Я уже получил больше, чем ты

***

Генри прекрасно видел чужую к нему настороженность, и не сказать, что она была неоправданной — мальчик много натерпелся за свою короткую жизнь, и Лэмбтон мог понять, почему Егор реагировал так на него, его людей и всю ситуацию, в которую сам Генри его втянул. Генри на самом деле никогда не мог назвать себя хорошим человеком, и не сказать, что он забрал Егора из той ситуации только для того, чтобы его спасти — вовсе нет, к его спасению у него был собственный эгоистичный интерес. Да и, воистину, наблюдать за тем, как этот мальчишка, у которого явно больше характера, чем он позволяет себе показывать, полностью осознавая, в какой ситуации он находится, было невероятно забавно. Генри искренне наслаждался любой эмоцией, отражающейся на его лице или в его невероятных зеленых глазах, будь то смущение, непонимание, отрицание или подавляемая ярость — Егор не был с ним очень уж разговорчивым, вероятно, опасаясь, что сам Лэмбтон, как и все предыдущие «хозяева» омеги, посмеет ударить его. Лэмбтон не считал нужным прибегать к физическому насилию, особенно к омегам, которые и так по своей жизни и сущности обделены, да и если бы он захотел поставить зарвавшегося мальчишку на место или пресечь его — он бы сделал это без рукоприкладства, которое считал просто унизительным и мелочным, пусть и молчаливо, но все же осуждая своих собратьев «сильного» пола за такие поступки. Тем не менее, к Егору Линчу он питал собственный эгоистический интерес, проявляя его, возможно, немного странно и непонятно для самого юноши, но немного удовлетворяя тем свои потребности. Мальчишка был интересен со всех сторон, за ним хотелось наблюдать, его хотелось касаться, хотелось его узнавать, говорить с ним, делать что угодно, что вызывало бы его эмоции, которые были почти опьяняющими для Лэмбтона. Он видел непокорность в чужих глазах, злость на все это и едва ли не желание попросту сбежать от этой ситуации, что, признаться, не то, чтобы типично для сущности омег. Лэмбтон, конечно, не был столь скудоумен, чтобы грести всех существ «слабого» пола под одну гребенку, представляя их лишь как покорных собачек, постоянно готовых для своих хозяев и не умеющих ничего, кроме как вести быт и заниматься детьми, но столь резкое отхождение от приевшегося в обществе «образа» омеги, впечатляло, а оттого больше интересовало. Малец, пусть и не слишком часто позволял себе более яркие эмоции, все еще прощупывая почву и относясь с вежливостью и, возможно, даже уважением, к нему и его людям, вероятно, будучи благодарным за все, что Лэмбтон для него сделал или будучи хотя бы настолько воспитанным, чтобы это ценить, не умел скрывать эмоции, отражающиеся в глазах. По ним можно было полностью читать Егора, возможно, предугадывать его мысли или решения, но Генри еще не настолько много времени провел с ним наедине, чтобы точно об этом говорить, но даже то, что он видел на их коротких встречах, которые он сам инициировал и организовывал, едва не посылало мурашки по всему телу, стоило эмоции в чужих глазах смениться. Весь образ Линча расходился с тем, что Генри о нем знал от его предыдущих «хозяев» и продавца, ведь те представляли Линча как прекрасную секс-игрушку на какое-то время, но слишком бойкую и нуждающуюся в хорошем пинке, чтобы вести себя соответствующе своему статусу, особенно возмутительно поведшую себя у последнего «хозяина», из-за которого тело Линча до сих пор в синяках, гематомах, ссадинах и ожогах. Но ничего из этого Генри у него пока не замечал — да, физический и моральный фон Егора оставляли желать лучшего — мальчишка был абсолютно разбит психически, но, Генри стоило отдать ему должное за то, что он продолжал держаться — непонятно из каких сил, может быть на последней крупице характера, что вызывало невероятное уважение на самом деле, но он не позволял себе ярости в их сторону, даже ни единого бранного слова, ничего такого, что указало бы на его «недостойное» поведение. Егор был сломлен — в этом Генри не сомневался, когда покупал его, и ломать его дальше не было целью, наоборот, Лэмбтону омерзительны настолько сломленные существа, которые готовы в ногах ползать и выполнять просто гадкие вещи за что-то настолько банальное и простое, что уже тошно. Но Егор, несмотря на то, что Лэмбтон по рассказам знал о том, что уже мальчишка пережил за год мотания из рук в руки, внешне не подавал признаков чего-то, за что его можно было осудить — он был тих и послушен, но не настолько, чтобы, если Лэмбтон приказал бы вылизать его ботинки языком, этот мальчишка не попытался бы его ударить или хотя бы сопротивляться. Это интересовало, потому что Генри редко встречал людей, которые, пережив такое, вообще оставались в здравом уме, поэтому Егора интересно было изучить, прощупать границы дозволенного с ним, а возможно, и залечить часть его ран — Генри, конечно же, не самаритянин, не волонтер и не доброй души человек, но было что-то такое в Линче, что ломать не хотелось. Может быть во всем был виноват взгляд его невероятных зеленых глаз, в которых всегда можно было разглядеть калейдоскоп эмоций, пусть чаще он был недоверчивый и порой робкий, наивный, но все еще со своей искоркой, которую не хотелось тушить, ее хотелось разжечь, почему-то Генри было интересно увидеть весь спектр чужих эмоций — его радость, восторг, улыбку, что угодно, что питало бы эго Генри. Ему определенно бы понравилось знать, что именно он вызывал улыбку Егора, или его действия, подарки, его ухаживания — медленные, пощупывающие почву и границы дозволенного, чтобы не спугнуть эту робкую птицу, которая так неизбежно в конечном итоге окажется с ним, и будет полностью его. Генри, честно говоря, не против потратить время — месяцы, или даже годы на изучение этого омеги, он понимал, что Линч, не сломавшийся после таких избиений, едва ли за стоящую причину, достоин как минимум уважения, да и мальчишка не глуп — у него грамотная речь, вполне выраженные интересы, которые не сводятся к какой-то банальной готовке и уборке, и если он задает вопросы, то обдуманные и правильные, ровно те, которые будут касаться его дальнейшего пребывания здесь или его дальнейшей судьбы. Генри не знал, почему его так привлекал Линч, скорее тут влияло несколько факторов — его привлекательная внешность, его взгляд — не то, чтобы дерзкий и поэтому заслуживающий наказания, а скорее невероятно живой и полный эмоций, его