разрешите докопаться

— Я так и не пойму, зачем ты этим занимаешься. От неожиданности брошенной фразы Накахара резко подскочил, чуть ли не выплёскивая содержимое жестяного ведра себе на одежду. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — спросил он, ставя ведро на бетонный пол — тяжёлое. Со дна ведра он выловил какую-то деталь, тоже из металла, уже, наверное, скоро проржавеющую, но всё ещё держащуюся молодцом. Чуя пытался сделать вид, что ему глубоко всё равно на появившегося на его территории одноклассника. Отвернулся, начал что-то делать руками. — Просто зашёл, — безразлично бросил Дазай, подхватывая рукой один из опавших листьев. — Нельзя? — Нет, нельзя, — ответил Чуя. Теперь в его руках был моток зелёного шланга, и подросток отвернул кран. Через секунду из шланга слабым напором полилась вода. — Почему? — Осаму поднял лист повыше к глазам, а потом, фокусируя взгляд на собеседнике, от него же отвлёкся, выбрасывая куда-то за спину. — Это же школьная собственность, — он ухмыльнулся. — Потому что хрен вас знает, какую ещё фигню вы вытворите, — произнёс Чуя, разматывая резиновую трубку. Вода стекала по бетону вниз, ко сливу, тихонько журча и захватывая в водосток частички чёрной земли и уличной пыли. Дазай непонимающе поднял бровь. Чуя так и не смотрел на него. — Потому что буквально, — Накахара бросил взгляд на старые, давно покоцанные металлические ручные часы и продолжил, — двенадцать минут назад я выволок отсюда Гоголя. Знаешь, за что волок? — Накахара наконец-то взглянул на него, но Дазай был не очень рад такому взгляду — в нём ярость уже даже не кипела, она просто въелась в электрически-голубые радужки глаз, словно кислота. — За ремень. О, не смейся, ремень был на его шее, — Чуя отвернулся, подхватывая шланг. Теперь вода лилась в поддоны с горшками. Дазай многозначительно хмыкнул. Казалось, завершив свои слова, Чуя уже полностью переключился на растения. Дазай увидел это в распрямлённой морщинке между глаз. Его брови расслабились. — Так почему ты это делаешь? Задав вопрос, Осаму честно ответа почти не ждал. Лицо Чуи всё так же было меланхолично-спокойное. Ни злости, ни обиды, но что-то точно было. Что-то, что Дазай никак не мог понять. Накахара опустил голову, чтобы через секунду посмотреть куда-то в потолок стеклянной теплицы — прямо в ребро соприкасающихся скатов прозрачной крыши. Рука на хиленьком шланге чуть сжалась. — Это единственное, что в случае неудачи не вызывает у меня гнев, — Чуя смотрел на Дазая. Секунд десять. Это было достаточно долго, чтобы… Осаму шаркнул пяткой ботинка по полу, и сделал несколько шагов вокруг деревянно-железной стойки для растений. Протяни руку — и вот стоит Накахара, можно даже потрепать его по плечу, можно щёлкнуть по носу, чтобы потом обоим рассмеяться. Но Дазай лишь наклоняется. — Верно. Потому что неудачи здесь тебя расстраивают. Осаму никогда не сказал бы ему, как видел, что тот буквально плакал над горшком с мёртвым лимоном, когда какие-то придурки сбросили растение с окна. Конечно, вся школа в тот день лицезрела просто титаническую злость, Дазай бы даже сказал, обезумевшее бешенство Чуи Накахары. Естественно, никто после даже не заикался о грёбаной теплице на отшибе школьного двора, но Дазай в тот день осмелился остаться в школе до вечера. Осаму никогда не сказал бы. Он только что это сделал. Эта грёбаная теплица была единственным, что помогло Чуе не тронуться умом и осязать свою стремительно рассыпающуюся человечность. А за всё спасибо ему, Дазаю Осаму. — Пошёл вон. Дазай вперил свой взгляд в чужие глаза. — Чуя, растения не выносят негативную энергетику. — По голосу Осаму шутил. По выражению лица — нет. — Съебал. Чуя задрал подбородок, чтобы казаться хоть немного внушительнее. — Или этот шланг сейчас окажется в том месте, куда не попадал ни единый солнечный луч. Детские угрозы казались криком о помощи. Судорожной просьбой заткнуться, закрыть свой поганый рот, честно, это была одна из завсегдашних ошибок Осаму — не замолчать вовремя. Как и сейчас. Подросток понял это по сжатым чуевским зубам. Дазай медленно распрямился, не отводя глаз. — Понял. Через семь секунд, как Осаму вышел, он услышал звук разбиваемого с яростью стекла. Дазая осенило. То, что он видел во взгляде Накахары, было тоской.