Protege Moi

— Чего говоришь? — спрашивает Антон, с трудом перекрикивая гулкие басы, от которых дрожит все тело, от самых ступней до вихрастой макушки. Он не придуривается даже: действительно не слышит, да и вообще, его уши перестают работать примерно на четвертом треке. Остается лишь гадать, кому может нравиться такая громкость. Шаст приходит к выводу, что это заговор отоларингологов, к которым, без сомнения, повалит толпа, причем прямиком из клуба, но он пока не настолько задолбался, чтобы идти домой в одиночестве — во-первых, бросать друзей не хочется, а во-вторых, отходить от расставания лучше в хорошей компании. — Тебе нужно трахнуть кого-нибудь! — кричит Эд так громко, что на них начинают оборачиваться люди. — Тише ты! — шипит Шастун, едва вникнув в суть фразы, но — поздно. Он ловит на себе заинтересованные девичьи — и не только, — взгляды и тихо стонет от стыда. — То тише, то громче, определись уже, — парирует Выграновский. Эд, в отличие от Антона, не стесняется ни капли: трется о друга в танце, соблазнительно виляет бедрами. Даром, что выглядит скорее как танцор хип-хопа, выглядит он как заправская путана, соблазняющая клиента, и распухшие от поцелуев губы не делают картину лучше. Антон его по-человечески понимает. Раз уж собрались в гей-клуб, чего стесняться? Но идею эту предложила Катя, не желающая, чтобы к ней приставали, и горячо поддержал Димка — мол, отпускать девушку одну в клуб, так хоть для «этих», — Эду же чисто похуй, где подкатывать к симпатичным парням. Один Шаст неуклюже вертится на танцполе и краснеет под чужими взглядами, пытаясь не растерять остатки приличия. Впрочем, какая-то парочка самозабвенно целуется прямо у барной стойки, и им явно хорошо, так в чем проблема? Как сказал бы Позов — в голове. Но от этого не легче. — Отвечаю, клин клином вышибают. Ну, или в твоем случае… — ржет Выграновский, бесстыдно виляя задницей в такт попсовой песенке. — Нужно кого-то найти. Последняя фраза звучит чудовищным приговором. Они с Ирой встречались несколько лет, еще со школы, и теперь искать кого-то… Антон от этой мысли морщится, как если бы сгрыз лимон целиком, вместе с косточками, но не комментирует — себе дороже. Кого волнует, что он еще не разобрался в себе, что так и не принял чертову бисексуальность, что в принципе ненавидит себя за признание, после которого его отношения развалились? Он же, блять, даже не сделал ничего такого — не изменил, не флиртовал с мужиками. Просто доверительно сообщил, что чувствует что-то неясное по отношению к своему полу. Но этого хватило, чтобы та, кто обещала всегда быть рядом, испарилась — почти сразу, ведь «Мне что теперь, жить с пидорасом?». Как будто сама не сосалась с подружками после бутылки-другой Эссы. — Кого? — Да ну… Оглянись, чувак, — многозначительно говорит Эд, отчего у Антона против воли вспыхивают кончики ушей. Он не то чтобы выбирал признаться Эду в новоприобретенной (на самом деле, конечно, просто обнаруженной) ориентации — просто от друга невозможно скрывать что-либо, да и Выграновский, то и дело творящий невозможную херню, выглядит как человек, принимающий любую странность. Так и оказывается: Эд не нудит, не злится, даже не удивляется толком, зато травит миллион историй из жизни и чаще рассказывает, какого пацана склеил на последней тусовке. Антон в шутку говорит, что главное им — не склеить друг друга, и это действительно видится невозможным. Тем не менее, Шаст смущается: искать потенциального партнера среди мужчин кажется еще более сложной задачей, особенно учитывая, что самым сексуальным взаимодействием с парнями было подглядывание за одноклассниками в раздевалке на физкультуре. Какого черта Антон не заподозрил тогда, что смотрит на чужие задницы с совершенно не дружеским интересом — загадка, но сейчас его волнует не это. Потому что он действительно оглядывается и, ожидаемо увидев множество разнообразных мужских тел, тяжко вздыхает. Что вообще полагается делать в таких случаях? — Это