мелкие привычки, оставшиеся после года насилия, которые Генри пообещал себе по возможности минимизировать или вообще отучить Егора от этого, его речь и интересы, то, что несмотря на то, что ему явно некомфортно его общество, он старается поддерживать вежливый и грамотный, пусть и тихий диалог, ведет себя сдержанно и с искренней благодарностью реагирует на то, что Генри для него делал, даже на самое минимальное и базовое. А сейчас, спустя месяц после того как Генри купил его, на Линча стало еще как минимум эстетически приятнее смотреть — Егор и до этого был достаточно привлекательным на его субъективный вкус — его черты лица, внешность в принципе, фигура, а в дополнение с тем, какими нарядами Лэмбтон мог его обеспечить — все это вызывало легкое возбуждение, пусть и не сексуальное, но Генри было приятно видеть своего «спутника» именно таким, пусть черные волосы Линча все еще чаще были растрепанными, признаться, это ему даже шло. А теперь в дополнении с теми костюмами, которыми Лэмбтон его обеспечил, на Линча действительно стало приятнее смотреть — сейчас мальчик был в одних из тех вполне классических костюмов, которые Генри купил ему для работы — классические черные брюки, подчеркивающие его бедра, сидящие ровно так, как нужно, и мысленно Генри давно сделал себе пометку, что мальчик предпочитает их с высокой посадкой. Белая рубашка из-за достаточно тощей фигуры Линча, почти висит на нем, пусть изначально этого не предполагает, но даже это по какой-то причине не выглядит нелепо — на рукавах видны позолоченные пуговицы, как и на самой рубашке, Линч заправляет ее в брюки ровно так, чтобы это выглядело в какой-то мере почти элегантно, и Генри не может не улыбнуться от скромной надежды, что даже после этого всего у этого милого мальчика все еще есть хоть какой-то вкус. На плечах Линча Генри все чаще стал замечать небольшую накидку без рукавов, напоминающую жакет и она даже в какой-то степени дополняла этот офисный костюм, делая его не таким привычным, как обычно, как в принципе и легкая, но красивая и вполне себе качественная и дорогая брошь, которую Лэмбтон недавно подарил, и которая заставила его ухмыльнуться, когда он в первый раз заметил ее на Егоре. Линч все еще вел себя скованно в его присутствии, оно и понятно — Генри никогда и не думал, что этот юноша, с таким взглядом, прыгнет ему на шею от одного проявления нежности и заботы, конечно же нет, но от того и интереснее — приручить его казалось интересной задачей. Медленными шагами Генри пытался завоевать его доверие, а если не так — то хотя бы убедить, что никто в этом доме не желает ему зла — его не будут бить за ошибки, не будут кричать по мелочи — да и не по мелочи тоже, Генри сейчас даже в теории не может представить, что такого должен сделать Егор, чтобы вызвать его ярость, никто не заставит его голодать и не будет попрекать деньгами, которые на него потратили. Конечно же, пройдет время, прежде чем Егор, порой напоминающий просто побитую и брошенную собаку, привыкшую, что над ним издеваются или насилуют, привыкнет к нему и будет проявлять какой-то интерес или нечто подобное, но Генри не против подождать — не против баловать его чем-то простым, от чего в глазах юноши загораются искры, не против расширять границы его свободы, не против наблюдать весь спектр его эмоций и медленно ждать, пока Егор сам не будет видеть в нем опору и поддержку. Сейчас Генри сидит напротив него в кабинете, в своем кресле, разливая чай по чашкам и поближе подкладывая различные сладости к Линчу, чтобы узнать его предпочтения, да и поделиться неплохими сладостями, к которым он в основном равнодушен. Видно, что Егор, как и всегда на таких их спонтанных встречах, в основном инициируемые Генри, чувствует себя немного неловко, словно бы ожидая подвоха, которого здесь просто нет. Лэмбтон позвал его просто для небольшого чаепития, чтобы заполнить чем-нибудь свой скучный перерыв на обед, а компания этого милого паренька — то, что ему нужно, да и коммуникация и отношения лучше выстраиваются через диалог. — Я ведь говорил тебе уже, нет смысла пытаться казаться передо мной другим человеком, не так ли? — с тихой усмешкой, размешивая сахар в чае, стараясь избегать этого раздражающего звука биения ложки о стенки чашки, говорит Генри, внимательно наблюдая за любой переменой эмоций в лице или глазах мальчика. Сейчас в них лишь недоверие и непонимание, что же, вполне оправдано, и Генри не планирует танцевать вокруг него, разубеждая, он прекрасно понимает, что Линча это только бы оттолкнуло и сильнее насторожило. — Я не пытаюсь делать этого, сэр. — Линч какое-то время молчит, обдумывая ответ и исподлобья глядя на Лэмбтона, сидящего напротив, прежде чем ответить достаточно тихо, но так, чтобы собеседник точно услышал. Линч не уверен в ответе или в том, что Лэмбтон в принципе имеет ввиду, это уже третий раз, когда он говорит ему об этом, но если честно, Егор не знает, какую такую «другую» личность этот человек в нем увидел. Юноша прислушивался к собственному быстрому сердцебиению, которое он зачастую в чужом присутствии старался успокоить, он старался себя убедить в том, что не происходит ничего страшного — его ведь не насилуют, не бьют, не кричат на него и не упрекают, вовсе нет — он сидит в тепле, накормленный и чистый, просто нужно разделить с хозяином дома чашку или две чая, как происходит раз в неделю и все. Но Линч не может не думать о том, что здесь есть подвох — в его понимании человек с такой репутацией, зарабатывающий столько, чтобы позволить себе такой особняк, столько людей, и занимающийся каким-то бизнесом, не может просто по доброте душевной помочь кому-то его статуса. Пусть Линч никогда не примет свой «статус» как что-то, что является его частью, особенно в этом прогнившем обществе, это не отменяет того факта, что по сущности своей он является слабым и щуплым омегой, с, уже в его юном возрасте, плохой кредитной историей, абсолютно без каких-либо важных социальных связей, и мягко говоря, помятой психикой. Конечно, он не мог объективно судить о том, как на нем отразился тот страшный период, из которого Генри его вытащил, все же Линч не был врачом или человеком, сколько-нибудь разбирающимся в психологии, а на психолога или психиатра у него денег не было никогда, да и даже с нынешней зарплатой, Линч как-то не решался тратить ее на такую вещь. Он понимал, что ментальное здоровье тоже