, — а вот и первая сцена ревности. Цукишима оттолкнул его, пихнул пятерней лицо. — Да пошел ты, — огрызнулся он, но Куроо это даже не задело, потому что уж слишком у того был веселый взгляд, — твое признание самое отстойное, которое только можно произнести. — Я знаю, Кей. — Пониженный тон, почти что перешедший на шепот. — Поэтому я рад, что ты признался первым, когда поцеловал меня. Цукки провел губами по его щеке, спустился к губам Тецуро. — Все равно ты отстойный. — А других слов не знаешь? — он дернул его рубашку, потащил ее вверх по спине, — надо же, так красиво пишешь, а словарный запас три слова всего. — Заткнись. — О, уже четыре.       Сводило с ума.       Цукки, его ухмылка, его вмиг раскрывшаяся эмоциональность.       Его чувственность, его растерянность, его дерзость.       Он был готов разрыдаться, а теперь вновь насмехался; он не находил себе места от смущения и неловкости, а сейчас целовал Куроо с такой жадностью, что только и успевай ему отвечать. Такой ревнивый, прямолинейный, дерзкий и тут же — тихий, сомневающийся в себе, аккуратно подбирающий слова.       Куроо любил его, он его обожал: за то, что он был таким непредсказуемым, таким многогранным, готовый целиком посвятить себя собственным чувствам прямо сейчас, когда, вскидывая голову, оголял шею, к которой Тецуро тут же спускался, тут же целовал ее, кусал, скользил языком по теплой коже. Его нервозность превращалась в бесноватое вожделение, а злобный пыл таял на бледных щеках, проступал нежно-розовым румянцем; чувствительность Цукки побуждала, если честно, отвратительное животное желание хорошенько его оттрахать — да так, чтобы он голос сорвал, чтобы стер себе колени в кровь, чтобы забыл собственное имя, чтобы плакал от того, насколько ему самому все это нравится, — но в то же время она казалась такой трогательной, так и подмывало понежничать с Кеем, аккуратно его касаться и медленно, очень медленно целовать, пробуя на вкус его обострившееся нетерпение. Куроо до сих пор слабо верилось в то, что все это происходит с ним на самом деле; что он не плод чьего-то воображения и не про него сейчас сочиняют историю, где он всего лишь безвольная марионетка, сосуд для чужих чувств, а действительно рядом с Цукки, целует его горячие губы, расстегивает ему рубашку. Краем глаза он проследил за собственными руками — беглое движение вдоль ряда пуговиц, а затем уверенное скольжение под тонкой полосатой тканью — и подумал: ну ничего себе, вот это он счастливчик. Цукишима подпустил его к себе, полюбил его, начал ему доверять, да так быстро причем, что Тецуро начинало казаться, словно они уже с ним встречались где-то прежде, в другой жизни, может, или в параллельной вселенной; могли быть одноклассниками или учиться в разных школах, но видеться периодически. И не составляло труда представить, как они, будучи старшеклассниками, жмутся по углам, целуют друг друга неуклюже в губы и совершенно не думают о том, как с каждым днем груз ответственности на их плечах становится все тяжелее, а ветер в голове — крепче.       Забавная мысль.       Или он прочитал это где-то? Спроецировал на себя чужой сюжетный ход — скорее всего, даже цуккин, — и может, не с ним это он уединялся в опустевших коридорах, не его Цукишима держал за талию, приближал к себе? Хотя плевать: ревновать Кея к его прошлому (если такое правда было) Тецуро не собирался, ему не было никакого дела до того, к кому мог обращаться Цукки в своих работах, кому мог заочно признаваться в любви, с кем пытался вернуть утраченное время, похеренную возможность поговорить. Этим-то он и цеплял. Своей искренностью. Кто видел Цукишиму обычно и не знал о нем ровным счетом ни-че-го, едва ли смог представить, что он, такой немногословный, бескомпромиссный, бесчувственный с виду, на самом деле полон тревог и переживаний. Он попросту не показывал этого, ни о чем таком не говорил и даже не заикался о подобном; единственный способ самовыражения для него был открытый пустой документ, которому он мог поведать все, что его беспокоит. Сказать, что вертится в голове и что хотелось бы сказать кому-нибудь еще, но нельзя: нечто такое сокровенное, далекое, недосягаемое настолько, что едва ли даже сам рискнешь прикасаться к этому. Едва ли протянешь пальцы к обратной стороне собственной души: той самой, полной сожалений и печалей, которые мозг блокирует, не позволяет проанализировать напрямую, потому что, сделай это, как тут же сойдешь с ума от горя. Куроо видел это, потому что сам чувствовал что-то такое; может, не так глубоко и детализировано, но достаточно, чтобы расчувствоваться. Ему было невдомек, о чем таком Цукишима мог так переживать, что безжалостно грызло его изнутри день ото дня, но скорее это было что-то вроде запоздалой потребности в любви. Цукишима был из тех, кто никого к себе не подпускал, кто не бегал по свиданкам и кто, если у него и были друзья, даже к ним относился с каким-нибудь снисходительным пренебрежением в духе «ладно, можешь со мной потусоваться, только не беси меня». Он был настолько зациклен на собственном эго, что едва ли замечал происходящее вокруг, а потому и получалось, что, стоило ему осознать себя частью социума, стоило понять, что ему надо бы как-нибудь в него вливаться, то он сразу же нашел утешение в побеге от внешнего мира, от этих обязательств. Цукки взрослел, Цукки менялся, Цукки больше не мог топтаться на месте — подобные перемены происходят с каждым, и едва ли он стал исключением. К тому же он говорил, что переехал: тоже серьезное потрясение, тем более перебраться не куда-то там, а в шумное токийское столпотворение, где нет секунды даже воздуха глотнуть, не то что свои мысли в порядок привести, понять, чего ты хочешь и как тебе комфортно себя чувствовать. Так больше не могло продолжаться — может, он думал как-то так. Но скорее всего, он попросту устал от самого себя, а тут и Куроо появился в его жизни. Не сказать, конечно, что он это специально; что он целенаправленно собирался лично узнать автора своих любимых новелл, но раз уж так получилось, раз уж судьба решила столкнуть их лбами, то…то тогда Тецуро, кажется, начинает верить во что-то всевышнее?       Он усмехнулся, отстранил от себя Цукки.       