так не работает, — вклинивается в рваный диалог Катя, патетически вскидывая палец. — Тебе не секс нужен, а любовь. Эд закатывает глаза. — Ага, любовь. С первого взгляда. Тоха ж у нас, блять, Золушка! — Ну… Катя бормочет что-то определенное, чего Антон расслышать уже не может, зато, видимо, слышит Эд. У ребят завязывается перепалка: оба жестикулируют, что-то выкрикивают, доказывая каждый свое, и до Шаста доносятся лишь обрывки фраз. «Хватит уже… Секс тоже… А искать…». Смысла он уловить не может, да и не пытается — знает, что Катя придет с подробным докладом и вынесенным по его делу решением. А до тех пор можно расслабиться. — Я отойду, — кричит он на ухо подруге, и, дождавшись кивка, скрывается в углу зала, где музыка не такая громкая, а танцпол не вибрирует от напряжения. Сил у него, честно, почти не остается. Грандиозная идея пойти в клуб, чтобы развеяться, принадлежала кому угодно, кроме Антона, и хотя тот не возражал и даже позволил Эду выбрать ему обтягивающую черную рубашку, но теперь хочется спать и к маме на ручки. Жаль, мама осталась в Воронеже, а сон после выпитых энергетиков придет в любом случае нескоро. Он заходит в туалет исключительно для того, чтобы спрятаться от вездесущих басов. Упирается ладонями в умывальник и смотрит в зеркало — синяки под глазами, царапина от кошачьих когтей поперек щеки, донельзя заебанный вид. Да уж, если бы и хотел, не смог бы ни с кем познакомиться — кто будет трахать жалкую пародию на нормального человека? Антон злобно смотрит в зеркало и сам себя в этот момент бесит. Потому что расклеился, как тряпка. Потому что хватит себя жалеть. Возможно, Эд прав, и ему действительно нужно отвлечься. — Извините, вы… собираетесь?.. — раздается откуда-то из-за спины тихий интеллигентный голос, и Шаст вздрагивает от неожиданности. Ну зачем так подкрадываться? — Что? Он отвечает чуть заторможенно, устало; поднимает взгляд в зеркало видит в отражении такого же уставшего от жизни человека. Это заметно невооруженным глазом — правда, тот все равно красив, точно бог, сошедший с Олимпа, и абсолютно идентичная Антоновой черная рубашка идет ему во сто крат больше. Шастун скользит взглядом по обтягивающей торс ткани, не замечая, что действительно загляделся, и мысленно одергивает себя. Незнакомец молчит — только кивает в сторону писсуаров, и Антону требуется время, чтобы сообразить. — Не собираюсь. — А… — мужчина тормозит тоже. — Неловко как-то. — Я отвернусь. Антон отвечает, кажется, чересчур резко, но уходить из туалета действительно не хочется. Там, за дверью, его ждет музыка, от которой начинает трещать затылок, здесь же — на удивление хорошая звукоизоляция и приятный ромашковый освежитель воздуха, не пахнущий дешевой химией. Закрывая глаза, он действительно представляет себя на цветочном лугу где-то в деревне, куда ездил в далеком детстве к бабушке. Тогда еще было живо старшее поколение, а дом, ныне напоминающий развалины, был заполнен жизнью. «Докатился — реветь, как девчонка, в клубном сортире». На мгновение он, кажется, действительно готов разреветься от воспоминаний о самых беззаботных годах жизни, и плевать на подступающую тошноту и раздающееся откуда-то сбоку характерное журчание. А после — становится тихо, и мужчина, возвращаясь к раковине, смотрит на Антона как-то озабоченно: — У вас все хорошо? — спрашивает неожиданно, со смесью теплоты и брезгливости, как если бы он не решил, встретил грустного человека или наркомана в завязке. — А тебя это прям волнует? — отзывается Антон, хотя таким отношением действительно тронут, даже если мужчине — а так, скорее всего, и есть, — плевать на его состояние с высокой колокольни. Дежурная помощь — тоже ведь помощь. В глубине души он наивно надеется на продолжение диалога, но незнакомец, видимо, потеряв к нему интерес, моет руки и молча выходит из туалета. Логично: кому нужно докапываться, если так явно показано нежелание общаться? А уж Антон постарался выглядеть колючим, как самый насупленный