Глава вторая
1 марта 2021 г., 00:23
Солнечные лучи падали сквозь круглое отверстие в конической крыше, создавая мягкий рассеянный свет в центре хижины, попадая прямо на расположенный там очаг. Остро пахло морскими водорослями и чем-то пряным, неуловимо знакомым. Бен пошевелился и открыл глаза, очнувшись, как от толчка. Тело уже не так ломило, но голова ещё побаливала в месте, куда пришёлся удар. Он поднял руку и ощупал затылок: крови не было, как не было и раны, но под волосами обнаружилась здоровенная шишка.
Необходимо было что-то предпринять, для начала хотя бы попытаться выяснить, куда он попал. Бен приподнялся на локтях, оглядывая обстановку. В круглой хижине, крытой пальмовыми листьями, почти не было мебели, если не считать низкий столик да кучу циновок, на одной из которых он сейчас лежал. Но по стенам висели полки, уставленные многочисленными глиняными горшками, а ещё пара горшков, больше похожих размерами на бочонки, стояла у входа, завешанного полотняным пологом. Он попытался встать, не взирая на тянущую боль в затылке, и вдруг услышал чей-то смех от противоположной стены, которая так же, как и и та сторона хижины, где он спал, находилась в тени.
— Теперь можешь не торопиться. Ты там, где должен быть, хотя ты чуть не опоздал.
— Кто здесь? — встревожился Бен, вглядываясь в сумрачную тень. Где-то он слышал уже этот странный голос.
Под свет, льющийся с потолка, вышла маленькая женщина, по которой никак нельзя было определить, сколько лет прожила она на этом свете, и хитро уставилась на Бена, позвякивая многочисленными бусами, вплетёнными в волосы и надетыми на шею.
— Ты! — выдохнул тот, узнавая.
— Скоро она будет здесь, — пообещала колдунья. — Тебе недолго ждать.
— Что значит «Кайло»? — решил спросить её Бен.
— Она сама тебе скажет, — сказала Мазз и вышла наружу, откинув полог и впуская в хижину больше солнечного света.
***
Не то чтобы щедрое разрешение Мазз — делать, как ему хочется — повлияло на отца. Как и прочие ведьмины предзнаменования, это вызвало лишь раздражение вождя. Которое усиливало воодушевление и веру в байки Мазз и жены, и дочери. Вождь решил по-своему, а Боги по-своему. Поиски жениха для повзрослевшей Рей не были трудной задачей, ведь помимо красивой жены наречённый получил бы статус будущего главы племени, а значит, желающих было — хоть отбавляй. Мудрый отец не спешил с выбором, не желая доверять ни дочь, ни племя кому ни попадя. Будущий преемник должен был быть сильным, смелым, но не безрассудным, должен был уметь взывать к Богам в надежде получить совет свыше, но при этом надеяться в первую очередь на собственный разум, находя верное решение своими силами. Племя было многочисленным, потому нужды обращаться к соседям не было. Скорее, промедление объяснялось тщательным и взвешенным выбором, который предстояло сделать вождю. Рей будущего брака не боялась. Чего опасаться, если даже имя мужа отец никак не мог назвать? Вечером, за столом, мать иногда спрашивала о ком-то, к примеру: — А как тебе По? На что отец лишь коротко качал головой, не желая озвучивать вслух и при Рей, что По, хоть и храбрый, сильный и даже умный, но слишком неуёмный в своей любви к женщинам. И вряд ли брак с кем бы то ни было остановит По в его бесконечный поисках недостижимого идеала. Ведь каждая следующая юбка несколько следующих закатов — его идеал, пока перед глазами не появится новый. Дни неспешно текли за днями. Жёлтые рассветы сменялись бордовыми закатами, но положение Рей не менялось. Зато сменилось положение дел в племени, да так, что замужество стало незначительным и неважным.***
