разрешите докопаться

Осаму мчался к концу коридора напропалую, шёл на безудержный смех словно в темноте на звук, он видел окно в конце коридора, он бежал едва ли не вприпрыжку. Кажется, даже собственное сердцебиение стучало в ушах сильнее, чем звук размашистых шагов.

«Осаму, туалет на втором этаже, срочно» Огай Мори

Когда Дазай коснулся ручки двери, возникло ощущение, что он прислонился ухом к сирене вплотную: смех не прекращался, а только стал громче. Жутко. Жутко, потому что это был смех Фёдора. — Какого ч… — Начал было Осаму, резко останавливаясь перед второй дверью туалета. На оконной ручке мёртвым грузом висело долговязое тело старшеклассника. На расстоянии вытянутой руки стоял сенсей — он развернулся, едва кивнув приветствие, и вернулся к узлу в его руках: парень вздёрнулся на собственном ремне. Осаму было по большей части всё равно на заплывшее ультрамариновой синью лицо покойника, было всё равно на вывалившийся язык и закаченные за орбиты глаза, он даже не удивлялся стойкости учителя — Дазай знал, что тот три года до школы работал в судмедэкспертизе. Осаму было не всё равно на заливающегося диким хохотом Достоевского. — Успокой его, блядь, — прошипел сквозь зубы Огай, наконец разделавшись с ремнём. Тело безжизненно рухнуло на пол, прямо к ногам сидящего на полу Фёдора. Сзади Дазай уловил краем глаза всполох рыжих волос и понял, что учитель отослал смску и Чуе — тот всё понял и встал у двери, заперев замок. В драном школьном туалете становилось всё теснее. — Что за хуйня?! — хотел, очевидно, заорать Чуя, но вышло как-то истеричным шёпотом: Накахара тоже подумал, что неконтролируемого смеха старшеклассника было достаточно. Осаму метнулся между Огаем, осевшим телом и дверцами туалета к Достоевскому. Тот на труп даже не смотрел. — Следи за своим языком, Чуя, — всё так же угрюмо прошипел Мори, осматривая тело. Очевидно, признаков жизни у него не обнаружилось. А ещё у Осаму даже не хватило смелости и сноровки ухмыльнуться с очевидного противоречия слов учителя и его действий. Дазай смотрел на трясущегося не то в припадке, не то в исступлении Фёдора, и впервые в жизни не осознавал до конца, что ему делать. Просто стоял и… Смотрел на него. Сверху вниз. — Осаму! — послышался из-за спины учительский голос. Очевидно, что этот смех скоро принесёт сюда всю школу. А этого им было совсем не нужно. Только тогда подросток опустился на корточки и одним резким, рваным движение руки схватил чёрноволосого за пряди на макушке — а потом ударил по обеим щекам другой ладонью. Наотмашь. Это были не совсем дазаевские методы — до насилия он предпочитал вообще не снисходить. Однако, на удивление, это сработало — глаза, в которых с абсолютной точностью могла бы поместиться Андромеда, распахнулись и поднялись на него. Достоевский перестал трястись. Только глубоко вдохнул, кажется, забыв, что за каждым вдохом должен следовать выдох. Осталась только несмываемая, нестираемая, вечная улыбка с обветренными уголками рта. И выглядела она насмешливо. — Наконец-то, — пробубнил Чуя, набирая что-то в телефоне. Ментов, очевидно. И скорую. Бог его знает, чем скорая может помочь покойнику, но всё-таки. Дазай всё ещё смотрел в пурпурные до судорог глаза.

***

До Дазая только тогда начала доходить вся ситуация, когда он из школьного двора смотрел на медиков, выносящих удавившегося на носилках под чёрным пакетом. На это вообще, по-хорошему, смотрела вся школа: Осаму слышал, как открывались окна на втором и третьем этаже, слышал смех (конечно, теперь это школьная сенсация), слышал ропот и шиканья учителей. Он только тогда осознал, насколько давно не видел Мори вот таким. Только тогда до его уха дошло сказанное в школьном туалете пугающее слово «блядь» (а из уст Огая вся брань была пугающей — он был человеком выдержки и холодного ума. Поддаться эмоциям для него было сродни признаться в собственной слабости), только тогда в его ушах начал звенеть уже давно прекратившийся смех (Осаму с ужасом подумал, что ему бы хотелось услышать другой, нормальный смех чёрноволосого), только тогда он понял, что из его школы, где он проучился почти одиннадцать лет, вынесли труп ребёнка. Юношу звали Эйсом — не настоящее имя, лишь прозвище, данное ему его же бандой: Дазай только сейчас понял, что Эйс был одним из тех, кого Осаму видел в тот день за углом. Парень был их «лидером». Забавно, конечно, было всё это наблюдать, полностью понимая структуру, мотивы и цели деятельности самонадеянных подростков. Отнюдь не забавно же было наблюдать всю картину, маслом писанную перед ними прямо сейчас. Вообще пока что в дазаевской голове не очень укладывалось, почему этот бойкий юнец удавил себя, не укладывалось, почему там был Фёдор и почему он смеялся так, будто был в шаге от помешательства. Осаму бросил взгляд на Достоевского, который сидел на скамейке поодаль, в тени пожелтевшей сирени. Нет, подумал он. Ближе, чем в шаге. Даже в странном наклоне головы, в ненормально-неуместной улыбке это было видно. Он был безумец с большой буквы Б. Дазай думал, что таких он видел только в старых английских детективах. Плечом к Осаму стоял Чуя. — Что происходит… Дазай осознал этот факт только тогда, когда парень рядом заговорил. Осаму отстранился взглядом от Достоевского, посмотрел куда-то вперёд себя. Взгляд расплылся. — Я и сам не до конца понимаю. Шагах в десяти от них с полицейскими объяснялся Мори.