Кайло - значит любимый

      Колючие иглы впивались в щёку, отчего вся левая половина лица онемела и не чувствовала ничего, кроме раздражающего покалывания. Очнувшись как от толчка, Бен попробовал разлепить тяжёлые веки, но изображение моментально спуталось, поплыло перед глазами, и он вынужден был прикрыть веки снова. Ему пришло в голову, что можно попробовать сменить тактику, и он сделал попытку приподнять голову, пошевелить плечами и руками. Затёкшее тело пронзило острой болью, каждое движение отзывалось ломотой, как будто он побывал в разудалой матросской драке стенка на стенку, но вот только ощущения веселья и радости от удовлетворённой молодецкой удали напрочь отсутствовали. С трудом подчинив себе избитое тело, Бен всё же приподнялся, кое-как опершись на локти, и, приняв более-менее устойчивое положение, вновь повторил попытку открыть глаза.       Его тут же ослепил белый песок, широкой ровной полосой пляжа уходящий к горизонту. Справа, приблизительно в сотне метров от него, он успел заметить густые заросли зелёной, большей частью ещё невиданной им растительности, над которыми, величественно помахивая разлапистыми листьями, по-королевски возвышались гладкоствольные высокие пальмы. Ласково плескались, неторопливо набегая на плоский берег, ленивые волны, смачивая песок и вынося на берег шипящую пену, пустые, освобождённые моллюсками раковины и мелкие щепки неизвестного происхождения.       Вдруг раздался пронзительный крик, шорох песка, который заглушил топот быстрых шагов, и, не успел Бен как следует оглядеться, как его окружили босые голые ноги, и их количество всё увеличивалось, судя по шлёпающим по мокрому песку звукам. Бен услышал гортанные возгласы, затем перед его расплывающимся взором возникла, приблизившись, пара смуглых блестящих икр, он попытался протянуть руку в их направлении и спросить, куда это, чёрт побери, его занесло, но из его горла вырвалось лишь хриплое карканье вперемешку с натужным кашлем, на которое неведомые аборигены ответили нестройными громкими криками и воплями. Собрав всю свою волю, Бен повторил попытку подняться, но тут его затылок сотряс удар, от которого голова ткнулась в мокрый песок, а свет вновь померк перед его глазами.