дикобраз. Логично — но все равно жаль. Мужчина этот Антону понравился сразу. Когда он возвращается в зал, то не сразу соображает, где находится. Ребят не отыскать на танцполе, и Антон достает было мобильник, чтобы набрать Эду, но быстро понимает бессмысленность этой затеи: они едва ли услышат друг друга, а Выграновский, в свою очередь, вряд ли услышит уведомление даже об смс. Нет, он все-таки пишет ВКонтакте и отправляет сообщение в Телеграм, но скорее для проформы, не особо рассчитывая на ответ. Шаст думает уже собраться и уйти домой, а после — сослаться, мол, потерялся и решил уехать, но в очередной раз вспоминает, что дома будет хуже. Здесь, конечно, шумно, бьют по ушам басы и раздражают периодически чужие поцелуи взасос прямо под носом, но в обшарпанной однушке на окраине города, где все напоминает о Кузнецовой, оставаться одному сейчас, когда после расставания так и не зажило до конца… Себе дороже. И он принимает беспрецедентное в своей глупости и смелости решение: идет танцевать один. Жмётся, конечно, поближе к бару и подальше от центра зала, где собираются совсем уж искусные мастера, от которых за километр пышет жарким сексом. Нет, Антон — скорее неуклюжая шпала, кое-как дергающаяся в ритм, но не претендующая на то, чтобы быть лучше. С другой стороны, это и не плохо: никто ведь не обязан быть чемпионом по танцам, чтобы просто сходить в клуб. Должно быть, легкий алкоголь вперемешку с энергетиками бьет в голову, потому что становится хорошо. Шастун ловит ритм, вглядывается в людей вокруг и даже, кажется, получает удовольствие от происходящего. В голову лезут ехидные мысли, мол, нужно было всего-то выгнать Эда с Катей, чтоб никто не бурчал под ухом, но и то — не совсем правда. Он бы не прочь найти друзей, вот только сообщения Выграновский предсказуемо не читает, а за очередной рейд по клубу отыскать его не удается. Антон, честно, почти готов обидеться, — неужели его совсем бросили? — но эти мысли вылетают из головы, когда он вновь замечает мужчину из туалета. Тот сидит, упершись локтями в барную стойку, и задумчиво смотрит на переливающиеся по поверхности блики. Антон вдруг понимает смысл фразы «нужно кого-то найти» — по-настоящему залипает, глядя на незнакомца, и даже, кажется, не моргает, хотя с такого расстояния разглядеть что-то конкретное не представляется возможным. Шаст зависает — и выдыхает только, когда мужчина соскальзывает с высокого стула, едва не спотыкаясь на полпути, и вновь направляется к туалету. «Да какого ж черта ты каждые полчаса туда шляешься?» Антон готов уже было пойти следом, когда кто-то подходит сзади, настойчиво дышит в шею. В глубине души — на мгновение! — он ждет, что тот человек отыскал его и пришел признаться в любви с первого взгляда, но — увы. Откуда-то из-за плеча выплывает всего лишь Эд — до боли знакомый, изученный вдоль и поперек, хороший друг Эд. И это тоже хорошо — но не настолько. — Шо, втрескался? — спрашивает Выграновский в свойственной ему наглой манере, отчего у Антона чуть краснеют кончики ушей. Он действительно не привык к таким школьным формулировкам, но сейчас чувствует себя шестиклассником, которого застали за подглядыванием в женской раздевалке. — Признавайся, ты же прям… — Подожди, — вдруг говорит Шаст, вглядываясь в дальний угол бара. Зрение действительно подводит, и он не может понять, показалось ли: издалека кажется, что какой-то мужчина подсыпает в высокий бокал белесый порошок. Антон аж подрагивает от напряжения: бьет Эда в плечо и неосторожно тычет пальцем в ту сторону: — Глянь, видишь, че творится? Я ебнулся, или… — Ну да, — прерывает его Выграновский. — Частая практика. От нужной смеси у кого хочешь крышечка отъедет. Антон морщится: Эд говорит об этом спокойно, будто подобное в порядке вещей. С другой стороны, он ведь не нежная домашняя фиалочка, а за свою жизнь повидал немало дерьма, так стоит ли обвинять его в чрезмерном цинизме? Главное — опасения Антона подтверждаются. Первый порыв — набить морду этому идиоту, — проходит быстро, как только Шаст сопоставляет свои силы с внушительной мускулатурой незнакомца. Он ищет обходные пути: оглядывается, гадая, заметил ли кто-то, но жизнь в клубе идет своим чередом, а бородатый бармен, если и увидел нарушение закона, то никак не отреагировал. А скорее всего, и не видел вовсе: бедолага крутится, от одного бокала к другому, мечется между разными концами стойки и вертит разноцветные бутылки со скоростью света. Антона даже хватает на то, чтобы отстраненно восхититься его мастерством. — Может, к охране сходить? — спрашивает он, переводя взгляд на Выграновского. Тот смотрит на него, как на идиота — куда, мол, лезешь? — но все-таки комментирует: — Ну, если они не в доле, то помогут. Антону становится тошно. Нет, он не наивный ребенок, свято верящий в нерушимую справедливость мира: знает, что бывают плохие дяди и тети, и что их нужно по возможности обходить стороной. Но, столкнувшись с очевидной опасностью, все еще кипит от возмущения и бессилия. Мелькает позорная мысль пройти мимо — ну он-то здесь каким боком?! — но утихает так же быстро, как и появилось. Принцип «моя хата с краю» — хоть и удобный, но никогда не был Антону близок. Он зависает на мгновение, раздумывая, и смотрит куда-то в сторону, гадая, как лучше поступить, а когда вновь поднимает взгляд, то едва не вскрикивает и машинально затыкает себе рот ладонью. Потому что мужчина из туалета возвращается и, точно назло своим спасителям, о которых, впрочем, не имеет понятия, тут же принимается жадно пить из бокала. Антон смотрит на это, точно сквозь дымку, наблюдает за его собеседником — тот улыбается елейно и кладет ладонь поверх чужого запястья. Мужчина не сопротивляется, но взгляд у него стекленеет — непонятно только, это мгновенная реакция на порошок или просто усталость. В конце концов, Антон даже не знает, что именно ему подсыпали. — Тох, ты че? — спрашивает Эд обеспокоенно, и это становится лишним рычагом для паники: если даже непробиваемый Выграновский сменил тон, значит, что-то идет не так. Шастун не сразу соображает, что Эд не смотрит в ту сторону и, возможно, не заметил произошедшего. Он чуть наклоняется и зачем-то шепчет прямо на ухо: — Он выпил. Говорит так, будто это — огромная тайна, а сам не сводит взгляда с парочки у бара. Они о чем-то шепчутся и выглядят, в общем, счастливыми. Тот, кого Шаст про себя обозвал «злодеем» — ага, блять, как в Диснее, — облизывает губы, а другой — зеркалит это движение, позволяя гладить себя по колену. Казалось бы, нет поводов вмешиваться, но Антону это не нравится совершенно, и он уже знает, что не пройдет мимо. — Спасать его надо. На лице у Эда так явно читается что-то вроде «Нахуя тебе это?»: он пристально вглядывается в Антоново лицо, но, видимо, обнаружив что-то особенное, только кивает молча и чуть погодя спрашивает: — Ну и как будем проводить шпионскую операцию? Это уже сложнее. У Шаста в голове — перекати-поле да робкие птичьи крики вместо здравых мыслей. Он может лишь издалека смотреть, как мужчина вытирает испарину со лба, как его движения становятся куда более медленными, а его собеседник улыбается все шире. Смотреть — и злобно думать, мол, какое же блядство, да только делу это не поможет. Он так и не отходит. Вжимается лопатками в стену, наблюдает исподлобья, готовый, если вдруг пара направится к выходу, кинуться в бой — и уже не так важно будет, кто сильнее и кто огребет в итоге. Пусть даже их выкинут за драку, главным почему-то становится — чтобы голубоглазый незнакомец не пострадал. Антон так себя и успокаивает: мол, сейчас-то оба на виду, и ничего плохого не происходит. Мужчина только расстегивает верхние пуговицы рубашки да обмахивается упаковкой сушеных кальмаров, точно веером: даже в таком состоянии Шаст может над этим посмеяться. — Погоди, он скоро отлить пойдет, — говорит Эд, чей взгляд уперся в ту же точку в углу помещения. — Откуда ты знаешь? — Эта хуйня — та еще мочегонка, — изрекает