Его лицо сейчас — подлинный шедевр искусства: пунцовые щеки, заалевшие губы; золотистые глаза полуприкрыты и полны томного удовольствия, такого глубинного, таинственного, как и его сложная душа, что таила в себе миллион опасностей, радостей и бедствий. Выражение расслабленное, любовное: ему и слов не нужно было, чтобы сказать, как сильно и безумно он привязан к Тецуро, потому что Тецуро видел это сам. Это так мило. И так воодушевляет, что он проделал такой длинный путь в одиночку, что он смог так измениться, позволить себе наконец расслабиться, почувствовать себя счастливым, любимым, нужным кому-то. Как долго он избегал этого? Тецуро стащил совсем одежду с его плеч, приподнял ему подбородок, посмотрел в глаза: вероятно, достаточно долго, чтобы сейчас так быстро сдаться, прыгнуть с головой в огонь, перестать страшиться чего-то неизвестного, недоступного ему ранее; открыть, наконец, себя настоящего. Куроо гордился им. И чувствовал себя так, словно бы он долгие годы сопровождал его, вселял в него уверенность, вдохновлял на что-то такое; и пусть так оно не было, но думать об этом было приятно, да и в конце концов, это не было такой уж ложью. — К-Куроо? — Что такое? Вдвоем они вновь уселись на диване. Цукки дернул его за рукав свитера. — Я хочу его снять, — говорит, — тебе же жарко в нем. — Только поэтому? Ухмылка, беглая мысль, которую Тецуро тут же забыл. Он приблизился к Кею, поцеловал его голое плечо. — Н-не только, придурок. И еще, — он дотронулся до его шеи, оттянул вниз черный высокий воротник, — он мне мешает. Чтобы поцеловать. И почему он так стесняется своих желаний? Тецуро бы спросил его об этом, но не хотелось; пододвинувшись к нему, он задрал слегка голову. — Ну хорошо, снимай. — И приподнял руки, а когда Цукишима схватился за шерстяной край, то приблизился к самому его уху, прошептал: — Только в следующий раз сразу делай это. Не нужно спрашивать разрешения. Хмыкнув, Кей забрался к нему на колени и убрал растрепавшуюся челку Куроо назад, поцеловал влажный лоб. В своих работах ему нравилось затрагивать чувственную сторону отношений: удивительно, конечно, что это был тот же человек, который чувств никаких ни к кому никогда не испытывал, но как раз-таки поэтому он проваливался во все это, наблюдая как бы издалека. Он опасался раскрываться перед кем-то, доверять кому-то, любить и оставаться преданным, но его приводили в восторг отношения людей, которых он никогда не встретит, да и которые не существуют вовсе. Плод его воображения. Воплощение его мыслей, чувств, эмоций; несуществующий опыт, гипотетическая горечь поражений и сладкая победа, которые он видел вокруг себя и пропускал через собственное сердце как свое личное. Люди, слова, места, события, каждый жизненный этап — все взаимосвязанно на том самом метафизическом уровне, куда нет доступа бренному телу, но куда можно отправиться мысленно.       Скопление галактик, миллионы и миллиарды километров.       Столетия и тысячелетия историй.       Сегодняшний мир, куча людей, а ты один в нем.       Что привело к этому? Что сделало тебя таким? Почему ты — это ты?       Подобные вопросы — скука смертная, но рассуждать интересно, когда есть настроение, да и тянет порой задуматься о чем-то таком полномасштабном, но только лишь на краткую секунду, задать вопрос, и тут же забыть. Не вдаваться в подробности; вдашься — проиграешь. Самому себе, наверное. Или чему-то, о чем Цукки знать не хотелось.       Переживая теперь душой и телом все то же самое, что переживали его персонажи, Кей чувствовал себя неопределенно. Будто его судьба ему и не принадлежала вовсе, будто он дышит и мыслит по чьему-либо капризу, и неизвестно, куда этот каприз приведет: будет ли он счастлив впредь или же его в следующий момент скинут с воздушного пьедестала, низвергнут и тут же позабудут, тут же он перестанет что-либо значить, обесценится, уйдет в тень истории, к которой никто никогда больше не вернется. А он так и останется пробираться наощупь в темноте, попытается устоять на наклонной плоскости, с которой все равно скатится, вернется в изначальную точку, с которой когда-то начинал. Вернется туда, откуда пришел: снова один, снова разбитое сердце, снова его щемит и мучает миллион отголосков прежних печали, отчаяния и злобы, и Цукки так не хотел этого, так не хотел больше пробираться сквозь колючие ветки в одиночестве и делать вид, что ему все по плечу, что он сам со всем прекрасно справится. Вцепившись в плечи Куроо, он обнял его так крепко, что тот даже хрипнул от неожиданности; накрыв ладонями поясницу Кея, он ласково провел правой вдоль его спины, поднялся-спустился, и так несколько раз. — Если сравнивать тебя еще год-полгода назад и сравнивать сейчас, то ты значительно изменился, ты знал об этом? Цукишима молчал, прикрыв глаза. Его страх обострился настолько, что, заговори он сейчас, напряги хоть немножечко связки, как тут же разрыдается. Мерзко это. И так нехарактерно для него, чтобы ему вообще хотелось плакать. Тецуро перестал гладить его и стиснул в своих руках. — Ты словно отпускаешь себя прошлого и тебе становится легче писать о том, что для тебя важно. Ты больше не боишься выразить чувства — те, которых боялся раньше, словно ты раньше добавлял их просто так и не знал даже, как они работают. Будто заставлял себя. А сейчас такого нет. Сейчас видно, что ты любишь на самом деле. Цукки шмыгнул носом и поморгал, когда уголок серого подлокотника, на который он до этого смотрел, расплылся и зарябил. Ну уж нет, блин, никто в этой жизни не дождется его слез. — Кей, я горжусь тобой. И я счастлив видеть, как ты меняешься каждый день, — Тецуро отстранил его от себя, убрал волосы с лица и поцеловал поджатые, подрагивающие губы Цукки, — и рад, что я тоже влияю на это. Что могу дать тебе то, в чем ты так отчаянно нуждаешься. Это тоже вселяет силы, знаешь… — Ненавижу вот все эти речи, — прошептал Цукки и запрокинул голову, зажмурился. Горло стиснуло с такой силой, что, казалось, оно вот-вот у него отвалится, — з-зачем ты говоришь это…сейчас? И мысленно добавил: когда мы сидим, готовые наброситься друг на друга, но словно не решаемся, словно останавливает что-то; можно ведь потом поговорить, да, ну можно же. Ну пожалуйста! Тецуро приблизился, ткнулся лбом в его щеку, горячую и мягкую. — Потому что хочу сказать это сейчас. Давно хотел сказать. Цукишима как будто не слышал его; тронутый словами Тецуро, его заботливым бархатным тоном, его чутким взглядом, он осознал, насколько же боится отныне потерять все это. Он продолжил: — Или тебя возбуждают чужие слезы, а? — его затрясло, и он скинул с себя руки Куроо, стиснул себя в