***

      Рей с детства понимала, что это не просто так. Большой Белый Демон приходил в её кошмары неизменно, сколько она себя помнила. Только он её и не пугал. Среди вязкой душности, сковывающего страха во сне Белый Демон был воплощением спокойствия. Он брал её за руку, гладил по голове и успокаивал. Это помогало. По прошествии времени Рей перестала бояться кошмаров, не плакала во сне. Она знала, что Белый Демон спасёт её: отступит сковывающий безотчетный ужас, когда её коснётся тёплая широкая ладонь. Неизменно с появлением Белого Демона кошмар отступал, расползался от его света, и Рей досыпала ночь спокойно и умиротворённо.       Совсем маленькой Рей постоянно повторяла, что Белый Демон её хранит, и родители беспокоились. Мама зажигала у её постели ароматные травы и пела тягучие монотонные молитвы, отец сурово хмурил кустистые брови, убеждал её, что, как и кошмары, Белый Демон — лишь плод воображения. Но Рей верила, знала, что Белый Демон не просто так являлся ей.       На её тринадцатую луну родители заспорили. Мать настаивала, что Рей надо вести к Мазз — ведьме на вершине Родительской горы, отец говорил, что детские видения пропадут, как только она повзрослеет. Как только её отдадут замуж.       Победила мама, впрочем, как побеждала всегда. Это за порогом хижины отец был грозным вождём. И как мудрая женщина мать никогда бы не вздумала спорить с ним при всём племени. Наедине же, в вопросах семейных, особенно касающихся Рей, мама была непобедима.       Восхождение на гору далось Рей легко. Мазз велела девушке прийти одной, так она и поступила. Ласковое вечернее солнце окрасило горизонт в цвета спелого рамбутана, придавая спокойному морю розовые переливы. Сердце волнительно стучало, предвкушая что-то новое, таинственное, что-то, после чего уже не будет, как раньше.       Перед хижиной ведьмы Рей замерла, переминаясь с ноги на ногу. Между пальцев расползлась тёплая пыль, Рей оглянулась, провожая закат, вздохнула глубоко и ступила в темноту.       Мазз не была старой, тем более не была дряхлой. В отблеске маленького костра, разожжённого посреди хижины, сидела худая маленькая женщина. На взгляд Рей, ей едва ли минуло сорок лун, хотя отец говорил, что ещё его дед ходил как-то к старой ведьме Мазз, живущей на Родительской горе.       — Долгих лун, — поздоровалась Рей.       — Долгих и счастливых лун и тебе, маленькая дочь вождя, — отозвалась Мазз.       — Я принесла рыбу…       — Поставь, — перебила ведьма. — Поставь всё, маленькая дочь вождя, после беседы нам пригодится добрая еда.       Рей неуверенно огляделась и, заметив в углу хижины низкий стол, уместила на него корзину.       — Присядь, — указала Мазз на истрёпанную циновку из пальмовых листьев, лежащую с противоположной от неё самой стороны. Рей села, изо всех сил стараясь не сболтнуть лишнего или не сделать что-то такое, что могло бы расстроить ведьму.       — Не бойся, не бойся, маленькая дочь вождя, — захихикала ведьма в кулак. — Чтоб ты ни сказала, тебе вряд ли удастся меня удивить, тем более — расстроить.       Рей позволила себе улыбнуться после облегчённого выдоха. Пока что Мазз её не пугала. Хотя во всех наставлениях матери ведьма представлялась суровой и безжалостной.       — Ты удобно устроилась?       — Да, почтенная Мазз.       — Рассказывай.       И Рей рассказала. Про свои сны, про Белого Демона, про страхи матери и упорное недоверие отца. Как-то само собой вышло, что Рей поведала Мазз даже то, о чём не знал никто — как она тешит себя надеждой, что всё это не просто сны. Что однажды Белый Демон придёт к ней не только во сне, а наяву, останется рядом навсегда, подарит спокойствие, то тёплое ощущение счастья, которое она так любит.       Мазз молчала очень долго. Рей малодушно предположила, что ведьма уснула, слушая её бесконечные россказни. Когда ноги окончательно затекли, а спина заныла нестерпимо, Рей попыталась тихонько поменять позу, вытянула ноги, и Мазз тут же уставилась на неё огромными темнеющими провалами глаз.       — Сядь уже удобнее, — недовольно буркнула она, и Рей тут же повиновалась, благодарно поведя худыми плечами в попытке размяться.       — Сейчас мы съедим твою рыбу, — проговорила Мазз, впервые пошевелившись, — потом поспим. А утром я расскажу тебе всё, маленькая дочь вождя.       Рей кусок в горло не лез, на языке вертелось множество вопросов, но ведьма запретила их задавать. Поэтому Рей лениво отщипывала от своей доли маленькие кусочки и клала их в рот. Рыба казалась безвкусной, и сам процесс еды не успокаивал. Мазз же ела с аппетитом, не отрывая глаз от пальмового листа с угощением, брала большие куски рыбы и заедала их ломтями лепешки. Обе они молчали. После еды Мазз указала Рей на циновку в углу хижины и велела спать.       Вопреки ожиданию, Рей уснула сразу же, едва голова её коснулась узкого жесткого валика из листьев. Ей ничего не снилось. И хотя обычно Рей спала, беспокойно ворочаясь, в эту ночь она почти не шевелилась, проснувшись почти в той же позе, которую приняла накануне.       — Светлого неба тебе, маленькая дочь вождя, пора просыпаться, — услышала Рей сквозь сон и открыла глаза. — Любишь же ты спать! — Напротив сидела улыбающаяся Мазз.       — Ясного неба, — сонно отозвалась Рей, вставая.

