Cursed & Divine

      Утро встречало Лив алым рассветом, загорающимся на самом горизонте, пробивающимся сквозь невысокие строения. Она зачарованно оглядывалась, на пару мгновений забывая, что здесь они — всего лишь гости. Кто-то больше, кто-то — меньше. Кто-то жил несколько десятилетий, не представляя, что Мидгард — всего лишь временное пристанище на пути к чему-то иному… — Завораживает? — строгий голос Эльмы тронула ласковая нота, полная неведомой ностальгии. — Я никогда не сплю в этот час. Всегда трепетно чувствовать себя важной частью рождения нового дня. — Привычка, наверно. — Пожалуй, — она уклончиво кивнула и зябко поежилась, кутая в светлую шаль бледные руки. — Но в Мидгарде я — песчинка. А песчинкой себя чувствовать намного проще, нежели…нежели кем-то, кто вправе распоряжаться чужими судьбами. Но поняла я это слишком поздно.       Лив пожала плечами. — Я всегда была и буду песчинкой — здесь или в Асгарде. Несмотря на звание правительницы. Я — просто песчинка по сравнению с тысячелетними богами, да и не претендую на славу повелительницы миров. Хочу…просто хочу, чтобы всё стало хорошо. Хоть когда-нибудь. Я так устала, Эль…       Женщина понимающе кивнула головой, но участливо приближаться отказалась — конечно, их вряд ли что-то сблизит, кроме мимолетных откровений под воздействием чар Локи, которые он безответственно тратил под покровом Мидгардского неба. Нет, серьезно! А если бы они смогли пригодиться в более важном деле, нежели женские посиделки под слабый алкоголь? Если бы его силы нужны были для битв — чем он только думал, ехидно отравляя красное вино, дабы пытаясь сблизить двух богинь? Ведь всё равно ничего не вышло толком… — Держи, — Локи бесшумно подошёл из-за спины, подавая Лив крафтовый стаканчик в пластиковой обёртке. — Без понятия, чего там в ваш этот кох-фе замешивают смертные, поэтому решил, что напиток лучше без всего! Я оказался прав? — Никакого уважения, — поводила острой бровью Эль. — А где мой кофе? Это невежливо! — Молчи, дорогая, — рыжий плут картинно закатил глаза и озорно усмехнулся. — Побойся своего бога! Ты эту черную бурду могла десятками лет хлестать, а моя богиня была готова левую кисть на отсечение Одину отнести, лишь бы во дворе нужные зерна проросли! — Да ладно, — с блаженной улыбкой вдыхая потрясающий аромат, Лив совсем не хотела никуда идти, но нужно было. Пряная горчинка манила и соблазняла мидгардским бытием — может, хоть ради такой мелочи стоит остаться среди людей?       Но Лив была непреклонна к собственным слабостям. Дрожь по спине напоминала о Стиане, что остался на попечении сомнительной Фригг и Одина, доверие к которому рушилось все больше и больше с каждой секундой, будто ребенок ломает пластиковый конструктор, а затем тщетно пытается собрать его вновь. Сколько времени прошло в Асгарде? Если верить Локи — не более двух дней… Остается надежда, что он не успел ничего натворить, с его-то силами… — Давайте уже сюда свой чертов ключ, — Эльма пышет гневом, возмущается, язвит и задыхается: боится. Любой боялся бы на ее месте — вернуться в место, из которого изгнали, ради тех, к кому равнодушна. Вернуться туда, где плюнули на ее кредо и чувства, лишили самого ценного, отправили в Мидгард в надежде, что она скукожится от горя и сгниет сама, свернувшись калачиком… Что сдастся всем девяти мирам, признает себя проигравшей, пойдёт на почин сырой земле, будто простая смертная. Забудет… Забудет обо всем. Перестанет быть богиней. Перестанет быть частью мира богов.       Один никогда так не ошибался. — Стойте! — Лив прервала их в последнюю секунду, так и не поднеся руку к ключу; Эль непонимающе вспылила, Локи ехидно хмыкнул. — Стиан. Стиан просил отдать подарок бабушке и дедушке. — У нас нет времени на дешевые сантименты! — Эльма недовольно ломала пальцы. — Почему вы раньше этим не занялись?! Я не хочу тратить время на ваши очередные хотелки! Проклятое семейство, Сурт бы вас побрал!       