тот с видом эксперта, и Антон решает не уточнять, откуда ему это известно. Остается лишь верить, что это правда, потому что как еще выманить незнакомца к себе, Шаст не представляет. Не подойти же к бару, приглашая его на белый танец — Антон почему-то уверен, что «злодей» этого не оценит. К счастью, Эд оказывается прав. Через какое-то время мужчина действительно вновь соскальзывает со стула, предварительно чмокнув своего спутника в щеку. Тот наклоняется, спрашивает что-то, и сердце Шаста само собой пропускает удар: если они сейчас пойдут вместе, то весь план, и без того шитый белыми нитками, отправится коту под хвост. Но, видимо, они все-таки договариваются, потому что незнакомец идет один, а его собеседник так и сидит за стойкой, глядя в зеркало напротив и облизывая губы. Уж не в предвкушении ли? — Отвлечешь его, если что? — спрашивает Шаст так же шепотом, хотя, учитывая громкость музыки и расстояние до бара, в этом нет необходимости. — А ты? Вопрос Эда совершенно закономерный и до обидного очевидный, вот только у Антона не находится ответа. Он лишь пожимает плечами да разворачивается, направляясь в сторону туалетов — и как никогда надеется на призрачное везение. В конце концов, если Бог или нечто подобное существует, сейчас самое время вмешаться. У Шастуна все еще нет даже зачатков плана, когда он скользит за мужчиной в помещение, — санузел, к счастью, оказывается пустым, — и тактично стоит у стенки, пока тот не выйдет мыть руки. Антон сразу замечает, что выглядит он хуже: на лбу каплями выступает пот, хотя в клубе не стало жарче, и расширенные зрачки будто скрываются в полупрозрачной дымке. — Привет, — неуклюже говорит Шаст, против воли оглядываясь на дверь: как скоро тот человек заподозрит что-то и пойдет искать свою «жертву» по всему клубу? — Еще раз здравствуйте, — хмыкает мужчина, но напускной пафос быстро слетает, когда Антон опускает руку на его предплечье. Рукава рубашки уже закатаны, а кожа — горит, как при лихорадке. Хоть Шаст и не берется диагностировать предельно возможную температуру, но градус явно выше положенного, а в мыслях, как назло, роятся одни лишь идиотские подкаты а-ля «А ты горячая штучка». Мужчина от прикосновения вздрагивает: едва заметные волоски на руках встают дыбом, и даже Антон ощущает бегущую череду мурашек. Незнакомец оглядывается воровато, смотрит — прямо в душу, едва не прожигая взглядом, и это не способствует рассуждениям. Шаст колеблется, но в конце концов отбрасывает приличия: у него тут не соблазнение красавчика, а спасательная операция, в которой все средства хороши. — Ты мне понравился сразу, — елейно улыбается он, вновь поймав себя на том, что даже не врет. — Пообщаемся? Он лукавит: общаться времени уже нет, но Антон надеется, что бегущий по венам наркотик — или как там называется эта дрянь? — сделает свое дело, и мужчина откликнется с тем же жаром. Секунда, другая. Оба молчат, думая, кажется, о своем, и Шаст успевает подумать, что оказался в самой идиотской ситуации в жизни: у мужчины в голове все-таки работают какие-то критические процессы, и даже под таблетками он не обязан кидаться и раздвигать ноги перед первым встречным. — Болеешь чем? — деловито осведомляется тот. У Антона буквально вспыхивают кончики ушей: не от смущения даже, а от удивления. Неужели это так и работает? Но времени на рассуждения не остаются. Он торопливо мотает головой из стороны в сторону — опять не соврал! — и поглаживает большим пальцем чужую руку, чертит круги по коже, отчего собеседник, кажется, распаляется еще сильнее. Мужчина кладет вторую ладонь поверх его, сжимает как-то особенно крепко, болезненно вцепляется коротко стриженными ногтями. Если у Шастуна и было какое-то возбуждение, — все-таки речь идет о симпатичном человеке, и они обсуждают секс, — то теперь оно пропадает. Потому что во взгляде мужчины — не страсть, а какая-то безысходная искра, вызывающая скорее жалость. Его действительно колотит, как в лихорадке: Антон понимает