***

      Мать ждала её у порога хижины. Длинные суховатые пальцы ловко сплетали узкие полоски коры — она всегда плела, когда волновалась. Коврик или корзины — было не столь важно. Судя по объёмному полотну, мать не спала всю ночь, ожидая её возвращения.       — Что сказала тебе ведьма?       — Верить своему сердцу.       — Что за глупости! — всплеснула руками мать, скидывая с колен плетение.       — Надеюсь, глупая старуха сказала тебе не только это?! — Оказалось, отец стоял за пологом. Он тут же вышел, неизменно хмуря брови к переносице.       — Не только, не только! — улыбаясь, поспешила заверить Рей. — Много чего. Например, что минет ещё четыре луны, папа, прежде, чем я выйду замуж.       — Одно лучше другого! — возмутился вождь. — Может, старая Мазз и мужа тебе нашла? Того дурака, который согласится столько ждать.       — Нет, он найдет меня сам. Нашёл уже, правда, он ещё не знает, что нашёл меня. — Рей разулыбалась окончательно, окрылённая тем, что нарекла ей ведьма.       — Твоя затея, — хмуро сказал вождь и недовольно посмотрел на жену.       — Моя, — согласилась та. — И я верю Мазз. А теперь верит и Рей.       — Держать дочь незамужней до шестнадцатой луны! — возмущённо вскинул руки отец. — Где это видано? Соседи засмеют меня, Рей. В племени решат, что вождь постарел и подурел, раз слушает женщин в своём доме. Ты должна выйти замуж до следующей луны!       Вопреки скорбному выражению лица у матери, предчувствующей ссору, Рей лишь кивнула, всё ещё улыбаясь.       — Она и это предвидела, отец. Не сердись, но Мазз сказала, что что бы ты ни делал, будет так, как предначертано.       — Ведьмины байки! — сплюнул вождь прямо на порог хижины.       — Это не нам решать, — примирительно проговорила мать. — Но ты волен попробовать сделать так, как считаешь нужным.