важно, но не считал, что у него сильные уж проблемы, за помощь в решении которых нужно платить такие деньги — его панические атаки были редкими, как и сонные параличи, он уже мог заставить себя нормально поесть хотя бы раз в день и угомонить тошноту после этого, а царапал в вечерних приступах истерики собственные руки он не так уж и часто. Ногти у него, конечно, короткие, но в своих «приступах», которые случались из-за слишком сильной порой зацикленности на том, что с ним произошло, он мог расцарапать даже ими свою руку до крови, а потом судорожно искать какую-нибудь тряпку и мочить больную руку под водой, потому что боялся, что об этом узнают и перестанут считать его нормальным. Даже Лэмбтон — его работодатель и человек, относящийся к нему с слишком большой лояльностью, которую Линч явно не заслужил, мог посчитать его мерзким и слабым, забрать то, что дал и вновь показать Линчу его место — избить так, что Егор задохнется в собственной крови и будет умолять его о смерти, показывая себя полностью сдавшимся и сломленным, а ему до этого состояния, кажется, оставалось не так уж и много. Линч боялся попросить кого-нибудь о помощи, ведь по сути у него никого не было, его родители давно умерли, оставив после себя ему лишь долги и проблемы — долги не то, чтобы страшные, но Егору, едва зарабатывающему в тех трущобах, в которых он жил до этого, прожиточный минимум, пытающийся при этом еще есть и где-то спать на эти деньги, вообще никак не мог выплатить этот долг, кроме как постоянно брать кредиты ради получения других кредитов, ни один из которых он никогда не смог бы отдать. И полагаться на человека, чья лояльность к тебе может разрушиться одним щелчком пальцев и вся твоя жизнь превратится в ад, который был до его лояльности и того, как он забрал его в свой особняк, приняв на работу, словно бы укрывая от всего того грязного и страшного прошлого, которое никогда бы не отпустило Линча, было для него слишком глупо и наивно. Егор не привык питать лишних надежд — банально было бы говорить, что этому его научила жизнь, но в его жизни, короткой, стоит заметить, объективно, мало чего было хорошего, а может быть он просто был слишком занят негативными проблемами, чтобы обращать внимание на что-то хорошее, этого он уже не вспомнит. В любом случае эти их индивидуальные встречи не были чем-то очень уж комфортным для Линча — он не знал этого человека и его мотивов, поэтому опасался, каждый раз при встрече с ним глазами, чувствуя липкий страх, который буквально сковывал его по рукам и ногам, окутывая его, словно полотно, не отлипая ни на секунду, заставляя его сердце болезненно и часто биться в грудной клетке. Но, стоит отметить, что больно уж некомфортными и страшными они тоже не были — сами встречи были не плохи, в основном Лэмбтон угощал его разными сортами зеленого чая, каким-то образом узнав, что именно зелёный чай Егору нравится, а также различными сладостями, к которым Линч не то, чтобы тяготел — он бы предпочел молочный шоколад, если бы его спрашивали, но из вежливости одну или две дольки шоколада, конфеты или другой сладости он съедал, не позволяя себе большего. И Линч совершенно не понимал, чего этот человек мог даже в теории от него хотеть — Лэмбтону ведь уже рассказали, за что на него была настолько понижена цена даже на черном рынке, за что его тело было в таком состоянии, и неужели ничего из тех слов не заставило Лэмбтона взглянуть на него с неприязнью и отвращением, не заставило почувствовать ненависть к существу, которое слишком уж зарвалось, чтобы сделать нечто подобное? Но он вел себя вполне любезно и дружелюбно, порой даже слишком дружелюбно, чего Линч абсолютно не понимал, но был благодарен хотя бы за то, что это было чем-то положительным, а не, ставшим уже привычным для него, насилием. Из-за того, что его родители, ведущие при жизни не самый благополучный образ жизни, что сильно отражалось на воспитании Егора, который, несмотря на всю ругань и пьяные крики, старался оставаться нормальным, даже в тех тяжелый условиях, в которых он жил. Его постоянно окружал страх и одиночество, такое ощущение, что он родился уже напуганным чем-то и теперь он несет в себе это болезненное ощущение в грудной клетке всю жизнь — от жизни в неблагополучном районе, до семейных разборок, от школьных драк и выяснений отношений до первых попыток найти подработку — Линча всегда окружал страх, который не покидал его ни на секунду. Страх сковывал его, мешал дышать, заставляя Егора думать, что он задыхается и умрет с минуты на минуту, он в какой-то степени поспособствовал одиночеству Егора, ведь из-за собственного страха вновь быть обруганным или побитым, он очень боялся людей в принципе, вздрагивая от любого обращения к нему или резкого движения кого-нибудь в зоне досягаемости. Конечно, он не рос совсем уж запуганным ребенком — в его характере было несколько раз дать сдачи, если его обижали в школе, и пусть с родителями он, как дитя, не мог справиться, он старался защититься хотя бы ментально. Не давал разрушить ту хрупкую ментальную защиту, которую он сам выстроил вокруг себя, стараясь защитить себя от внешнего хаоса, представляя и мечтая об идиллии, которой у него никогда не будет, но к которой он мог бы стремиться. Он хотел спокойствия и любви — он не знал ничего из этого, но на примере своих родителей и всего контингента, среди которого он рос, он понимал, что не хочет что-то такое — он хочет развиваться, хочет узнавать новое, хочет найти себя, найти свое любимое дело, может быть когда-нибудь, если ему достаточно повезет, найти любящего и заботливого партнера, с которым они друг другу станут поддержкой и опорой. Может быть, это звучало наивно и по-детски, может быть, звучало глупо и несуразно, но мечта на то и мечта, чтобы удерживать тебя в этом море хаоса и быть твоим единственным островком спокойствия. И это единственное, что удерживало Линча от ежедневного желания наложить на себя руки, когда его жизнь превратилась в ад — было лишь вопросом времени, когда после смерти родителей, которых, к стыду Линча, он, будучи пятнадцатилетним подростком, не смог достойно похоронить, даже если они этого не заслуживали, придут коллекторы выбивать из него долги. Он плохо помнил, откуда они взялись у родителей — сколько Линч себя помнил, они жили в нищете, как и большая часть трущоб, так что вполне возможно, что родители, зависимые не только от