Возможно, Мазз и предсказала бы эту войну. Но Мазз пропала. Такое бывало и раньше. В разное время и на разный его промежуток Мазз исчезала из хижины, не предупреждая об этом. Хижину на вершине Родительской горы она не запирала — никто и так не осмелился бы что-то унести из логова ведьмы. Она просто сворачивала и убирала циновки, составляла горшки стройными рядами у стены и накрывала место костра плоским глиняным блюдом. Это и сообщало случайным гостям, что ведьмы дома нет и не будет какое-то время. Возвестить о войне Мазз не могла, ибо, вопреки часто повторяющемуся слуху, всесильной она не была. Предотвратить — тем более было ей не по силам. Мазз пропала, а на остров обрушилось ожесточённое противостояние. В ранний предрассветный час по спокойной воде к берегу пристали многочисленные лодки. Надеяться на то, что хрупкий мир между соседями продлится вечно, было бы глупо, а потому предусмотрительность вождя спасла племя от быстрой и кровавой расправы. Вокруг поселения давным-давно был возведен ровными рядами высокий частокол бревен. На ночь даже выставляли дозорных, которые, впрочем, со временем обленились и в основном несли дежурство, предаваясь блаженной дрёме.***
Море было рядом всегда, сколько Бен себя помнил. Первые его воспоминания были связаны именно с ним: он неуверенно, покачиваясь, шлёпает по мокрому песку, а его голые пухлые ножки омывают тёплые волны, поглаживая и ластясь к ним, будто ласковый зверёк. Вот он не ныряет даже, остерегаясь окрика бдительной нянюшки, а всего лишь опускает голову в воду на мелководье, распахивая ещё больше и без того широко раскрытые любопытные глаза, и видит деловито снующих туда-сюда мелких рыбёшек, голубого краба, боком передвигающегося по песчаному дну среди редких камушков и угрожающе размахивающего тяжёлой клешнёй, плавно колеблющиеся нити водорослей, так и манящие поиграть среди них в прятки. Только море понимало его всегда с полуслова. Оно сердито бурлило, с глухим ворчанием выбрасывая клочья грязной пены на истерзанный бурей берег, становилось свинцово-серым под серым низким небом в те дни, когда Бен, с очередной раз поссорившись с матерью, с мрачной решимостью вот теперь уже точно, точно убежать из дома и податься в пираты, взирал на неприветливые волны, не застёгивая куртки и подставляя грудь под суровый, и без того хлещущий его по щекам ветер, и с мстительным удовлетворением наблюдал, как волны с рычанием набрасываются на камни мола, а огни маяков не гасят даже днём, и в городе звонит колокол, оповещая о грядущем шторме. Море расстилалось перед ним бескрайней плоской равниной, когда Бен, скучая по вечно отсутствующему отцу, приходил и садился на утёсе, бросая в воду мелкие камушки. Камушки, булькая, утопали в набегающих волнах, окрашенных заходящим солнцем в цвет расплавленного золота. И лениво плещущиеся волны мягким и мерным непрерывным движением убаюкивали Бена, примиряя его с тоской ожидания; ни на миг не умолкающий прибой шептал ему едва слышно слова утешения и обещания скорой встречи. Мальчик забредал по колено в воду, не обращая внимания на намокающую одежду, и стоял подолгу в тёплой воде, оборачивая лицо вслед гаснущему солнцу и мечтая добежать по проложенной им дорожке далеко-далеко — за край моря, до самого горизонта, туда, где его жизнь не омрачат ни тоска, ни отчаяние, ни мечты о безусловной любви, которую не нужно заслуживать или выпрашивать, а которая просто существует, просто исходит из души — родной тебе души — так же, как льётся песня из трепещущего горлышка певчей птицы. Без причин, без условий, а потому, что иначе она существовать не может. И всякий раз море ликовало вместе с Беном, когда мать, поддавшись двойным уговорам, увещеваниям, а более всего просящим глазам сына, отпускала его с отцом в какое-нибудь недолгое плавание на «Соколе» — бригантине, которая сама, казалось, пела от счастья, стремительно несясь под открытыми парусами по бескрайним просторам морей. В такие наполненные радостным возбуждением и ликованием дни мальчик ловко взбирался на реи и охватывал цепким взором необъятную голубую ширь, борясь с искушением поймать за крыло сопровождающих судно чаек, смотрел, свесившись с борта, как порхают, взлетая над водой, стайки летучих рыб, как играют и резвятся среди волн гибкие лоснящиеся тела дельфинов. Но более всего он любил, растянувшись на нагретой за день солнцем деревянной палубе, наблюдать за тем, как вспыхивают и мигают на темнеющем небесном своде яркие звёзды, рассказывая мальчику свои особенные, таинственные и необычайные сказки о дальних неведомых странах, о чужих неизвестных краях, где живут странные люди, волшебные звёздные сказки, под которые утомлённый и набегавшийся за день Бен сладко засыпал. Девчонка появилась в его снах, когда Бену было лет