объятиях сам, — или…или… Ну да, он был немного истеричен. Никому ведь не нравятся истерички, никто с ними не водится; кто вытерпит эти перемены настроения, эти маниакальные фазы, эти чертовы многоликие эмоции, скачущие туда-сюда? В тексте это можно красиво обыграть, подгадать настроения, обрисовать в декорациях мелодраматичной, душещипательной сцены, необходимой, чтобы герои объяснились, сказали друг другу самое-самое важное, а в жизни что? Слезы до сопли, а еще головная боль и сплошная сумятица; Цукки так ненавидел себя прямо сейчас, так ненавидел свой ужасный характер. — Глупости говоришь. А еще ненавидел, что он постоянно думал только о плохом, заранее готовился к наихудшему исходу. И нет, это не дальновидность, не реализм, которыми он прикрывался обычно — это сраная паранойя, мешающая нормально жить и чувствовать. — Кей, я ведь серьезно. О, а еще он ненавидел, как внутри все дрожало всякий раз, стоило Тецуро назвать его имя. Он произносил его с любвеобильным трепетом и такой искренней страстью, что Цукки на долю секунды впадал в беспамятство, и ему казалось, словно это не к нему обращаются, а к кому-то третьему. Черт возьми. Стянув очки с переносицы, Кей потер глаза и опустил голову; в жизни бы он не подумал, что его имя может так красиво звучать, когда его называет тот, кто любил его рьяно и без остатка. — Я не могу понять, что такого хорошего ты во мне нашел, — Цукки не смотрел на Куроо, он вообще закрыл глаза, но даже так чувствовал его взгляд, — и за что ты меня хвалишь…д-да и вообще… Он прочистил горло и зажал было рот рукой, но тут же убрал ее. Говорить было сложно, но раз уж начали. — … и вообще, ну. Мне порой кажется, что я не заслуживаю тебя, я ведь не могу тебе дать ничего из того, что…что ты…б-блять. Махнув запястьем по щеке, он закусил губу и вытянулся, задержав воздух в легких. Цукки вновь запрокинул голову, но так слезы неслись по вискам и затекали в уши, а это было еще отвратительнее. — Это так тупо звучит, я ужасно себя чувствую, говоря все это, и оно все кажется таким бредом, но я как-то так себя ощущаю, знаешь, когда ты готов все бросить ради меня, когда несешься ко мне только потому, что тебе не нравится, как я чихнул, и тут же… а я… я даже сказать ничего не могу. Не могу признаться, мне так тяжело это дается, и если честно, то я напуган этим… Я боюсь, что могу это потерять, что тебя потеряю, если не отвечу взаимностью, если…ну…не б-буду достаточно с тобой… Слышать свой сорвавшийся голос в звенящей тишине было невыносимо. Пока Кей сидел напротив Куроо с закрытыми глазами, он думал, что хуже-то уже не будет, что его и так изрядно помотало за последнее время, за последние годы, но когда посмотрел перед собой, то даже застыл, даже всхлипнуть не решился, хотя нос уже заложило настолько, что вот-вот бы потекло. Чтобы внести ясность: Куроо Тецуро был бы последним человеком, которого Цукки ожидал бы увидеть таким. Скорее станут возможными путешествия во времени, там, или люди начнут рождаться со сверхспособностями, или небо свалится на землю, или еще какая-нибудь хрень случится с этим миром, чем Куроо, мать его, Тецуро возьмет и будет скрести трясущимися пальцами по своим щекам, стирая с них слезы и сжав плотно губы. И еще ужаснее было то, что в ступоре Кей только и мог, что выдавить из себя жалкое прости — настолько ничтожное, что, поменяйся они сейчас местами, он бы от души ударил самого себя. — Ты серьезно об этом думал? Куроо посмотрел на него. Глаза покраснели, из-за чего радужка казалась почти такой же золотисто-желтой, как у Цукки, только не побледневшей от соленой сырости, а яркой, дикой даже, будто у хищного зверя, что вытянулся и напрягся перед прыжком. — То есть, ты хочешь мне сказать, что… — Куроо выглядел раздосадованным, озлобленным, — что ты все это время думал обо всем этом? Что мне от тебя что-то нужно? — Нет, я не про… Тецуро шмыгнул носом, нахмурился. Все-таки, им придется еще многое узнать друг о друге, многое обсудить и через многое пройти. — Даже если бы ты ничего не испытывал ко мне, я бы не перестал о тебе заботиться и все такое, — сложил руки на груди, — ну, может, было бы немного обидно, что Кей меня не любит, но я бы никогда не потребовал от тебя никакой отдачи. Я делаю это, потому что ты имеешь для меня огромное значение, и мне, знаешь ли… Чуть повысив тон, Куроо закашлял, а Цукки осмелился коснуться его ладони. Тецуро руку не убрал, а наоборот, переплел его пальцы со своими и стиснул их изо всех сил, даже больно чуть-чуть. — …знаешь, мне насрать, кто там тебя не любил — уж прости, грубо скажу, но как есть, мне по-хуй, ясно? Кто там был и кого там не было, Кей, ты должен перестать зацикливаться на этом. Я понимаю прекрасно, что для тебя это вечная почва для размышлений, и поверь мне: то, как ты вплетаешь переживания в свои работы, как ты оживляешь их посредством собственных эмоций, всегда заслуживает высших похвал. Это всегда берет за самое живое, но. Но! Но нельзя же, блять, мусолить это постоянно! Это же так больно! Так утомляет! Почему ты так ненавидишь себя, что позволяешь брать верх этому всему, а? Почему не можешь отпустить? — Куроо… Они словно махнулись ролями. Теперь уже Тецуро пробило крупной дрожью, его руки тряслись так, что Кей тут же схватил его вторую, сжал ее, и как же это терзало, как же встряхивало — с ног на голову и обратно, — видеть человека, который всегда такой улыбчивый и беззаботный, а сейчас в истерике, сейчас ему самому некуда податься. — Я…я не могу давать тебе советов, потому что ты сам волен решать, что тебе делать и как тебе жить, но позволь себе хотя бы иногда вдохнуть свободно, отбросить все это на второй план, — Тецуро прильнул к ладони Кея, которой тот провел по его мокрой щеке, — было бы хорошо, если бы ты совсем избавился от своих сожалений и страхов, но… но это… я… Он тяжело выдохнул, подбирая слова, а Цукишима прижал его голову к своей груди, уткнулся подбородком в макушку. Тецуро обхватил его талию двумя руками. Внутри стало так пусто: слезы на щеках Кея высохли и как будто совсем закончились, а сам он впал в прострацию, в опустошенную апатию, словно его взяло и подхватило вихревым цунами, разнесло на щепки, как гнилую старую доску, и больше он ничего из себя не представлял, ничего толкового и здравого не осталось от его изувеченного нутра. Хм. Какую бы метафору поточнее он смог бы подобрать к своему состоянию? Кей поднял задумчиво взгляд к