алкоголя, могли занять у каких-нибудь серьезных людей, и спустя время накапали проценты к одолженной сумме, а так как Линч — единственный живой наследник этих долгов, было лишь вопросом времени, когда его найдут. Он пытался сопротивляться, как только мог, за что, собственно, его цена даже на рынке стала падать — изначально его цена была вполне средней, возможно, даже близкой к высокой, благодаря его молодости, красивой внешности, достаточно приятному запаху феромонов, бойкому характеру, что отдельному виду извращенцев даже могло понравится, и, конечно же, непорочности. Только вот за год это все улетучилось, делая из Егора едва ли не дешевую потаскуху, от которой только рады были избавиться, в то время как сам Егор лишь отчаянно и из-за всех сил старался сопротивляться лишь тогда, когда весь аморальный, пошлый и извращенный ужас заходил слишком уж далеко. Первые несколько раз, когда его брали — а это было именно так, потому что у Линча не поворачивался язык назвать это даже сексом, потому что ни на единый такой акт согласия он не давал, были просто ужасными. Боль была разрывающей, Линч помнил первые свои разы смутно, потому что потом боль притупилась, но то, сколько крови вытекло из него из-за насильственного акта он иногда вспоминал с дрожью. Его «хозяева» не заботились о нем, для них он был лишь забавной игрушкой, с которой прелюдия из разговора и иногда ужина на пару часов была интересной игрой, перед тем, какими потом грязными вещами его заставляли заниматься после. И Линч может только благодарить бога за то, что у него было достаточно выдержки, чтобы за этот год не наложить на себя руки, не умереть от какой-нибудь зависимости — наркотической или алкогольной и не сойти с ума. Конечно же, насиловали его не ежедневно и ежечасно, это происходило всегда раз в какой-то промежуток времени в основном тогда, когда его «хозяева» были или игривы или злы, а он в очередной раз служил лишь игрушкой для удовлетворения их потребностей. Конечно же, Линча не волновали причины того, почему все эти представители «сильного пола» стали такими моральными уродами, чтобы на черном рынке купить омегу для удовлетворения своих грязных фантазий, которые также варьировались по уровни жестокости по отношению к его молодому телу. Линч поголовно ненавидел абсолютно всех их и неважно, задабривали они его перед этим или нет, они все еще остаются теми, кто многократно насиловал его. Конечно, двое из его хозяев пытались заманить его в ловушку и сделать вид того, будто бы Линч здесь в безопасности и они купили его лишь для того, чтобы спасти, только вот Егор был далеко не глупым, несмотря на свое происхождение и жизнь — он прекрасно понимал, что это обман. Они заманивали его ласковыми и бархатными словами, одевали, мыли и кормили какое-то время, чтобы он привык и доверился, а потом вскрывали свою гнилую натуру, за которой пряталась либо жестокость, либо извращение. Егор уже не знал, не мог вспомнить или хотя бы прикинуть, сколько ударов было нанесено на его тело, сколько раз он корчился на полу от боли, с яростью смотря на каждого этого урода, желая когда-нибудь причинить схожую боль в ответ. Он не мог вспомнить, сколько раз плевался кровью, сколько раз плакал от боли, но не для того, чтобы вызвать жалость у своих мучителей, а просто оттого, что так его организм переживал стресс, сколько раз за то время ему хотелось умереть, когда его оставляли наедине со своими мыслями, после всего произошедшего. Линч все еще порой испытывал жгучую ненависть к своим мучителям — к тем, кто заставили его прожить этот ад только ради удовлетворения своих эгоистических потребностей, и на его личный счет, каждому из них он мог отомстить куда больше и ярче, но ослабленный и избитый организм был способен лишь на причинение каких-то не совсем уж существенных ран. Первому своему «хозяину», который притворялся перед ним неделю, и даже почти убедил Линча в искренности своих намерений, но который сдался и после насиловал его долгих пять месяцев, оставляя синие и фиолетовые синяки на его теле, вместе с разбитыми губами и синяками даже под глазами такими, что на несколько дней Линч однажды лишился зрения, что было одним из самых страшных его периодов. Этому человеку он сильно поцарапал руку — и это были далеко не те неглубокие царапины, которые, например, остаются на спине после любовных утех, вовсе нет, это были глубокие царапины, которые заставили его мучителя взвыть от боли и потерять какое-то количество крови, что принесло невероятное удовлетворение Линчу. Его мучитель испытывал боль от того, что он делал, руки Линча были в крови, а сам Линч, кажется, тогда широко улыбался, чувствуя просто невероятный прилив адреналина в своей крови, едва не наваливаясь на того человека, чтобы причинить ему больше боли, а потом он вновь оказался на черном рынке, избитый, но удовлетворенный своим поступком и все повторилось. Второй его «хозяин» притворялся перед ним белым и пушистым не так долго, как предыдущий и насиловал больше морально и сексуально, услышав историю от продавца, на что способен Линч, и, возможно, даже слегка опасаясь его, но почему-то думал, что если немного сменить направление насилия, то Линч не будет его ненавидеть. Слушать о том, что ты лишь никчемный кусок дерьма и не заслуживаешь ничего в этой жизни, что ты грязь из-под ногтей «сильного» пола, было невыносимо, еще более невыносимо было то, что Линч жил в этом полгода, пока вновь не попал на рынок. Да, его не били, по крайней мере, без сексуального контекста, но каждый раз, когда этот человек находился с ним в одной комнате Линч выслушивал целые часовые лекции о том, насколько омеги ничтожные и жалкие, что они могут лишь принимать чужой член в себя, вынашивать детей и вешаться на шею альфе из-за денег, потому что все омеги поголовно лишь меркантильные потаскухи, не заслуживающие жалости. Линч не представлял, кто обидел этого мужчину с хрупким эго и большим самомнением, но в свои хрупкие семнадцать лет он все еще воспринимал такие слова слишком на свой счет, принимая их близко к сердцу и рыдая после в одиночестве от ненависти к себе. Он ведь был омегой, но совершенно не такой, какой описывал его тот урод — ему не хотелось ничего из того, что тот описал, у Линча все еще была хрупкая надежда, что когда все это закончится, а Егору хотелось верить, что все это закончится, то он сможет нормализовать свою жизнь — найти хорошую работу и хобби, есть, пить, спать и мыться тогда, когда ему захочется, и другие повседневные мелочи. Эта хрупкая надежда не давала ему полностью погрязнуть в отчаянии, захлебываясь слезами на холодном полу тёмной комнаты в одиночестве, удерживая его от того, чтобы затянуть петлю на шее из порванной простыни сильнее и покончить со всем этим. Сексуальное насилие было еще хуже, чем моральное, а когда этот человек унижал его во время секса — это было невыносимо для самого Линча, который потерял любую гордость хотя бы во время секса, потому что иначе сопротивление принесло бы ему еще больше боли. Егор все эти полгода откровенно рыдал во время половых актов, не в силах выносить столько унижения и боли в одном флаконе — его разрывало все внутри, а особенно в районе поясницы и, собственно, анала, но моральное насилие во время этого было еще хуже. В какой-то момент времени Линч даже перестал замечать, как, подобно чужим рассказам, перестает сомневаться в этом — он ведь действительно просто грязное и жалкое существо, которое занимается сексом со своими насильниками, терпит их унижения за еду и сон, и даже не пытается сопротивляться, лишь растекаясь жалкой лужей по полу после этого всего, обнимая себя в попытке согреться или по сто раз с силой обтирая тело мочалкой в ванне, желая лишь перестать чувствовать себя таким жалким и уродливым. Линч, если бы не последняя его какая-то капля здравомыслия, которая оставалась даже после таким ужасных эпизодов, боится, что могло бы с ним произойти — он ведь почти смирился со своим положением, думая, что это — лучшее, на что он вообще достоин, и он не знал, вера во что или какие силы ему помогли, когда в один день вся его обида и подавляемая злость, вся его боль, вырвалась наружу. Он едва не задушил своего насильника, сдавливая пальцы на его шее так сильно, что тот уже начинал хрипеть и дергаться, как выброшенная на сушу рыба — Линч помнил, как его самого трясло, как тяжело он дышал, с ужасом смотря в чужие глаза, из которых по крупицам уходила жизнь, пока этот мужчина не оттолкнул его из последних сил. И Линч снова оказался по рынке, уже сильнее пониженный в цене и избиваемый каждый день, пока его не продали тому, с кем Егор не то, чтобы расправился хуже всех, но урона причинил явно больше, чем остальным. Его третий «хозяин» был худшим человек и просто аморальным уродом, по другому Линч его не воспринимал — и пусть этот человек был его «хозяином» лишь месяц, Линчу казалось, что он был хлеще всех предыдущих. Этот человек, кажется, его вообще за живое существо не воспринимал, а видел в нем лишь секс-куклу, которая ничего не чувствует и только стонет, и это было попросту омерзительно и то, что он творил, приглашая порой еще и своих друзей «позабавиться», просто отвратительно. Линча едва ли кормили, он ужасно похудел, с каждым днем чувствуя себя все хуже и хуже из-за слабости, боли и голода, он не получал никакого удовольствия, его тело, кажется, всегда горело в агонии, но он ничего не мог сделать, что удручало, но даже так, он не собирался просто отчаиваться и превращаться в бездушную куклу для секса. Этот месяц казался еще большим адом — в нем не было ни единого просвета, Егор чувствовал себя куском мяса, который лишь брали, не заботясь о его моральном или физическом состоянии — их не волновало, что от его немытого тела, измазанного в крови и сперме, могло неприятно пахнуть, что его глаза были безжизненными, а из рта не вырывалось ничего, кроме сипения или хрипов, им было плевать. Линч не видел в этих людях альф или кого-то «сильного» пола, они были животными — мерзкими и грязными животными, которые думали, что лишь от того, что родились такими, они имеет право кого-то унижать и принижать, и, что же, закончил Линч с своим «хозяином» тоже как животное. Егор долго копил свою ненависть к этому человеку — он желал для него даже хуже, чем смерть, его тошнило каждый раз от одного его вида, а что уж говорить о самом акте, поэтому в один из дней, когда этот мужчина решил позабавиться с ним в одиночку, принуждая к минету, Линч от тошноты, омерзения и ненависти к этому человеку с силой сжал зубы на его члене, особо даже не задумываясь к чему это может привести. Это привело к крови, крику этого мужчины и его держание за причинное место, а у Линча был весь рот в теплой крови, когда он выплюнул на грязный пол кусок чужой плоти, с ненавистью в глазах смотря на него, а потом круг начался заново. Поэтому у Егора не было ни единой капли доверия к Лэмбтону — пусть он держался второй месяц и даже не касался его, в основном лишь разговаривая и относясь так, будто бы Линч — ему ровня, это не отменяло того, каким он может стать в одночасье — таким же уродом, как и все остальные, принуждающим его к мерзости и насилующий. Линча окружал страх, что за любую ошибку, допущенную им, он может быть избит или изнасилован, он перестал замечать, как его начинает трясти, что особенно заметно по рукам, если он начинал зацикливаться на этом, он не замечал, как часто пропускал приемы пищи, даже когда был в них не ограничен, не замечал, что все это время не может выспаться, постоянно ожидая подвоха, из-за чего его работоспособность медленно снижается. Генри в свою очередь замечает абсолютно пустой взгляд напротив и то, что Егор не прикоснулся даже к чашке, чай в которой остыл уже до комфортной температуры. Мальчишка очень погружен в свои мысли, и Лэмбтон уж не знает, что он такое вспомнил, но то, как Линч машинально начинает царапать себе внешнюю сторону ладони, словно стараясь разорвать в кровь и так тонкую кожу, не укрывается от его глаз. Линч вообще был нервным, оно и понятно, но Генри уже представлял, сколько времени понадобиться, чтобы отучить юнца так делать, и…не сказать, что он против подождать — особенно, если он придумает для Линча менее болезненный способ отвлечения — какой угодно, фантазии у него достаточно. — Тебя что-то беспокоит, дорогой? — с мягкой улыбкой уточняет Генри достаточно громко, но при этом не повышая тона, просто для того, чтобы вывести Егора из ступора и понаблюдать за тем, как несколько раз он осоловело моргает, словно не понимая, что произошло, а потом мнется, скомкано извиняется и растирает руки, прежде чем неуверенно протянуть подрагивающую руку к чашке. Все эти жесты выдают его нервное, тревожное и почти паническое состояние, но Генри его не комментирует, хотя, вероятно, стоило