легко сойти с ума

Надрез, ещё надрез. Мертвое сердце скользит из-под перчаток и не дает разрезать, где нужно. Нужно сосредоточиться, только взять образец, всего-то, но голова гудит нещадно, а глаза жжет от недосыпа, и ничего не получается. Ничего не выходит, у них ничего не выходит, а может, и не выйдет, и все это напрасно, и ничего уже не остановить. Сердце опять не попадает под скальпель и сползает в сторону, и рука больно подворачивается, а скальпель выпадает из усталых пальцев. Звенит, ударяясь о пол, и мерзко дребезжит. Данковский смотрит на это отстраненно, как будто не видит, но через секунду осознает. Хочет наклониться и поднять, но горло внезапно сдавливают непрошеные слезы, копившиеся там все это время и тщательно до того отгоняемые. Он всхлипывает. Раз, другой. Не снимая измазанных в крови перчаток, закрывает лицо руками и окончательно расклеивается. Рыдания сдавливают грудь, и он плачет беззвучно, задыхаясь, размазывая по лицу лицу слезы с подсохшей кровью и пылью. Бессильно оседает на стул и всхлипывает в рукав. Он так устал. Невыносимо устал. Больше всего хотелось, чтобы это все мгновенно исчезло, а города этого никогда в его жизни не было. Песчанки не было. Всех этих сумасбродов, заправляющих городом, идиотской степи с её тупыми травами, грязи, вечной духоты, крови и слизи под пальцами. Ничего. Он не спал уже больше суток, и от слез голова болела только сильнее, а руки совсем перестали слушаться. Данковский по-детски поджимает ноги, забираясь на стул, бессильно опускает голову на колени. Как же осточертело. Все, все осточертело. Он сползает на пол, не видя ничего перед собой, задыхается, а предательские слезы все не прекращают течь. Сколько он не плакал? Счёт идет на месяцы, если не года. Сил думать ещё о чем-то у него нет, он вжимается в ножку стола. Взгляд падает на злополучный скальпель, который он так и не поднял. Данковский тянется за ним, ослабшими пальцами берёт. Тут же кладет на место, потому что чувствует, что от злости и обиды может и в бедро его с размаху всадить. Хочется. Нельзя. Он изо всех сил бьет кулаком по стулу, тот качается, но не падает, и это злит ещё сильнее, и он бьет снова и снова, пока наконец не опрокидывает. Теперь не только обидно, но и больно, и плачет он с новой силой, не слыша ничего вокруг. Сквозь пелену он видит движение, чувствует сильные руки, обхватывающие его плечи. Руки ложатся на лицо, прижимают к теплому, близко и знакомо пахнущему травами и кровью. «Ойнон, ты меня слышишь? Дань. Даня!» Нет, почти не слышит. Он бессмысленно смотрит Бураху в лицо, наконец его узнавая, и порывисто бросается вперёд, утыкаясь носом в бычью шею, и плачет с новой силой. Понимает, что ни за что вообще-то не позволил бы ему увидеть его таким, но сейчас настолько все равно, что он цепляется за его плечи и позволяет рукам прижимать его к себе. «Ну, Даня, полно, ну». Даня. И этого тоже не позволил бы. Так его называли в детстве. Так его впервые называет Бурах. Он чувствует, что постепенно успокаивается — то ли слезы кончились, то ли Бурах своим теплом лечит. Он уже в состоянии сердито зыркнуть в ответ на очередного «Даню» и выпутаться из объятий. Впрочем, тут же снова в них возвращаясь — уже по своей воле и без слез.