потолку, а Тецуро царапнул ему бок. — Не могу видеть тебя таким расстроенным постоянно, ты ведь и не только сегодня пропадаешь, а каждый день о чем-то думаешь, вечно тебя что-то тревожит. Но и наседать не хочу, просто…просто если бы я мог как-то…помочь? Нет, не так. Если бы, если…бы… — Быть рядом, — хрипло отозвался Цукки, — мне хватит того, чтобы ты был рядом. Тецуро отстранился, скользнул волосами по шее Цукишимы. Посмотрел на него и медленно кивнул. Ему стало немного легче; все-таки что он, что Кей, быстро возвращались в свое русло, они не могли долго находиться на эмоциях. Аффект отступил, но сохранялось ощущение, словно его пламя тушили бензином, и Куроо чувствовал себя так, будто ходит с ним по тончайшему льду, балансируя меж двух опасных стихий. Возникшая противоречивость была такой уязвимой, такой поганой, и ему было одновременно стыдно и нет, однако внутри еще осталась толика гнева, который, чуть что, грозился снова вырваться на ринг. Да, Тецуро злился на Цукки, но больше всего он злился на самого себя; на то, что не смог сдержаться, что повел себя не так, как должен был. — Прости, что сорвался. Я не хотел тебе грубить. — Ты не грубил, Куроо, — Кей улыбнулся, потрепал его пряди, — твои слова меня хорошенько встряхнули. — Врешь, — Тецуро улыбнулся тоже, — врешь и не краснеешь даже. — А это что? — Кей тыкнул пальцем себе под правый глаз: кожа под его глазами опухла и покраснела, а лицо покрылось бледно-розовыми пятнышками, какие остаются, когда кровь постепенно отливает от него. — И у тебя так же, кстати. — Ну во-от, — нарочито досадно протянул Куроо, шмыгнув носом, — теперь я совсем не сексуальный. Красный, пятнистый и сопливый. А знаешь, когда я ревел в последний раз? Цукки вскинул брови, мол, когда же? И погоди, ты что, ревел когда-то? Быть не может! — Когда волейбольная команда моей начальной школы один за другим проигрывала матчи другим школам. Вот тогда-то нервишки меня подвели, — он шмыгнул носом, отер его запястьем, — но сейчас-то, блин! Мне двадцать четыре, я взрослый и самостоятельный мужик! Кей, мужики ж не рыдают! Да что на нас нашло вообще?! — «Ты ведешь себя совсем не по-мужски», — вырвалось вдруг у Цукки. Это он так случайно процитировал Киришиму из «Моей геройской академии», которую они с Куроо досмотрели на днях. К Тецуро тоже пристало это его «мужское-не мужское», то и дело можно было услышать от него что-то подобное (но чаще всего — «Шинсо такой классный, а его почти не показали! Я бы тоже себе хотел такую способность, контроль сознания, а? Круто же!!»), а сейчас это прозвучало настолько неуместно и в то же время к месту, что оба громко рассмеялись. С отпечатками печали под глазами, с красными щеками и саднящей глоткой: смеяться сейчас было безумием, издевательством, все равно что бросить перчатку в лицо собственным тревогам, но, по правде говоря, они сейчас с удовольствием бы выместили на них, на своих внутренних демонах, всю свою ненормированную, насмешливую, остервенелую злобу. Уж всяко лучше, чем срываться друг на друге. Успокоившись немного, Тецуро прижал Кея к себе, вмиг изменился в лице и сказал серьезно: — Говори мне, если что не так, ладно? — и скользнул губами по его виску, — даже если кажется мелочью. — Не могу обещать, но попробую. — Уже лучше. Тецуро не удовлетворял такой ответ, но давить на Цукишиму он тоже не мог; с его тонкой душевной организацией нужно обращаться деликатно, шаг за шагом, а потому грубой силой (давление, властный тон) его не возьмешь. Только хуже сделаешь. Кей не будет все это терпеть; возьмет да хлопнет дверью — и да, потом он двести раз об этом пожалеет, но не вернется, это уже для него станет делом принципа, а сильнее и невыносимее переживаний Цукки было только его баранье упрямство. — Ты сказал, кстати… — Что? Кей вновь уселся на бедрах Тецуро, вновь навис над ним. — Ты сказал, что сейчас «не сексуальный», — Цукки сначала дотронулся до шеи Куроо, а потом, оттопырив указательный палец, очертил им линию его нижней челюсти от уха, спустился к подбородку и приподнял его; даже как-то слишком по-собственнически, — это не так. — Так все-таки заплаканные физиономии в твоем вкусе? — Только твоя. — Ого-о, что я слышу! — Куроо вмиг просиял, а Кей выдохнул, боже, как он обожал Тецуро за его непринужденность, за его отходчивость и способность вмиг взять ситуацию под контроль. С ним правда так легко, и уже как-то не имеет значения, что они только что по очереди размазывали слезы по щекам. — Ты говоришь мне, что я симпатичный? — Красивый. Очень. Я бы даже сказал… Резко схватив Цукки за поясницу, Куроо поцеловал его, поднял вторую ладонь к его затылку и забрался пальцами в волосы, несильно сжав их. Теперь, когда они так стремительно и неосознанно открылись друг другу — и сразу вывернули душу наизнанку, сразу начали с наболевшего, с накопившегося, — даже простое соприкосновение губ ощущалось иначе. Более личное, более интимное, более смелое, многократно усилившееся; с каждым легким наклоном головы, с каждым скольжением холодного языка, с каждым касанием зубов, они вдвоем становились все ближе друг к другу, а их разрозненные души пересекли черту, слились в единое целое. Все встало на свои места — и вот уже можно вообразить какую-нибудь повседневную картинку вроде завтрака вдвоем на кухне, залитой стылым утренним светом, или поцелуя на прощание, прежде чем умчаться по делам. Тецуро не подумал бы, что его могут разволновать такие нежности, такая обыденность, но, воображая заспанного Кея, который тянется к его губам и сонливо поправляет галстук, ругаясь, что криво завязал («и ты серьезно так собрался пойти?»), Куроо чувствовал, словно все небесное благословение сосредоточилось на нем, подобно лучу прожектора. Ослепительный миг счастья. — Напишешь про это? — Куроо прикусил его нижнюю губу и отстранился, —про меня? — Много чести будет, — Улыбка, кивок, скользнувшие по плечам ладони. — Напишу. Да, действительно, быть рядом с Куроо — все равно что вспоминать то, чего не было. Или придумывать заново, перемещая в другие декорации, впихивая во всевозможные форматы; а кстати, почему бы и не сменить слегка курс, не обдумать их начавшиеся с Тецуро отношения, не попробовать себя в том, что наверняка закончится хэппи эндом? Сюжет первый: ну например, Цукки оказывается естествоиспытателем, попадает на неизвестный науке остров, а Тецуро там какой-нибудь местный вождь (Цукки чуть не засмеялся, представив