бы, когда он также расслабленно добавляет. — Только скажи, что тебя беспокоит, и я помогу тебе. И Лэмбтон знает, что ни единого лишнего слова не будет сказано Егором — тот слишком травмирован, чтобы довериться еще одному человеку, Генри на самом деле не удивился бы, узнав, что мальчишка украл с кухни нож и спит с ним под подушкой. Генри его не ограничивал, Линч вполне мог бы так сделать — никто бы ему слова не сказал, до тех пор пока он первым не напал бы на кого-нибудь, но Генри сильно в этом сомневался. Линч, безусловно, со своими тараканами в голове и своими травмами, но Генри, послушав истории от продавца, у которого он Егора купил, понял одну закономерность — Егор сам не нападет, пока его не доведут, и мальчишка, стоит признать, был ужасно терпеливым, а может быть сломанным и запуганным, не имеет значения. — Вам ведь нет смысла мне помогать, — тихо и хрипло, опуская голову, чтобы не смотреть на него, говорит Линч устало и убито — страх, постоянно его окружающий, сводил с ума и он едва ли мог сосредоточиться на своей работе, и в какой-то степени ему было бы легче, если бы он знал, что его ждет — он привык к сексуальному, эмоциональному и физическому насилию, он мог бы его стерпеть, стиснув зубы, но не эту напускную доброту, которая может в любой момент разрушиться, и пусть говорить было невероятно страшно, а губы его дрожали при каждом слове, пока сам Линч покрывался холодными мурашками, он продолжил — тихо и неуверенно, но продолжил. — При всем уважении, вы ведете себя странно — вы меня купили, если уж говорить грубо — для любовных или насильственных утех, это неважно, но все, что вы делаете… — голос дрожит и Егор едва ли может с ним совладать, он часто срывается на шепот и сглатывает, обрывая себя на половине слова, чтобы перевести дух и набраться смелости. Он старается говорить максимально вежливо, но он искренне не понимает, чего от него хотят — маньяки не заигрывают так долго, у всего есть предел, даже у этой доброты, и Линч просто заранее хочет узнать, когда готовиться к катастрофе. Да и не похож Лэмбтон на всех его предыдущих «хозяев» — он дал ему работу, не ограничивая в тех финансах, что ему выдавались, ему было позволено пользоваться в рамках особняка чем угодно — библиотекой, телевизором, постелью, кухней и ванной, любой другой техникой, да и чем угодно — он буквально мог брать любую вещь и заходить в любую комнату, если ему вздумается, но этот человек не просил ничего взамен, и это не могло не настораживать. — Не имеет смысла, — облизывая пересохшие губы, со страхом добавляет Егор, выжидая реакцию, чувствуя, как быстро в грудной клетке бьется сердце, как дрожат пальцы, как у него пересыхает в горле, а мурашки бегают по его телу, но, не дожидаясь чужой реакции, он продолжает. — Вы дали мне крышу над головой, вещи, работу, но чего вы добиваетесь? Он исподлобья кидает быстрый взгляд на Лэмбтона, но едва ли видит какие-то изменения, кроме того, что мужчина все также элегантно делает глоток чая, тихо мыча, словно раздумывая над ответом и медля с ним. Линч внутренне сходит с ума, физически ощущая приближение панической атаки из-за чужого молчания и уже заранее начиная корить себя за то, что завел эту тему — ему вообще не стоило открывать рот, не стоило спрашивать, а теперь из-за его слов, возможно, он растеряет последние крупицы лояльности этого человека и его жизнь вновь погрузится в ад. — Тебе здесь разве плохо? — он понимает опасения Линча, но не сказать, что рационально может объяснить свои действия — Линч его привлекал дерзостью в своих глазах, а еще тем, как он трижды оказывался на рынке, каждый раз причиняя боль своим владельцам, Егор привлекал силой характера, который не сломался и не стал послушным и лишь принимающим куском мяса, а остался личностью со своими эмоциями и переживаниями, со своими амбициями, целями и мечтами — Генри видел, с каким остервенением работал Егор, словно видя в этом единственную тростинку, которая могла вывести его в нормальную жизнь, и она таковой и являлось, и все это — от внешности, до характера, от его страхов и переживаний до скромной радости и благодарности за то, что Линч получает — привлекало Генри, разжигая в нем странноватое желание того, чтобы этот мальчик принадлежал ему одному. Генри видел чужие синяки и шрамы, видел чужую кровь и сломанную психику, и Линча хотелось выходить, вылечить и после показать, что может быть по другому — что мальчику, особенно в столь юном возрасте, он ведь и не пожил еще толком, не стоит беспокоиться о деньгах — Генри купит ему все, на что покажет его тонкий палец, ему не нужно беспокоиться о том, где ему спать, что есть и как не замерзнуть ночью — Лэмбтон обеспечит ему комфортное проживание в своем особняке, желательно навсегда, потому что выпускать эту птицу, что уже была на пути того, чтобы стать его любимицей, Лэмбтон не собирался. Он собирался вылечить мальчишку, насколько это возможно, окружить его заботой и добротой, избавить от разрушающих его же самого привычек и получить интересного и многостороннего партнера, который привлекал его по всем параметрам, да и в принципе вызывал интерес и легкую непроизвольную улыбку на лице. — Малыш, я обеспечил тебя всем, а ты не благодарен? — и Генри, возможно, поспешил с легким поддразниванием, потому что мальчишка видно, что съеживается, словно ожидая худшей реакции — ругани или побоев — и вновь замыкается в себе, и Генри даже хочется прикусить себе язык, ведь Егор, стоит отметить, вообще впервые был таким разговорчивым и поделился хотя бы частью того, что его беспокоит. — Благодарен. — неуверенно кивает Линч, боясь, что Генри в этом сомневается — Егор и правда был благодарен за все, что ему дали, но его беспокоило, что за это обилие всего еще не попросили заплатить, а он слишком хорошо знает о том, что за все нужно платить, поэтому робко, сосредотачиваясь больше на том, чтобы чай из чашки, которую он держит и к которой все еще не прикоснулся, не расплескался из-за дрожи его рук, добавляет. — Но вы ничего не получили взамен. — О, ты так думаешь? — мягко смеется Генри, поставив локти на стол, отставив чашку и глядя прямо на Линча, подсознательно желая выловить его зеленые глаза, чтобы разглядеть каждый оттенок страха в них, когда сам мужчина понижает тон голоса до почти бархатного и томного, добавляя чуть хрипотцы. — Я получил даже слишком много, мой дорогой, так что не