Локи приблизился к лицу Лив, почти касаясь губ подбородком. — Подумай… — его ласковый шепот скользил мёдом по позвоночнику. — Вспомни дом, вспомни время, что провела, вспомни… — Как будто сотня лет прошла. Можно мне войти? — Он не умер! Он… Будет рядом. — Сукин сын!       Улыбка, полная ностальгии теряется в очередном глотке кофе. Нужно ли об этом вспоминать? Нужно ли это чувствовать?       Сейчас всё иначе, но…       Но… — Давай, — рука мужа ласково ведет её ладонь навстречу ключу. — Злюка не будет больше надоедать. Сделай это.       Очередное воспоминание — и туманно-сладкий, будто сахарная вата Париж исчезает, заполняясь серым небытием. Они все держатся за руки, и девушка пальцем натыкается на продолговатый крест, что сжат в пальцах Эльмы.       Сон Мары будто повторяется — Лив снова оказывается пред воротами когда-то родного дома. Дома, в котором провела детство, дома, в котором было столько хорошего и плохого… Дома, что хранит столько слёз по тогда ещё далёкому богу, дому, в котором его дитя обрело значение…       Дома, что сейчас выглядит таким серым и заброшенным. — Может, переехали? — вбрасывает сомнения Эль, пока Локи изнемогает от желания выдать теорию намного печальнее, но Лив пресекает их одним движением руки. — Я сама.       И бесстрашно двигается навстречу щербатой двери, заносит руку, чтобы постучать…       И останавливает себя. Что сказать? Привет, я ваша приемная дочь, которая ни капельку не изменилась за столько лет? Кстати, а который сейчас в Мидгарде год, не подскажете?       Пальцы дрожат в сантиметре от дерева.       Стучать или…       Бум-бум-бум!       В доме тихо так невыносимо долго, что хочется развернуться и сбежать, но девушка упорно ждет, надеясь на незримое чудо.       И чудо наступает.       Шаги становятся громче и отчетливее, чьи-то руки отпирают сначала один замок, затем второй, третий…       Но карие, когда-то такие родные глаза не узнают девушку. — Здравствуйте, вы к кому?       Губы Лив сводит в болезненной улыбке — ей даже кажется, что она ошиблась домом, перепутала, ведь так не бывает. Не может быть, чтобы та, которого она считала своей матерью, стала… — Мисс? — женщина непонимающе клонит полностью седую голову, морщинистые пальцы сжимают металлическую ручку, готовые в любой момент захлопнуть дверь перед носом странной и явно нежеланной гостьи.       Слова застревают в горле, будто кто-то выкрал голос.       «Скажи хоть что-нибудь!»       В подернутых плёнкой старости глазах вспыхивает искра. Губы трясутся; женщина тянет руки к лицу своей давно сгинувшей из мира людей дочери. — Лив… Не может быть! Это ты? Но как?..       И время рушится стеклянной стеной; здесь и сейчас нет той Лив, что за годы в Асгарде стала взрослой и непоколебимой, оставила позади всё, что мечтала позабыть, сжигая мосты с радостью и удовлетворением; нет твёрдости, льда и той стали в голосе, что она надумывала себе с того самого момента, как Стиан потребовал передать бабушке подарок; эмоции дрожат внутри тонкими струнами, что вот-вот порвутся. — Здравствуй, мама. — Господи, — выдыхает Эрика со слезами облегчения, но тут же обращает его в недовольство. — Тридцать лет, Лив! Прошло почти тридцать лет, какого чёрта? Уж не призрак ли предо мной — такой я тебя и запомнила!       Она бросает взгляд, полный беспокойства и подозрений на застывших статуями поодаль Локи и Эль, и что-то заставляет её волноваться ещё больше. — Заходи, — мать толкает её за дверь и тут же захлопывает дверь, крутя замки и приговаривая под нос. — Нет покоя… Не к добру это, ох, не к добру… Ежели даже пропавшие стали на порог являться… — Разве ты не скучала по мне, мама? — полные такой детской обиды глаза Лив горят от непрошенных слёз. — Разве не пыталась меня найти? — Что я должна была делать, скажи на милость? — Эрика злится, а морщин становится больше на перекошенном лице. — О тебе судачили все соседи, а я ходила по улице, голову опустив! Ты стала настоящей знаменитостью — говорили, что ты сошла с ума после смерти мужа, так сильно скорбела, что решила угробить себя с ребенком, чтобы вместе быть! Полиция обивала порог дома несколько месяцев, да и картинка у них очень приличная складывалась — приёмная дочь похоронила мужа, узнала, что её удочерили и не смогла жить с таким грузом!       