это), такой разукрашенный, в набедренной повязке, куча всяких неизвестных ритуалов, все серьезно, кости-черепа — а что, ему бы подошел этот антураж! Сюжет второй: период Мэйдзи или Тайсё (первое, что пришло в голову). Традиционные дома, одежды, а не заставить ли Куроо надеть юката? Хочу посмотреть!; они с Тецуро сыновья аристократии, и один из них (или оба) вынуждены жениться на выбранных невестах — брак по расчету, все такое, — чего оба не хотят, почему подумывают сбежать; и сбегают, живут потом где-нибудь отшельниками, в горах, все у них прекрасно. Сюжет третий: вновь исторический, только с уклоном на запад. Может, покопать в тематике рыцарства? Цукишима плохо в этом разбирался, но, заинтересовавшись, можно было бы что-нибудь придумать; а там тебе и романтика, и Тецуро (пфф) в доспехах, садится перед Кеем на колено (а он тогда кто? лорд какой-нибудь? сеньор?), признается ему в любви. Сюжет четвертый: Цукки вынужден бороться со вселенским злом, с каким-нибудь супермощным проклятием, а проклятием этим в человеческом облике оказывается Куроо…нет, ладно, это уже совсем херня какая-то. Цукки усмехнулся: чем дальше он пробирался, тем больше мыслей нагромождалось в его голове — и смутных, и глупых, и перспективных, — и такой простор сразу, столько всего можно было бы раскрыть, затронуть, переиграть на свой лад. Он ощутил вмиг то мимолетное безвоздушное чувство, тот взметнувший подъем, что возникает, когда ловишь долгожданную мысль — ага, вот оно! — и тут же цепляешься за нее, тут же ее развиваешь. Подобными идеями, набросками, обрывками вдохновения у Цукки были исписаны все поля в тетрадях, забиты все заметки в телефоне, пылилась куча файлов в ноутбуке, про многие из которых он уже забыл. Ничего особенного: что-то увидел, что-то услышал, подумал «мне это пригодится»; вычитал в книге — понравилось, услышал в песне, зацепило — тоже. Только вот сейчас он зафиксировать никак не мог, разве что у Тецуро на спине выцарапать, а потому как-то быстро расслабился; еще не до конца придя в себя, представляя почему-то Куроо в прикиде Роя Мустанга или императора Куско, он позвал его по имени. Тецуро. Еле слышно, аккуратно, с придыханием, будто прочитав заклинание, которое бы приоткрыло ему таинственную завесу мироздания; и тут же простонал, потому что Куроо, вздрогнув, с силой царапнул ему бедро. Приблизившись, он обхватил несильно шею Цукишимы: уже вся в засосах, живого места не ней нет. Кей будет ругаться утром, однако в таком случае он отдаст ему свой свитер с высоким горлом. Или, смеясь, предложит ему купить тональный крем, хотя Куроо не был уверен, смог бы он найти такой тон, чтобы тот подошел под его фарфоровую бледность. — Скажи еще раз. Цукишима выглядел пьяным и немного измотанным: спутавшиеся пряди упали на лоб, лицо расслабленно, тело тоже, и весь он как-то обмяк, стал мягким, послушным, делай с ним что хочешь. Он обворожительно улыбнулся, взгляд — нежнее нежного, и, накрыв ладонями затылок Куроо, он приподнял голову, посмотрел, наконец, уверенно ему в глаза. — Тецуро. Куроо поцеловал его. — Еще. — Обойдешься. И прыснул, прикрыв рот ладонью. Что-то рассмешило его: что-то неведомое, неизвестное никому, кроме него, и что-то, что он мотал по кругу в своей светлой голове. Но чем бы оно ни было, Тецуро был рад видеть его улыбку, его искрящийся спасительным облегчением взгляд. Легкий, высвеченный ярким ослепительным блеском, какой может засиять, переливаясь, на сверкающей глади вод; из-за него теряешься сам, ныряешь с головой в манящую ласку, и думаешь лишь о том, что никогда, пожалуй, не хотелось бы вновь оказаться на поверхности. Отбрасывая все возвышенно-прекрасное и мечтательно-волнительное — бесчисленные оттенки, отголоски, отблески одной и той же терпкой любви — и сосредотачиваясь на более приземистом, бренном: Куроо хотел его. Когда не знал его лично, когда увидел впервые, когда увидел во второй раз, в третий, в пятнадцатый, вчера, сегодня утром, полчаса назад, в машине, и прямо сейчас: ему приходилось изрядно понервничать, прилагая чуть больше усилий, чем он предполагал, но он жутко, остервенело, страстно его хотел. Бывало, настолько сильно, что даже стыдно становилось; уж не думал он, что окажется тем, у кого мозг напрямую к члену подключен, но черт, Кей ведь бы таким обаятельным. Конечно, не стал бы он на него набрасываться — даже если бы Цукки этого захотел, намекнул глазами или сказал прямо, — то все равно бы не стал, но подмывало порой перейти за грань, крепко стиснуть его, не дать больше вырваться, взять его силой. Кей был повыше, ему бы не составило труда отбиться, но кто знает, кто знает; Тецуро все-таки гораздо сильнее и, заломи он ему руки за спину, едва ли Кей рискнул шелохнуться, дабы не сломать себе чего. Блять, думать об этом было так странно и отвратительно. Куроо ведь не насильник какой-нибудь, да и с самообладанием у него порядок: вот даже сейчас, стаскивая с Цукки джинсы, он держится молодцом, хотя стояк болит (и надо бы с себя джинсы тоже снять, но пока лучше не трогать ничего), но ничего. Цукки слишком манящий, слишком хорош, а Тецуро терял рассудок лишь от того, как он поправляет челку, снимает очки, прикусывает кончик ручки, оставляя после влажный след; или как он слизывает заварной крем с ребра ладони, как надевает поверх своего бежевого джемпера домашний кардиган Куроо, потому что замерз; как кладет голову Тецуро на грудь и устраивается у него между ног, ворча о том, что хочет посмотреть «Космическую одиссею 2001» — и это не мои проблемы, что тебе это неинтересно, да и к тому же (поднимает голову, пока Куроо хмурится и тычет уголком пульта себе в лоб) вдруг тебе понравится? Ну давай! Все это изводило, не давало покоя. Его светлые волосы, на которых подрагивал теплый луч света, подпрыгивая потом искривленными полосами; его линия позади шеи, к которой так и тянулась рука, его длинные пальцы, потрескавшиеся на морозе губы, худые бедра, большие диковинные глаза («Мда уж, — думал потом Куроо, рассматривая себя в зеркало с таким интересом, словно впервые увидел, — у него предки точно откуда-то из Европы, может шведы какие»); да и не только в его внешности было дело. Кей, кстати, говорил, причем говорил неоднократно, что ему не нравится его лицо; что оно «какое-то не такое», что он думал одно время перекрасить волосы, что его раздражает, как он выделяется, привлекает к себе чье-то внимание. У него была