это, когда тот оборачивается и доверчиво тычется носом ему в шею, кончиком языка задевает ключицу. Это неправильно, нелогично, мерзко — у мужчины все границы явно слетают, и через мгновение он уже трется пахом об Антоново бедро: бессознательно, грязно, и смотрит так, будто сам сопротивляться не может. Антон вздыхает только: вот поэтому его нужно спасать. — Ну-ну, не здесь, — тянет он, пытаясь сохранять игривый тон, хотя нервозность все выше. Шаст тянет незнакомца на себя, за руку выводит из туалета, а сам воровато оглядывается по сторонам, надеясь проскочить. Везет. Во-первых, тот ублюдок еще не приперся к дверям туалета, чтобы узнать, где задерживается его будущий любовник — здесь, возможно, стоит сказать спасибо Эду. Во-вторых, Антон наверняка знает, где здесь запасной выход, и ведет именно к нему, надеясь, что все пройдет гладко. И почти готов поверить в Бога, хотя бы сейчас, потому что — получается.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Как именно они добираются до питерской окраины, Антон не соображает даже. Он кое-как заказывает такси, так и продолжая держать руку на чужом пульсе, — как будто мужчина может сбежать, — и выдыхает только, когда они садятся в машину. По пути они разговариваются, Шаст наконец-то вытряхивает из собеседника его имя — Арсений, тьфу, блин, то ли пидорас, то ли граф, — и это будто становится завершающим штрихом в его образе. Права была мама в далеком детстве: если тащишь котенка домой — это одно дело, но, назвав питомца, привяжешься почти стопроцентно. Так и Антон вдруг понимает, что спасательная операция перетекает во что-то большее. Он не позволяет себе действовать — не приставать же к тому, кто не контролирует себя! — но Арс не помогает: поглаживает его бедро пальцами, по-блядски облизывает губы и смотрит из-под ресниц, точно профессиональная шлюха. Антон мысленно хоронит свой безупречный рейтинг в Яндекс.такси: водитель наверняка влепит им не одну, а минус одну звезду, судя по тому, как уставший престарелый мужчина оглядывается на них через зеркало заднего вида. И ведь всегда невовремя — то когда Арс проворно расстегивает Шастуну ширинку джинсов, то когда жмется носом в плечо, вновь и вновь вылизывая открытую шею. Антон, кажется, весь измазан слюной, и, когда они выходят, наконец, из машины, влажные участки кожи подмерзают особенно сильно — но кого бы это волновало. — Идти можешь? — озабоченно спрашивает он, когда таксист, показательно перекрестившись, уезжает, и они остаются во дворе совершенно одни. Шаст мельком проверяет телефон: от Эда нет сообщений, и это пугает. Ему все еще кажется, что тот ублюдок из бара вот-вот объявится на пороге — как будто они оставили за собой след из хлебных крошек. Поэтому Антон только кивает, когда Арс молча идет за ним, и облегченно вздыхает, когда наконец закрывает входную дверь изнутри. Ну, вселенная умеет исполнять желания: не хотел оставаться один в квартире, где все напоминает о прошлом — пожалуйста. Антон действительно про Кузнецову забывает, полностью отвлекшись на внезапного гостя, который, притихнув, кое-как скидывает совершенно неуместные кеды посреди коридора и проходит на кухню, где валится на диван с громким «блять», очевидно, задев угол стола. — Чувствуй себя как дома, — растерянно бормочет Шаст, не ожидавший такой прыти, но и обвинять Арсения в невежестве не спешит: в его состоянии действительно лучше лечь поскорее. Тем более, Арс ведет себя почти прилично: не накидывается с порога, только расстегивает еще одну пуговицу на рубашке да задумчиво потирает ладонью собственную грудь. У Антона план действий так и не рождается в голове. Он неуклюже садится на угол дивана, набирает Эда, но тот не отвечает, а Шаст понятия не имеет, что делать. Краем глаза он следит за Арсением и, не особо заботясь о вежливости, звонит снова и снова — хоть какой-то совет нужен до невозможности. Тишина. И, когда он уже готовится полезть в Гугл, Арс вдруг подает голос. — Пить хочешь? В