двенадцать-тринадцать. Она раздражающе хныкала и таращила на него свои испуганные глазёнки. Ему ничего не оставалось, как протянуть руку и погладить её по голове, чтобы она наконец успокоилась и дала ему поспать. Как ни странно, это сработало: девчонка тут же закрыла глаза, сладко причмокнула губами и заснула. С тех пор странная гостья присутствовала в снах Бена почти постоянно. Иначе как насмешкой судьбы это было не назвать: мальчик уже устал выпрашивать у родителей братишку, а вместо него появилось это недоразумение, да ещё не наяву, а лишь во сне. Потом Бен здраво рассудил, что лучше так, чем чувствовать себя полностью одиноким, и порой, особенно когда его охватывала глухая тоска по то и дело отсутствующим родителям, он даже ждал, когда ночная гостья опять возникнет в его сне, и он пригладит её растрёпанную головёнку, вытрет слёзы с глаз или даже напоёт ей старую колыбельную песенку, которую пела ему нянюшка. Он не задумывался, откуда она взялась и почему приходит в его сны. Но каждый раз с её появлением Бен чувствовал странное умиротворение, словно он оказывался там, где и было его место, и делал именно то, что должен был, не получая в ответ ни осуждения, ни косых взглядов, ни критических замечаний. С течением времени менялись и его сны: девочка становилась старше, она уже не плакала, а только мелко дрожала, но испуг в её глазах по-прежнему исчезал, черты лица разглаживались, стоило Бену взглянуть на неё ласково и улыбнуться, радуясь очередному её появлению. Когда Бен достиг возраста совершеннолетия, его стали одолевать заботы поважнее, чем призрачное спокойствие неведомой малявки из сна. Он мечтал о море, всегда мечтал стать капитаном и бороздить просторы бескрайних морей, просыпаться от криков чаек и стоять за штурвалом, ощущая вкус морской соли на губах. Но его мать, уставшая от бесконечного отсутствия отца, была категорична в своём отказе, прибегнув поочерёдно к уговорам, мольбам, а затем и угрозам и прямому запрету. Картография — вот что, по мнению матери, могло стать для Бена безоблачным будущим, обеспечив ему стабильный доход, уверенность в завтрашнем дне и статус уважаемого человека. Поскольку отца на тот момент не было дома почти год, и уверенность в том, что он возвратится из очередного своего авантюрного похода, таяла с каждым днём, а в глазах матери стояли злые невыплаканные слёзы, Бен кивнул головой, смирившись и убеждая себя тем, что карты, по сути, — это тоже немаловажная вещь, которую необходимо знать каждому уважающему себя моряку, а тем более капитану. И он принялся овладевать наукой картографии. Пальцы его теперь постоянно были вымазаны в чёрной туши, спина болела от долгого корпения над чертёжным столом, а глаза слипались, когда он допоздна просиживал над очередным толстенным фолиантом. Отводил душу он во время редких выходных, выходя под парусом в море со знакомыми рыбаками. Тогда он вдыхал полной грудью насыщенный запахами моря свежий воздух, набивал руки до мозолей, вытаскивая из воды осклизлые от рыбной чешуи частые рыбацкие сети, полные трепыхающегося улова, сверкающего на солнце серебром и латунью. Сны почти не тревожили его, лишь иногда, словно сквозь туманную дымку, он видел знакомое девичье лицо с застывшим в глазах немым вопросом, привычно уже протягивал ладонь, чтобы успокаивающе погладить протянутую к нему призрачную руку, а поутру жизнь продолжала бежать по установленному его наставником привычному кругу.***
И не сказать, что это было таким уж плохим занятием — рисовать карты. Бен даже втянулся. Он мог просидеть всю ночь, вырисовывая крошечные точки островов, похожие на веснушки на огромном теле Тихого океана, рисуя в своём воображении, какие летают над этими островами птицы, какие цветут там цветы, как выглядят тамошние люди, похожи ли они на его незнакомку из снов. Хотя была ли она незнакомкой для него? Бену казалось, что, напротив, он знает эту девчонку лучше, чем кого бы то ни было из всех своих знакомых, словно у них была одна душа на двоих. Она по-прежнему приходила в его сны и хмурилась всякий раз, когда его одолевала та или иная забота, или просто накатывало дурное настроение, и весело щурила в улыбке глаза, когда на душе