уверенная, вальяжная отчасти походка, он держал спину прямо, смотрел на всех свысока, однако мечтал при этом затеряться, смешаться с остальными, чтобы на него больше никто не смотрел. Конечно, в школе ему наверняка было по приколу задирать мелких, пихать их в коридорах типа «прости, не заметил» и все в таком духе, но это давно в прошлом; теперь же он не знал, куда себя деть, и потому, если присмотреться, то часто в его жестах проскальзывала эта скованная неловкость, оцепенелая неуклюжесть, словно ему некомфортно в своем теле, словно он к нему так и не привык. А Тецуро не знал, как сказать ему, что он прекрасен. Столько бессилия и отчаяния он испытывал из-за того, что до сих пор не смог сделать комплимент человеку, которого любит; причем не штатная банальщина, которая только усугубит ситуацию (ну Цукки точно рассердится, начнет спорить), а что-нибудь вдохновляющее, греющее изнутри. Вот Цукишима обошелся простым «ты красивый», но произнес это так чувственно, так горели его глаза в этот момент, что Куроо понимал: в обратную сторону это не сработает. Он сомневался. Он хотел сказать что-то другое. Он желал, чтобы Кей принял себя и полюбил хотя бы на йоту, ведь это так несправедливо, когда такой молодой, талантливый и до одури красивый, притягательный, харизматичный по-своему парень ненавидит себя настолько, что даже обидно становится, какой же дерьмовой может быть реальность, что позволяет случиться этому всему. В груди сразу расползалась такая тревога, такое острое отвращение, а вместе с ними — затесавшееся воодушевление, проблеск надежды.       Надо бы обязательно сказать ему об этом, и говорить каждый раз, когда он снова посмеет усомниться в собственных силах, в своей природе.       Перевернув Кея на спину, Куроо навис над ним, раздвинул ему ноги. В этот момент он не мог понять одного: как один и тот же взгляд, одно и тоже лицо, одно и то же тело могут одновременно вселять мечтательные настроения и тут же возвращать с небес на землю, к физиологии, к низменным желаниям, где всякая влюбленность, всякая нежная сентиментальность, всякая розовая романтика обращаются в неудержимую распаленную похоть. Мысленно он трахал Цукки раз сто. Может, больше: меняя одну позу на другую, хватая его запястья, оттягивая их назад, сдавливая изо всех сил, до будущих розоватых отпечатков. Царапая его бедра, щиколотки, закидывая его ноги к себе на плечи или сбрасывая их с них; сажая его сверху и спиной к себе, лицом к себе, опуская его обратно на кровать, нависая над ним, прижимаясь сзади к его горячему податливому телу, вдалбливаясь все грубее. Раздвигая его ноги шире, входя в него до упора, целуя ему шею и грудь, кусая ему плечи, оставляя новые следы поверх прежних. Ловя его пересохшие губы, сходя с ума от его охрипших стонов, румяных щек, его рук и пальцев, которыми Кей хаотично скользит по плечам Куроо, по его спине, бедрам, возвращается ими по рукам, которыми тот уперся в кровать, а потом хватается за его шею, ведет кончиками пальцев по приоткрытым губам, щекам, забирается во влажные волосы и цепляется, прижимает Тецуро к себе. И так до самого утра. Или до самой ночи, если они начали утром. В своих фантазиях Куроо не ограничивался временными рамками. Ему это и не нужно было, не нужно было знать, какого цвета небо за окном, потому что он хотел лишь одного: оставаться в этом пограничном состоянии, в этом вязком, разгоряченном возбуждении, в этой душащей, скручивающей любви, из-за которой даже слепнешь и перестаешь дышать на миг, как можно дольше, а может даже всю жизнь. В реальности Цукишима прогнулся в спине так же, как Цукишима фантомный, реагируя сначала на пальцы, потом на член. Провалившись в спутанные между собой фрагменты схожих грез, Куроо уже было подумал, что опять ему все это снится, однако Кей оцарапал его так резко, что он даже прошипел от боли. Руку обожгло явственно, болезненно — и тут же вдарил по телу осязаемый периметр комнаты, стиснул глотку затерявшийся стон, обожгло ледяным прикосновением Цукки; он схватился за запястья Тецуро, размазав по коже проступившие алые капли, и прижал его ладони к животу, прижался к нему спиной сам.       Прошло всего мгновение: только что Цукки лежал под ним, откинув голову на подлокотник и хватаясь за него ногтями, а Тецуро, двигая рукой, пытался сфокусировать разъезжающийся взгляд на ложбинке между его четко очерченных ключиц. Сейчас же, оказавшись позади, он коснулся губами основания цуккиной шеи, укусил ее сзади, вонзил зубы до того, что Кей, вздрогнув, отрывисто и громко простонал. Куроо лизнул ребристый порозовевший пунктир и прислонился щекой к его плечу, прикрыв глаза, пропуская через себя движения собственного тела и тела Цукки, его легкую дрожь, его скомканные стоны вперемешку с тяжелым дыханием, доносящиеся из самых-самых глубин. В пространстве они вдвоем перемещались стремительно и медленно сразу, как если бы две противоположные стороны жизни наложились друг на друга, пересеклись в одной точке, объединились в странный, мутный временной ход, где не существовало ни секунд, ни минут, ни какого-либо ориентира, по которому можно было однозначно это самое время определить. Все здесь шло своим чередом и подчинялось тем законам, которые рождались по ходу, появлялись из ниоткуда; их как таковых и не существовало вовсе, а если и прощупывался какой-то баланс, какая-то последовательность, то происходило это скорее интуитивно, полагаясь на работу чего-то подсознательного, запрятанного далеко-далеко, ведь разум-то давно отключен, его работа здесь неприменима. Чувствуешь себя одновременно смертным и нет; будто бы ты одновременно в собственном теле и в чужом, будто бы наблюдаешь из первого ряда и со стороны сразу же. Так необъяснимо, так двойственно. Каждое ощущение обострилось, каждое прикосновение пробирало, словно ток пропустили, а голову кружили мягкость упирающихся бедер Цукки в колени Куроо, тяжесть его задницы на его ляжках, движение туда-сюда, все быстрее, быстрее и быстрее, К-Куроо, пожалуйста! Его волосы щекотали Тецуро шею и подбородок, его пальцы цепляли-отпускали-вновь хватали запястья и кисти, которые Куроо основательно держал на талии Кея, его тонкие плечи прижимались к его груди, и Цукишима уперся левым, когда обернулся, протянул руку и, придвинув лицо Куроо к своему, быстро поцеловал его, лишь слегка и неуклюже сцепившись с его губами собственными. Да, мысленно Куроо трахал его раз сто, но ни в один из них он не представлял, чтобы Кей посмотрел на него с таким пылким, с таким ясным, ненасытным, отточенным безрассудством. Его-то он и перехватил, когда вцепился в живот Цукишимы и, оттащив его от себя, перевернул, толкнул назад; тот обрывок поцелуя, который он даже не успел распробовать, распалил его, отрезвил мгновенно, вытащил из хождения по полудреме. Тецуро захотелось увидеть лицо Кея, каким он может быть сейчас. И вот — это беснующееся вожделение, азарт, какая-то издевка даже, усмешка; Кей медленно облизнул верхнюю губу, провел по ней самым-самым кончиком блеснувшего слюной языка — и все это не сводя с Куроо глаз, — а тот сразу же наклонился, сжал раскрасневшееся лицо в ладонях.       