Слова хлещут по лицу тонкими розгами, а Лив упорно подставляет щеки для нового удара, не ожидав, что это будет настолько больно. Спустя столько лет… — Наверно, ты права, мама. Кажется, именно так всё и было. — Зачем ты вернулась? — раздраженный взгляд Эрики вгрызается в память и останется там навсегда. — Кто ты, черт возьми? Что тебе нужно теперь? — Твой внук хотел, чтобы это было у тебя, — не желая касаться когда-то таких родных рук, Лив кладёт подарок Стиана на старый комод. — Я здесь лишь по его просьбе.       Мать судорожно кивает, с очевидным намёком поглядывая на дверь. Маска спадает — и девушка видит перед собой обычную старую, усталую женщину, которая облегченно вздохнёт, едва невыносимые призраки прошлого покинут её навсегда, оставив доживать свой век без лишних сожалений. — Могу ли я повидаться с отцом? — Вряд ли он признает тебя, — Эрика горько усмехается. — Он уже четыре года прикован к постели — разбил инсульт, почти не разговаривает. Но сердце здоровое — значит, ещё долго мне мыкаться с его телом. Не береди ему душу лишний раз, иди с миром, откуда бы ты не появилась, дорогая.       Не послушавшись, Лив идёт вглубь дома, когда-то такого уютного и пахнущего свежей выпечкой, теперь же — лишь пылью и какими-то горькими травами; наугад толкает дверь в родительскую спальню и оглядывается на мать — та не пытается остановить, лишь поджимает сухие губы и с укором качает головой.       Запах горечи становится всё сильнее с каждым шагом навстречу белоснежной постели, на которой бурым пятном дремлет седовласый старик, худой и полный невысказанной боли, не находя покоя даже во сне. Лив осторожно берёт его за руку — глаза медленно открываются, фокусируются на фигуре, но удивленным отец не кажется; губы растягиваются в такой трогательной улыбке, что хочется разрыдаться. — Лив, — голос еле слышно шелестит, перемешиваясь с потоком воздуха из распахнутого окна. — Наконец-то ты пришла… Ты заберешь меня? — Куда, папочка? — одинокая слеза падает на дрожащую ладонь. — К себе… Я так устал тебя ждать! Устал терпеть… Устал. Так ждал… — Папа, ты обязательно поправишься… Со мной нельзя! — Пожалуйста, дочка! — он дышит тяжело и громко, пока давит из себя так много слов. — Я так виноват перед тобой… Сможешь ли ты меня простить?       Слёз всё больше, они застилают глаза пеленой, превращая весь мир в тусклое пятно. Ладони загораются золотым свечением — ну же, ты сможешь! У тебя хватит сил помочь ему! Ему станет легче! — но пальцы сцепляются между собой на манер молитвы, взывая вовсе не к дару жизни.       Она шепчет, зовёт, пока отец снова засыпает, очарованный видением, дарующим надежду; шепчет, вспоминая Ванадис, пытается дотянуться до мира вечного покоя длинными пальцами, вкладывает в молитву свои просьбы…       И Хель слышит её. Присутствие властительницы Хельхейма откликается чёрным холодом, скользящим по позвоночнику, и льдисто-сладкий голос раздаётся эхом в голове:       «Твоя жертва будет принята».       Из старого дома Лив выходит без излишних прощаний и сожалений, не оглядываясь и не бросая вслед слов. Её душа полна спокойствия и умиротворения — от этого становится страшно.       Эрика с удовлетворением смотрит за удаляющимися путниками, а затем задергивает шторку. — Ты уверена, что ей не нужен лекарь? — с притворным беспокойством паясничает Локи. — Как бы старушка от радости не двинулась рассудком… — Маловато радости, даже для приемной матери, — Эль подозрительно оглядывается на дом бесконечное количество раз. — Что-то не так… Там что-то произошло… Я чувствую, будто… — Произошло то, что должно было произойти, — твердо прерывает её размышления Лив, доставая ключ, едва они оказываются в укромном месте. — Надеюсь, Хель будет ласковой.       