у него было солнечно и радостно. Между тем учение Бена подходило к завершению, и однажды мать вдруг объявила ему, что подыскала для него невесту. — Невесту? — ошеломлённо спросил Бен. — Зачем мне невеста? У меня же… — и он осёкся, сам поняв абсурдность того, что собирался только что сказать. В самом деле, не мог же он провести всю жизнь, назначив себе в невесты фантом — призрачную девушку из сна. Если б он хоть раз видел её, если б у него было хоть одно, похожее на соломинку, доказательство, знак, что она и в самом деле существует на свете — необъятном белом свете, в чём Бен не единожды убедился, вычерчивая многочисленные свои карты, — он бы, не задумываясь, ухватился за эту соломинку, как хватаются утопающие за малейший шанс, способный отсрочить их гибель. Но у него были только сны, одни лишь сны, и ничего больше. Невестой оказалась белокурая милая Кайдел. При встрече с Беном она то скромно опускала круглые голубые глаза, посматривая на него из-под длинных ресниц, то лукаво улыбалась, обнажая в улыбке белые зубы и тут же стыдливо прикрываясь рукавом. «Почему бы и нет? — отрешённо подумал Бен. — Вполне подходящая жена для картографа». Он посмотрел на мать и еле заметно кивнул головой. Та просияла и тут же поспешила к себе — отдавать первые распоряжения относительно подготовки к предстоящей свадьбе. А ночью на Бена вновь навалилась глухая тоска. Он ворочался во сне и никак не мог вздохнуть, будто ему стало нестерпимо душно, будто он нырнул слишком глубоко, и ему не хватало воздуха, чтобы подняться на поверхность. Бен вскочил с истерзанной кровати и поскорее вышел на балкон. Тут же, словно только и дожидался этого момента, в лицо ему ударил свежий зюйд-вест. Юноша прикрыл веки и вдохнул наконец полной грудью. А когда он открыл глаза, то среди разгоняемых ветром туч вместо полного лика луны он увидел знакомое лицо, скрытое за туманной дымкой, но вполне различимое и легко узнаваемое. Девушка хмурила брови, с тревогой глядя на него, и кусала обветренные губы. Бен не мог насмотреться на её милое, обласканное солнцем лицо, сбрызнутое россыпью весёлых веснушек, на ясные лучистые глаза цвета древесной коры, на тонкие пальцы, которыми она заправляла в странную причёску из трёх пучков выбившиеся пряди волос. — Где ты? — выдохнул Бен, с силой вцепившись руками в перила балкона, подавшись вперёд и глядя ей прямо в глаза. — Скажи, где мне искать? Девушка вдруг улыбнулась ему, как будто могла услышать его голос, и ветер донёс до него лишь одно непонятное слово, тихое, как вздох ребёнка: — Кайло… Бен моргнул, и видение пропало, одна луна в полную силу сияла теперь на небосклоне, указывая ему путь проложенной прямо на ровной глади моря серебряной мерцающей дорогой.***
Наутро Бен встал с намерением первым делом отправиться в городскую библиотеку, потому что как ни ворочался он с боку на бок, пытаясь припомнить все известные ему географические названия, но вспомнить страну, остров или хотя бы племя с названием «Кайло» он так и не смог. В задумчивости юноша пробирался через городскую площадь, как всегда поутру забитую торговцам всех мастей, громогласно зазывающими покупателей к своему живому, бьющему хвостами и сверкающему на солнце мокрой чешуёй товару. Он огибал ряд круглых плетёных корзин очередного торговца рыбой, как вдруг кто-то схватил его за руку. Бен обернулся и увидел маленькую сухую женщину, одетую то ли как цыганка, то ли как знахарка, что промышляют заговорами и предсказаниями, запудривая мозги невежественным суеверным матросам. Невозможно было определить, какого она возраста — явно разменяла не один десяток лет, — но глаза её смотрели молодо и ясно, а рука, ухватившая Бена за рукав, держала цепко и сильно. — Мне не нужны предсказания, — отмахнулся было от неё Бен, брезгливо поморщившись. — Ты задержался, — хрипло произнесла эта странная женщина. — Поторопись. Она не может столько ждать. — Откуда ты… — задохнулся воздухом Бен, отступая на шаг от ведьмы и не переставая вглядываться в её лицо в поисках насмешки или обмана. — Четыре года, — продолжала между тем та, — у тебя есть четыре года, Бен, и ни днём больше. Бен развернулся на каблуках и опрометью кинулся в порт.