Издевается?       Издевается ведь.       Когда ухмыльнулся и приоткрыл рот, когда обхватил талию Куроо своими длинными худыми ногами и надавил ему на поясницу, когда вцепился в его плечи, а затем обнял за шею, прижался грудью к его груди, из-за чего стало невыносимо жарко, невыразимым казалось то чувство, когда их вспотевшие тела соприкоснулись, из-за чего кожа мгновенно покрылась мурашками, даже пробежал мгновенно холодок. Надавив Цукки под коленями, Тецуро задрал его ноги еще выше, развел их; не отрываясь от губ Кея, он толкнулся в него и почти сразу же начал набирать темп. Слегка выгнувшись, приподнявшись над промокшей тканевой обивкой, Цукишима нахмурился, пытаясь сдержать стон, а потом прикрыл глаза, отрывисто задышал. Куроо согнул пальцы, отер его влажный подбородок, но не сдержался и поцеловал его вновь, нырнув кончиком языка под его, холодный и юркий, и накрыл ладонью шею Кея, приподнял немного его голову. Хотелось глубже. Целовать и проникать в него, становиться еще ближе, сокращая каждый миллиметр расстояния между ними, наверстывая все то время, что они провели друг без друга, обходились полунамеками, которых не осознавали сами, и на что-то надеялись. Тецуро не знал: было ли это правильным или нет, следовало бы им поступить так изначально или все-таки не лишним было взять да поговорить, ведь и он, и Цукки, давно осознавали, что их безумно тянет друг к другу. Это и вправду казалось упущенным временем; нет, конечно, Куроо в любом случае наслаждался его обществом, ему вообще было достаточно, чтобы Кей просто подышал с ним рядом, просто побыл хотя бы в одном пространстве, но все-таки, все-таки, все-таки. А что, если бы Тецуро затянул чуть дольше положенного? Кей бы такой нашел себе кого-нибудь, уплыл с ним на всех парусах в счастливое будущее, а он что?       Тецуро сдавил ему горло — несильно, но ощутимо — и прикусил нижнюю губу, заново размазывая слюну по своим губам и губам Цукки. Ну уж нет. Опустился языком по его подбородку к шее и вцепился в нее зубами; убрав руку, он переместил ее на талию Кея. Думать об этом бессмысленно (только себя зря злить), да и глупо: Тецуро ведь не позволит ничего такого.       Цукишима еще не знает, как он на самом деле ревнив, и Куроо хотелось бы, чтобы он этого не узнал, потому что контролировать свою собственническую злобу Тецуро не мог, и если со многими своими эмоциями он мог справляться, оставаясь всегда на плаву, то здесь он мгновенно пойдет на дно, мгновенно себя забудет, растеряет, разрушит так, что и не соберешь потом, не соединишь изуродованные осколки. Он ведь будет контролировать каждый его шаг; будет допрашивать, где он был, с кем, где и когда; начнет обзванивать друзей и знакомых, задержись Цукки хоть на немного, да и скатится в такую бездну, что даже думать не хотелось.       Куроо боялся этого чувства, боялся, во что оно его превратит; ревность — премерзейшее качество, синоним недоверия и деспотичности, и потому он не хотел давать ему ход, позволить проявиться даже чуть-чуть, даже самую малость, ведь тогда Цукки будет несчастлив, а для Тецуро это все равно, что медленно и методично убивать его собственными руками.       И себя вместе с ним. — Н-не смотри на меня так… — Что? Цукки согнул руку в локте, прикрыл ею глаза и отвернулся. — Н-не… — он закусил губу и схватился за руку Тецуро, переплел пальцы, — не с-смотри…так внимательно, это смущает… Куроо поцеловал его колено, провел губами по внутренней стороне бедра и, ухватив запястья Цукишимы, сел на диван, потянул того на себя. — Как не смотреть? Кей наклонил слегка голову вбок, прикрыл глаза и прижался к Куроо, медленно насаживаясь на его член, пока Тецуро придерживал его бедра. Поясница и ноги заныли так, что сил не было, но и останавливаться не хотелось, не хотелось, чтобы Куроо отстранялся от него, чтобы он больше медлил. — Словно я сбегу. — Прости. Цукишима посмотрел ему в глаза; его же казались влажными, но скорее всего, это свет так падал. — Куроо, я люблю тебя. Его стон — тягучий, сладкий, постепенно нарастающий — раздался одновременно с попыткой Тецуро ответить ему, но его слова тут же потонули в голосе Цукки. Ладно, плевать, все равно не услышит. А Куроо ему потом это скажет, и до конца жизни ему будет говорить, пока тому тошно не станет, пока он не начнет ворчать что-то вроде «я в курсе» или «не надо мне это так часто повторять», или что там обычно Кей отвечал, когда начинал беситься. Тецуро улыбнулся. Он поднял голову и, уперевшись подбородком Кею в грудь, сначала посмотрел на его лицо над собой, а затем прикрыл глаза, запоминая это его выражение. Такой возбужденный, такой нетерпеливый, сводит с ума одним лишь приоткрытым ртом, опущенной слегка головой, растрепавшимися мокрыми прядями. Куроо сам себе завидовал за то, что может обладать этим совершенством; что все это с ним происходит, что Кей любит его и только его, и что только на Куроо он будет впредь так смотреть: сверху вниз, как на остальных, но с рьяной преданностью и желанием. Что только его губы он будет целовать, только ему будет царапать спину, только на его бедра опускаться, все чаще. Для остальных он останется прежним; как всегда сдержан, спокоен, невозмутим, не терпит прикосновений и не скрывает раздражения, если все-таки что-то начинает его выбивать из колеи, а для Куроо… Повернувшись, Тецуро посмотрел в окно. Большое, от пола до потолка, выходящее в нечто вроде крохотного, совсем крохотного сада, который Цукишима все пытался обустроить, но все как-то не до того. Там ничего не было, кроме затоптанной травы (а сейчас — липкого мокрого снега, который растает к утру), и смотреть там было не на что, но Куроо повернул голову машинально, чтобы глотнуть немного воздуха, потому что в мизерных миллиметрах между их разгоряченных, покрытых испариной тел, он казался разряженным, словно в открытом космосе.       