Глаза Эль распахиваются от моментальной догадки. — Нет! Лив, у тебя не было на это права! — Кто бы говорил.       И возразить нечем.       Мгновение — и ключ растворяет в воздухе твоих богов, оставляя лишь тонкий след из золотой полосы, что опадает медленно оседает пылью на траву.       А за поворотом, в небольшом доме, скрывающимся от глаз соседей давно разросшимися кустарниками, Эрика достаёт из холщового мешочка деревянную фигурку орла, улыбается застарелым воспоминаниям, силится вспомнить лицо своего маленького внука, но всё тщетно. Вместе со своей матерью он остаётся покоиться на дальней полке памяти — так далеко, что уже не достать, сколько не пытайся. И даже только что исчезнувшая за дверью названная дочь кажется сном, видением — значит, и переживать об этом не стоит. Фигурка светится недоступными человеческому взору лучами, заполняет каждый угол дома благословением богов, погружает в кокон, укрывая от бед. По небу Стокгольма рассыпаются огоньки.       Вздохнув, женщина разминает затёкшие запястья и открывает дверцу холодильника, чтобы достать обед для Питера. Обед, который ему теперь точно не понадобится.       Он уходит скромно и бесшумно; хлопает глазами в последний раз и засыпает с улыбкой на лице, очарованный ликом давно сгинувшей Лив. Ему снится сон, а тело ведёт и кружит, будто чья-то невидимая рука зовёт станцевать прощальный вальс.       Ему снится всё, что забылось в один момент, много-много лет назад. Как самая прекрасная из всех женщин, что он когда-либо видел, с отчаянной нежностью передавала ему в руки крохотного ребёнка, сопящего маленьким носом. — Пожалуйста, отнесите моё дитя туда, где его никто не обидит.       Он не мог противиться ее чарующему голосу, а руки сами, будто по наитию перехватывали свёрток удобнее, покачивая малыша. — Подождите! Скажите, кто это? — Её зовут Лив, — незнакомка поспешно исчезала в ночи. — Однажды она вернётся туда, где её предначертано быть. — Куда вы уходите? Кто вы?! — О, — женщина печально улыбнулась, а по улице скользили россыпи жемчуга. — Однажды я окажусь в месте, где мы обязательно встретимся.       Путы самой смерти подхватили его дух навстречу смерти, и не было там ни страха, ни боли.       Питер оставил Мидгард с улыбкой на лице, и ни о чём больше не жалел.

***

      Ноги Лив коснулись земли, а в нос ударил ставший таким родным воздух Асгарда.       Они дома. Наконец-то. Будто годы прошли.       Больше всего на свете девушке хотелось оказаться в Фолькванге, чтобы весь вечер напролёт обнимать Стиана и говорить с ним обо всём, что в голову придёт. А затем - поправлять его одеяло и с улыбкой охранять крепкий сон, пока сердце колотится от счастья.       Продолжая сжимать ладонь Локи, она порывисто обняла Эль, оцепеневшую и моментально струсившую. Паника металась в глазах, пальцы сжимали серебряный крестик. Она чувствовала себя чужой.       Она чувствовала опасность, которой был пропитан давно забытый мир. — Нет-нет-нет, мне нельзя здесь быть! — лицо бледнело с каждой секундой. — Это же чертоги Одина! Нужно уходить! — Кажется, годы заточения в Мидгарде не позволили тебе растерять дар к провидению, — появившаяся из-за спины Фригг приторно улыбалась, а в зрачках плясало торжество. — Может, мне стоило получше тебя запереть?       Щелчок узловатых пальцев — и на Эльму упала золотая цепь, прижимая тело к земле. — Что ты творишь, Суртово отродье? — шипел Локи, тщетно пытаясь освободить хрупкую богиню. — Она безобидна в мире смертных, но здесь… Все мы сможем спокойно спать этой ночью, если Нарушительница Равновесия окажется под самыми крепкими замками. У тебя здесь всего одна миссия, моя дорогая Эльма. А что Один сотворит с тобой после — узнаем немного позже.