***

      Изумрудные тяжёлые валы раз за разом всей мощью разбушевавшейся стихии обрушивались на судно. Брызги воды мельчайшей, насыщенной солью взвесью наполняли всё пространство, не давая вздохнуть. Вода слепила глаза, заливалась за воротник, в карманы бушлата, в обувь. Казалось, что вокруг не осталось ничего больше, кроме заполнившей всё вокруг воды: не было ни неба, ни воздуха, ни солнца, ни облаков — внизу, вверху, справа и слева осталась одна беспощадная, бурлящая, жестокая вода.       Шторм ревел, не утихая ни на минуту. Горделивое судно, плавными стремительными линиями вытянутой кормы, кроем парусов и искусно вырезанной из дерева фигурой сокола, украшающей гальюн, выделявшееся среди многих других стоящих в порту кораблей, сейчас напоминало жалкую щепку, попавшую в водоворот сточной трубы. Паруса, предусмотрено спущенные и свёрнутые, давно сорвало и унесло в море, на месте мачт красовались обломанные пеньки. Волны переливались через палубу, не встречая на своём пути никаких препятствий.       Бен стоял у штурвала, отплёвываясь от заливающей лицо воды и пытаясь хоть что-то рассмотреть во мраке и темени, изредка пронзаемой змеистыми ветвящимися молниями. Нос бригантины задирался до небес, норовя опрокинуть судно навзничь, а потом с уханьем и леденящим слух скрежетом обваливался в очередной гигантский вал, погружаясь в воду до самого края бортов. Казалось, что фигура золотой птицы, сверкающая среди волн в свете очередной молнии, так и силится оторваться от гальюна, взмыть ввысь, спастись с терпящего бедствие корабля.       «Сокол» заплыл в неизвестные широты, в которых Бен ещё ни разу не бывал. И ещё пару часов назад над безмятежной гладью чистейшего бирюзового цвета ярко светило солнце, на выцветшем от жары белом небе не было ни облачка, как вдруг быстрый росчерк крыльев буревестника оживил безмолвный пейзаж, задул коварный зюйд-вест норд, на ещё невысоких, шаловливо плещущихся волнах появились пенные гребни, и стало ясно, что грядущий шторм разыграется не на шутку.       Пальцы Бена уже онемели от ветра и холодной воды, но свою хватку он не ослабил. Команду разметало по кораблю. Временами, кое-как отплевавшись от заливающей лицо воды, Бен видел чьи-то чернеющие спины, но через мгновение на него налетал следующий вал, и понять, кто это, у него не получалось. Со всей определённостью он мог сказать, что часть команды сгинула в бушующих водах: он совершенно точно видел, как кого-то смыло за борт, но сейчас, стискивая зубы, капитан гнал от себя все мысли, кроме одной: выстоять, удержать корабль на плаву, а оплакивать погибших он будет потом. Непременно все они войдут в бесконечный список жертв, павших от своей любви к отчаянному риску, к путешествиям в неведомые страны, к свежему бризу, овевающему лицо поутру, к линии бесконечного синего горизонта, а более всего — от любви к морю — вечному, страшному, седому, но и бесконечно юному, манящему сонмом неразгаданных тайн и невиданных красот.       Вдруг Бен увидел растущую перед его взором исполинскую стену воды. Она поднималась постепенно, словно вставал с колен, распрямляясь во весь рост, могучий свирепый великан, замахиваясь для удара, готовый сокрушить, смять, повергнуть в прах копошащихся у его ног людишек. По мере того, как рос этот вал, стоящий на мостике капитан всё выше и выше задирал подбородок, затем тяжело вздохнул, готовясь к неизбежному, и тут вся мощь восставшей до небес воды с рёвом и гулом обрушилась на несчастное судно. Бена оторвало от штурвала, закрутило и понесло куда-то вбок, вверх, а потом вниз. Глаза не видели ничего, кроме нескончаемой круговерти воды, звуки доносились смутно, словно сквозь заложенную в уши вату. Потом он различил обломки и какие-то части оснастки корабля, вихревыми движениями уносящиеся вниз, слышал бульканье и приглушённый, смутный рёв стихии.       Кое-как определив по едва различимому свету направление, Бен изо всех сил стал грести руками и ногами, ощущая с тревогой, как горят из-за острой нехватки воздуха его лёгкие. Он сделал могучий отчаянный рывок и пробкой выскочил на поверхность, почти в тот же миг погрузившись обратно. Но моряк уже успел жадно вдохнуть столь необходимый ему воздух, в избытке наглотавшись и горькой морской воды, и, краем глаза заметив крутящийся рядом в пенном водовороте обломок бревна, в два мощных гребка подплыл к нему, зацепился руками, подтянулся, навалился на бревно грудью, тяжело дыша. Теперь оставалось только удержаться на плаву, уповая на волю волн и милость судьбы, по чьей прихоти он оказался в этих водах. Бен перевёл дух, отдавая себе отчёт, что ему придётся бороться за свою жизнь ещё неизвестно как долго. Вода хлестала со всех сторон, суровый ветер немилосердно жалил, обдирая лицо, а намокшая одежда и обувь тянули ко дну.       И вдруг среди этого мрака и жесточайшей круговерти стихии всё будто стихло и умолкло, и Бен как наяву услышал сладкоголосое пение неведомых птиц, увидел сияющий белый берег, резные листья высоких пальм, а главное, он увидел лицо — нежное девичье лицо, по которому плясали крошечные веснушки, лицо, которое он тысячу раз уже видел во сне. Девушка смотрела на него тёплыми, полными надежды глазами, светло улыбалась и звала: «Кай-ло!» «Кайло!» — слышал Бен знакомый голос. «Кайло!» — доносил ему ветер вновь и вновь. «Кайло», — обречённо прошептал Бен, разжал руки, отпуская спасительное бревно, и тут же нахлынувшая волна захлестнула его, относя далеко в сторону, в море, в котором не было ни единого ориентира и не единой надежды на спасение.