туалет? Что? — спрашивает Шастун чересчур обеспокоенно, будто нянчит по меньшей мере неразумного ребенка. Он вспоминает, что говорил Эд про мочегонный эффект, и предполагает, что это как-то связано с потреблением жидкости, но на этом скудные знания заканчиваются, а вокруг — необъятная неизвестность. — Обними меня, — вместо этого просит Арсений, заставляя Антона подавиться воздухом на выдохе. — Что? «Как будто ты расслышал недостаточно ясно». — Обними меня. Шаст искренне пытается делать вид, что ничего странного не происходит. Что ситуация совершенно обычна, не выходит из-под контроля, и они оба вовсе не катятся на санях в пизду — но подсознание подкидывает именно такие формулировки. Антон все понимает — и все-таки двигается, садится рядом, позволяя привставшему Арсу вцепиться в свою рубашку, и сам обвивает его двумя руками, дыша куда-то в висок. Какое-то время никто не требует большего. Оба молчат, смотрят не друг на друга, а куда-то в сторону, очевидно смущаясь, но не отпуская друг друга. Антону начинает казаться, что все уже хорошо — Арса отпустило, и новых проблем не предвидится, — а после… Арсений отпускает ладонь на его колено, ведет выше, сжимая пальцами бедро, так сильно, что по коже вполне могут расползтись синяки. Шаст дергается, изворачиваясь, но это не помогает: чужая рука поглаживает низ живота, проскальзывая под рубашку. «Вот же маньяк!» Антон едва не говорит этого вслух, но все-таки сдерживается: Арс наверняка сам не ведает, что творит. А он, Шаст, здесь за главного, и именно он должен повлиять на ситуацию. — Может, тебя в кровать переместить? — спрашивает он, ненавязчиво, но жестко вцепляясь в чужое запястье и оттаскивая его от себя. От неосторожной формулировки Арсений вспыхивает новогодней гирляндой и смотрит исподлобья, по-лисьи сощурившись. — А? — и ресницами хлопает в такт дыханию. — Знобит тебя шо пиздец, говорю. И устал, наверное. Спать не хочешь? — максимально ровным тоном уточняет Шаст, избегая глаголов вроде «раздеть» и «уложить». Арс ведет плечом и выглядит даже обиженным — ну точно маленький насупившийся лисенок. Антон умиляется даже, несмотря на очевидный пиздец, и облегченно вздыхает, когда Арс, помедлив, выговаривает с сомнением: — Ну… Давай. Шастун расцепляет пальцы, до сих пор уютно сомкнутые в районе его лопаток, и, поднявшись, направляется в спальню. Комнатка совсем крошечная, в ней едва умещается кровать и узкая тумба из Икеи, но Антон в своем мнении непреклонен: все лучше любого раскладного дивана. Пожил уже с такими, после чего долго лечил спину и разорился на ортопедический матрас. Эд тогда ржал долго, мол, так и до пенсии недалеко, но постепенно затих. Арсений плетется следом. Антон наблюдает, как тот входит в комнату, на ходу расстегивая рубашку, и скидывает ее где-то на пороге. Это одновременно и хорошо, и плохо. Шаст готов благодарить всех богов, что ему не пришлось раздевать гостя лично, но вместе с тем… Он скользит взглядом по обнаженному торсу, в меру сухому, хоть и не идеальному, и в мыслях уже видит, как обводит языком россыпь веснушек, тянущуюся от плеча до груди. Арс — не человек, а какое-то гребаное чудо света, созвездие, облаченное в людское тело, спустившийся со звезд Маленький принц. В других обстоятельствах Антон попробовал бы на вкус его кожу, выцеловывая каждый сантиметр, и не стал бы долго ждать, прежде чем стянуть эти блядские джинсы с прорезями на коленях. Но жизнь — та еще сука, и остается лишь наблюдать, как Арсений возится сам, путаясь пальцами в многочисленных джинсовых дырах, матерясь на ходу и отбрасывая в сторону ремень. Когда Арс остается в одних боксерах, у Шаста уже стоит. Он сидит на углу кровати, торопливо одергивает край собственной рубашки, чтобы не спалиться так глупо — есть ощущение, что тогда ситуация окончательно выйдет из-под контроля. А пока что можно впиваться ногтями в ладонь, оставляя следы-полумесяцы, и стараться не завыть волком, наблюдая за тем, как полуголый Арсений