пренебрегай моей добротой. — Я уже говорил, что если вы просто хотите затащить меня в постель — вам стоит об этом сказать. — поджимая губы, поднимая подбородок, позволяя себе на минуту взглянуть в чужие глаза, которые, даже не скрываясь, изучали его, словно бы он был интереснейшим экспонатом, почти обреченно говорит Линч, потому что это именно то, что за год стало уже привычной частью жизни, а вот этот интерес и забота казались чуждыми и почти сказочными, вызывая лишь больше страха. — Вы знаете, что делают с подобными мне — я могу сопротивляться, если хотите, могу быть послушным, если скажите, я сделаю все, что захотите… «Только не причиняйте мне столько боли» — и это не срывается с губ, потому что Линч уверен в том, что боль все равно будет, от нее никуда не деться, она, как страх и одиночество, были верными спутниками его жизни и его мнение навряд ли поменяется, да и просить об этом было глупо и жалко. Да и Линч правда мог бы просто быть послушным — он бы все равно не получил от полового акта никакого удовольствия, ведь он всегда ассоциировался с болью, и даже если тело чувствует возбуждение, на самого Линча это не влияет — ему омерзительно все, что связано с сексом, но он смог хотя бы приспособиться к этому так, чтобы минимизировать боль. — Это не главный мой приоритет, не все отношения людей завязаны лишь на сексе. — почти лениво и скучающе отозвался Генри на его слова так, словно бы говорил правду и именно это и имел ввиду, словно бы его совершенно не интересовал Линч в сексуальном плане или…просто не в этот промежуток времени, что пугало на самом деле еще больше и лишь подтверждало болезненные мысли Линча о том, что Генри более извращенный и дождется, пока Егор доверится ему, прежде чем полностью разломать. Генри в свою очередь лишь легко глазами указывает ему на до сих пор не тронутую чашку с ароматным зеленым чаем, которую Линч все еще держал в руке, спокойно добавляя, наконец, уводя взгляд от юноши немного в сторону. — Пей, дорогой, я все еще пытаюсь угадать твои вкусы. — Простого зеленого чая было бы достаточно. — конечно, это вовсе не придирка, просто Линчу правда было бы достаточно совершенно обычного и дешевого чая из магазина, хотя, безусловно все те сорта чая, которыми Лэмбтон угощал до этого были приятны на вкус, пусть и не на запах, но этот казался худшим из всех предыдущих, будучи слишком уж ароматизированным чем-то совершенно ненатуральным и вызывая у Линча легкое раздражение из-за чего он даже поморщился, когда делал первый глоток за все это время. Генри на это его заявление только усмехается, пряча улыбку в легком движении руки, когда вновь берет свою чашку в руку, делая небольшой глотком, отмечая лишь для себя новую информацию о своем дорогом госте, которую он сохранит в своей памяти. А еще Генри определенно сохранит в своей памяти диалог, произошедший между ними спустя еще месяц, когда Линч по своей же собственной глупости тревожности заболел, вгоняя Лэмбтона сначала в легкий ступор своим поведением, а после заставляя его почувствовать нечто новое — что-то такое, от чего сердце в его груди сделало кульбит, словно бы начиная заново стучать в грудной клетке, вызывая доселе неизвестные эмоции. На самом деле Генри узнал о том, что Егор в какой-то странном и явно нездоровом состоянии только под начало вечера, когда ему сообщил об этом один из его людей, которым и было поручено приглядывать за состоянием Линча — не следить за ним двадцать четыре часа в сутки, но приглядывать за тем, чтобы Егор спал и ел нормально, а также не перетруждался. Поэтому узнать о том, что его дорогой гость не встает с постели и не выходит из комнаты уже несколько часов было как минимум неожиданно, как и найти Егора, лежащим на постели с криво перемотанной рукой, на которой явно была рана, потому что эта паршивая тряпка, которой Линч перемотал ее, была пропитана кровью. Генри не может понять, почему ощутил в своей груди такой укол вины и боли, когда только увидел Линча, трясущегося на постели под одеялом с перемотанной рукой, но, возможно, неосознанно, он привязался к этому омеге, иначе он не мог объяснить свое поведение. На самом деле это был первый раз, когда Лэмбтон прикоснулся к Линчу, и то это было необходимостью и в этот момент Генри было плевать на то, что Линч его считает едва ли не монстром во плоти и дергается от любого его вздоха — ему нужно было оказать мальчишке первую помощь, хочет он того или нет. Это казалось почти жизненно важным — знать, что Егор в порядке, поэтому Генри не успокаивается, пока не промывает рану Линча, не обеззараживает ее и не наносит мазь, а после не перематывает нормальными и качественными бинтами. Он не задает вопросов, он не терпит сопротивления или жалких попыток оправдаться и слов, что Егор сам справится — он заботится с нажимом, почти принуждая нормально заботиться о себе, но все еще мягко. Генри старается не давить и просто дать нужную медицинскую помощь, только потом понимая, что, вероятно, Линч подцепил болезнь, и что-то ему подсказывает, что это именно из-за раны на его руке, что же, из-за того, что эта рана была похоже на царапины от ногтей, Генри лишь с жалостью может подумать, что Линч нанес эту рану себе сам. Он уже знал о редких истериках мальчика, что происходили за закрытыми дверьми его комнаты из-за повышенной тревожности, депрессии или ПТСР — Генри не знает, он лишь предполагает на основе поведения мальчика, что он страдает чем-то из этого, и приводит это порой к таким последствиям, которые совершенно не радуют. — Вы ведь понимаете, что это уже слишком? — ближе к вечеру, когда Генри запрещает ему даже постель покидать на какое-то время, подтвердив, что у мальчика температура, которая неумолимо растет с каждым часом, уточняет Линч. Он лежит в кровати под одеялом и туманно смотрит на Генри у своей постели, который принес ему легкий ужин в комнату и аптечку с необходимыми таблетками — Линч даже не осознает, что его мысль едва ли связная, да и ему вообще не стоило говорить Лэмбтону об этом, но его язык все еще медленно ворочается, пока он говорит. — Я могу вас заразить, да и, при всем уважении, это не настолько сильная рана, чтобы вы уделяли ей внимание. И Генри знает, что юноша прав — он ведь видел чужое тело, покрытое синяками и ссадинами, которые лишь начинали медленно сходить, но, вероятно, все еще причиняли боль, а это говорило о том, что Линч мог выдержать