В огромном размытом отражении было непривычно наблюдать за собой и Цукки, видеть лишь очертания тел, смазанные черты лица и бесконечную, тяжелую темноту извне, где они дрейфовали вдвоем, поглощенные друг другом. Любящие друг друга. Затерянные посреди одуревшей похотливости и нескончаемого разврата, проникшие в самую плоть вмиг вспыхнувшей любви, уже которую невозможно произнести на словах, невозможно внятно охарактеризовать. Раздвоенная картинка разломала целостное ощущение собственного тела, чтобы дать возможность прочувствовать каждую его часть — острее и насыщеннее, — а затем добавить к этому жар внутри Цукки, его тяжесть, его прерывистое дыхание и осипший голос. Тецуро прибавил темп, вцепившись в ляжки Цукки так, что на них уже оставались тонкие округлые следы от ногтей. Пробравшись правой рукой до его промежности, он собрался было добавить пару пальцев, но Цукки резко схватил его запястье, сжал его, прошептал не надо и уткнулся подбородком ему в лоб. Хотелось овладеть им целиком. Чувствовать соприкосновение его кожи со своей, его подрагивающие пальцы на своей спине, шее, руках; его горячую щеку, которой он, опустившись, махнул по шее Тецуро. Приближаться к нему. Отдаляться. Ощущать скольжение влажных прядей по плечу. Сухих губ. Хватких ладоней. Ловить его расфокусированный взгляд. Входить на всю длину и смотреть, как он закатывает глаза. Как запрокидывает голову. Как раздвигает ноги шире. Как, отклоняясь назад, вжимается грудью в грудь Куроо. Как пропадает из реальности и тает, тает в небывалом экстазе, в осквернившей его чудное тело похоти, в шепотом застывшем ругательстве, и утягивает Куроо за собой в этот омут, да так мгновенно, что только и успеваешь подумать расплывчато: боже, за что мне это все… Жизнь как будто разделилась на два судьбоносных момента, один из которых они пережили, осознали, оставили позади в качестве напоминания о самом важном, и с новоприобретенной метафизикой чувств ворвались на следующий этап, который Куроо встретил острым желанием впервые в жизни покурить, а Цукки — тихим колени болят. Тецуро изогнул бровь и поерзал на животе, подперев подбородок ладонью; они сползли с дивана, устроились на полу, прикрылись пледом. Вернее, Куроо укрылся, а Кей сел рядом, разглядывал свои ноги. — Колени? Кей кивнул. Смотри. И сунул ему под нос коленку: порозовела, но ничего страшного. — Боже, я уж подумал, ты их до крови стер. — Это возможно? Почесав щеку, Тецуро завис с таким видом, словно пытался вспомнить пароль от своей банковской карты, а затем ухмыльнулся: — Можем проверить. — Ну уж нет. Цукишима улегся с ним рядом, подоткнул под себя большую плюшевую акулу вместо подушки и пристроился поудобнее на мягком светло-сером ковре. — Вот ведь, — Куроо обнял его за плечи, прижал к своему телу, — а мне уже стало интересно, смогу ли я раскромсать твои коленки. — Ты садист и извращенец. — Но ведь теоретически это возможно? Если о-очень долго и о-очень усердно двигаться… — Этот разговор не имеет смысла, Куроо, — Цукки не смог скрыть улыбки, — а ты садист и извращенец. Тецуро бросил взгляд в окно, увидел в нем их совместное отражение, ну точно смазанная фотография: он лежит, запыхавшийся, уставший, влюбленный, а Кей с ним рядом, не может до сих пор прийти в себя. Усмехнувшись, Куроо дернул его к себе, перевернулся на спину, а Цукки рухнул сверху, посмотрел ему в глаза. Ну что за черт; разве Тецуро может быть еще привлекательнее, чем обычно? Порозовевшие щеки, влажный лоб, челка с него убрана назад, а взгляд такой удовлетворенный, такой лучистый, так и бьет ключом все его обожание, все его счастье. Ему бы и правда подошло быть каким-нибудь путешественником во времени, причем неважно, в какой эпохе или альтернативной вселенной он смог бы оказаться, в какой волшебный или опасный мир попасть, ведь всюду Куроо был бы своим, всюду он был бы таким, таким… Нагнувшись, Цукки поцеловал его в лоб, а затем, когда Тецуро стиснул его крепче, обхватил его талию двумя руками, опустился к губам, сначала бегло чмокнув, а затем прикоснулся вновь, увлекая Куроо в долгий, чувственный поцелуй. Боже. Какие бы слова ему подобрать, чтобы хотя бы примерно описать то, что он чувствовал в тот момент? Как бы передать это, перенести в другой формат? Воображая, как-то проще: закрываешь глаза и думаешь примерно, что да как, но когда твои глаза закрыты, пока тебя так страстно и жадно целуют, то ни думать, ни воображать что-либо уже не хочется. Да и невозможно это: оживить настолько, чтобы заменить фантазией реальность, прикосновения в реальном времени, это успокаивающее, убаюкивающее тепло, а еще то, как сердце трепещет, как оно подпрыгивает и покалывает, пока Тецуро поглаживал Цукки спину, сминал ласково его бедра и талию. — Эй, может еще один заход? Кей подпер щеку рукой, усмехнулся. — Сделаешь кофе, и я подумаю. Тецуро надавил на губы Цукки, скользнул кончиком пальца в его рот. — С молоком? — Да.              — Тогда давай, — легонько похлопал Кея по ягодице, — слезай с меня. — Подожди… Навалившись, Цукишима обнял его. Крепко, сильно, как и много раз до этого, но сейчас — особенно. Неизвестно от чего, но он тут же расчувствовался: он будто распался на молекулы какого-то очумелого, невыразимого обожания, состоящего в родстве с такой светлой щемящей грустью, которая окатывает вдруг волной, накрывает целиком на краткий миг. Кей отстраненно представил, как они с Тецуро прячутся в тени деревьев на заднем дворе его дома в Мияги: августовская жара, блестящие лучи солнца то и дело проскальзывают через шелестящие листья, липкий ветер нежно водит по лицу, а Куроо, пристроив голову на цуккиных коленях, прикрывает глаза ладонью, смотрит на него через растопыренные пальцы и говорит то, чего Кей сейчас не слышал. Картинка тут же вспыхнула и погасла, подобно оборвавшейся кинопленке, и Цукки не понимал, отчего же выдуманное воспоминание — привет с того света — вмиг его разнежило. Вмиг вселило надежду. Вмиг заставило прижаться к Тецуро еще сильнее. Вмиг дало понять, что если Кей не сможет покорить весь мир, не станет лучшей версией себя, не добьется того, чего он хотел, то ему будет достаточно того, что однажды он уже свел с ума Куроо — и больше ничего, на самом деле, и не нужно было.       Может, поэтому?