больше, чем пара царапин, которые он нанес себе сам, но это не отменяло чужое беспокойство, лишь его усиливало. Генри понимал, что он не маг — он не может просто сказать Линчу «все в порядке, я здесь и я никогда тебя не обижу» и ожидать, что мальчишка в это поверит — это было куда сложнее и страшнее, Генри даже представить не мог, насколько глубока его травма, но не терял надежды, что когда-нибудь Линч сможет хотя бы немного ему довериться. — Я знаю, что ты пережил больше, чем эта рана. — спокойно и холодно говорит Лэмбтон, не разобравшись, какую эмоцию он вообще хочет в это вложить, поэтому говоря нейтрально, протягивая мальчику градусник, чтобы еще раз убедиться в том, стоит давать ему жаропонижающее или нет, когда продолжает. — Твои раны и синяки нуждаются в уходе, потому что я хочу, чтобы на твоем теле их не было. — и Лэмбтон говорит искренне, ведь, несмотря на то, как он вел свой бизнес и насколько ему могло быть абсолютно все равно на людей, жизни которых он разрушал, если его бизнесу это было необходимо, смотреть на этого побитого мальчика, ожидающего от жизни лишь худшего, было невыносимо. — Я не прошу тебя всецело мне доверять, но позволь позаботится о тебе — если тебе будет легче, воспринимай это как мое желание видеть здорового сотрудника. — и Генри понимает, что ему просто придется это проговорить спокойно и размеренно, чтобы точно быть услышанным и понятым и он с тихой усмешкой продолжает лишь тогда, когда Линч смущенно кивнул. — Вот и хорошо, да и я не боюсь заразиться, дорогой, а тебе стоило бы поесть. И Генри дожидается того, чтобы Линч пересилил себя и съел хотя бы пару ложек легкого, но вполне сытного супа, прежде чем убедиться, что юноша заснул под теплыми одеялами, прежде чем покинуть комнату и на какое-то время вернуться к работе. Безусловно он переживал о Линче, в какой-то степени мальчик стал частью жизни и понемногу смелел говорить с ним больше, чем пара коротких предложений на их чаепитиях, рассказывая даже какие-то нейтральные факты о себе или новостях, которые ему были интересны, но все еще это было лишь пару раз, поэтому знание того, что Линч сейчас не в лучшем состоянии, не могло не беспокоить. Конечно, Генри не бросит все свои дела, чтобы быть с Линчем все время, но периодически навещать его будет — есть что-то такое внутри, что не дает просто скинуть эту обязанность на кого-нибудь другого и самого Линча, что-то говорит ему, что важно знать, в каком мальчик состоянии и проверять, не дать ли ему жаропонижающее, ведь ему может стать хуже, чем пару часов назад. По сути, так и оказывается, потому что в следующий раз, когда Лэмбтон навещает Линча, он еще в худшем состоянии, чем когда его оставили — мальчишка ворочается на постели, обильно потея и мыча что-то невнятное, цепляясь руками за подушку и простыни, до которых может дотянуться, бормоча что-то невнятное. Ясно как день, что юноше снится кошмар, который взбудоражил его сознание настолько, что даже в какие-то физические появления во время сна выливается и Лэмбтон, хмурясь, подходит ближе, понимая, что юнца лучше разбудить, иначе он своими телодвижениями размотает еще и бинт на руке — конечно, тот неплохо так держится, но все же, как минимум стоит дать Егору жаропонижающее. Но как только Лэмбтон тянется к чужому плечу, чтобы аккуратно потрясти Егора и разбудить его, выуживая из лап кошмара, как сам Линч находит его руку, цепляясь за нее с таким отчаянием, словно бы она была последним его якорем в том ужасе, в котором он сейчас пребывал, что странно, но прежде чем Лэмбтон успевает хоть что-то осознать и вообще обдумать, как будет лучше поступить в данной ситуации, он начинает слышать все более и более разборчивые слова из того мычания, что вырывается из уст Линча, и не сказать, что содержание его лихорадочного бреда мужчине нравится. — Умоляю, пожалуйста, спаси меня, помоги… — тихо и отчаянно шептал Линч, его голос дрожал и очень часто прерывался на паузы и еле слышимый шепот, словно бы Егор боялся даже просить о помощи, или в собственном кошмаре видел что-то настолько ужасающее или находился на пороге смерти. Егор, вероятно, даже неосознанно подводит руку Генри, который едва ли может что-то, помимо легкого ступора и беспрекословного подчинения чужим касаниям, к собственному лбу, упираясь им в костяшки чужих пальцев, продолжая шептать. — Прошу, я все сделаю, я буду хорошим, я буду таким, каким захочешь, только не бросай меня… Генри чувствует горячие слезы на своей руке, он слышит, как мальчик едва не задыхается от собственных чувств и рыданий, что вырываются из грудной клетки, и этот вид, и эти слова и вся эта ситуация вызывает нечто странное в чужой груди. Генри не уверен в том, как это описать, он не уверен в том, что вообще ощущает, но точно знает, что никогда больше не хочет видеть того, насколько доведенным до отчаяния может быть Линч — не хочется ему видеть эти слезы отчаяния и боли, не хочется слышать обреченный шепот, не хочется видеть его столь разбитым, молящим о помощи у того, кого он даже не видит, потому что Линч все еще находится во сне, но так отчаянно нуждается в поддержке. Линч выглядит разбитым и жалким, полностью сломленным и отчаявшимся — вроде бы именно таких людей, таких омег он ненавидит, ведь они откровенно убоги в своих завываниях и мольбах, но почему-то именно эти рыдания Линча, побуждали что-то в его душе, задевая ее струны и заставляя чувствовать ком, подкатывающийся к языку, словно бы его тошнило, и Лэмбтону понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя и, сглотнув этот неприятный, тошнотворный ком, произнести. — Я рядом, душа моя, ты в безопасности… — он мягко поводит большим пальцем по чужому лбу, слыша отчаянное скуление на свой жест, который заставляет сердце сжаться от жалости к этому существу, чувствуя лишь необходимость защитить и не дать в обиду, когда Генри, кладя вторую руку на чужое плечо, наклоняясь над кроватью, неловко приобнимая Линча насколько это возможно, продолжает. — Плачь, если хочешь, но я клянусь тебе, что никогда больше ты не познаешь того, что пережил. — и говорит об этом Генри уверенно, не зная, слышит ли его Егор в своем состоянии или нет, да и неважно это на самом деле, ведь это было больше обещанием самому себе, прежде чем Генри все же начал мягко будить Линча, не позволяя ему так долго быть в своем кошмаре. И это обещание Генри поклялся сдержать любой ценой.