дефилирует, по-кошачьи выгибается в спине, подбирая собственную одежду с пола. У Антона сомнений не остается: это наверняка игра. Спектакль для одного зрителя, потому что, ну, не может человек двигаться так в повседневной жизни. Арс, дурак, провоцирует и ждет реакции — сработает ли? Вертится то одним, то другим боком, подставляет задницу, якобы потянувшись за рубашкой… И это настолько же смешно, насколько и возбуждающе. — Закончил? — только и спрашивает Антон, когда тот наконец прячется под одеяло. Шаст не выдерживает: кладет ладонь на чужой лоб, совершенно не сексуально, и единственное возникшее у него желание — это выдать Арсу какой-нибудь Нурофен. Его действительно потряхивает, и это просто забота — плевать, что рука задерживается на коже чуть дольше положенного, а указательный палец нежно обводит скулу. Забота. Антон хочет сказать что-то еще, но где-то на кухне пронзительно звонит телефон, и он вздрагивает от неожиданности. Смотрит на Арса, точно на ребенка малого, и с сомнением уточняет: — Подождешь? Как будто он действительно способен убиться за пять минут. Ну взрослый же человек. Путь из одного помещения в другое кажется бесконечным. Антон прислушивается к шороху из спальни, но все-таки отвлекается на мобильник и едва не умирает от облегчения, когда видит на экране имя Эда. Остается лишь помолиться, чтобы Выграновский еще и стоял за дверью, готовый спасти их обоих от затянувшегося кошмара — в конце концов, у него действительно есть особый талант выруливать из самых затруднительных ситуаций. — Ну как? — спрашивает Эд сразу же, как только Шаст успевает взять трубку. — Ну норм вроде, — неуверенно ведет плечом он, неосознанно пытаясь говорить тише. — Я вообще удивлен, что ты ответил. Думал, вы уже трахаетесь. Выграновский общается со свойственной ему прямолинейностью, но Антон, кажется, не готов. У него привычно краснеют уши, и откуда-то появляется заикание. — Ч-ч-ч-что? — Ну, ты ушел из клуба с красавчиком, для которого поебаться это вопрос жизни и смерти… — Эд! — Антон переходит на яростный шепот. — Он под наркотой, ты за кого меня принимаешь? Он убеждает себя, что влечение — это другое. Физиологическая реакция, с которой ты не в силах совладать, ничего не говорит о твоей личности. Стояк — одно, осознанные действия — другое. А Антону насилие не нравилось никогда. — Тох, я серьезно, — говорит Выграновский, и это, кажется, действительно так, потому что тот не привык разбрасываться словами. — Думал, ты в курсе. Ему кончить нужно, шо пиздец, иначе проблемы будут. Как — это уже сами решайте. Антон тупо хлопает ресницами — жалко, что не взлетает. Он о таких вещах знает мало, да и откуда мальчику из приличной семьи знать, как действуют эти чертовы порошки? Поэтому он, помолчав, тупо переспрашивает: — Серьезно? Эд отвечает полным трагизма голосом. — Серьезно. — А если не… — начинает Антон, вновь оглядываясь, будто Арс мог подкрасться и дышать ему в спину — а он ведь действительно мог. — Бля, я не могу по-умному, — говорит Эд почему-то тоже шепотом. — Просто поверь, что организму будет хуево. Ну че вы как маленькие? Считай, медицинская необходимость. Эти слова звучат у Антона в ушах несмолкаемым эхом. Медицинская необходимость… Для Арсения — может быть, а как быть ему самому? Сможет ли он, так сказать, побыть ассистентом в этой операции и не поехать крышечкой от своих эмоций? Он приходит к выводу, что должен: если Арсений попал в беду и ему нужна помощь, то… Но легче почему-то не становится, и камень с души никуда не исчезает. — Я тебя понял, — наконец отвечает Шаст. — Пойду, наверное… Или нет, стой, мне нужно знать что-то еще важное? — Да всего не упомнишь… — Антон легко может представить, как Эд пожимает плечами. — Но если шо, ты звони, ок? Выграновский бросает трубку, оставляя парня наедине со своими демонами, и это — какой-то новый виток пиздеца. Шаст буквально хватается за голову, но в конце концов успокаивает себя: ему нужно всего-то помочь другому человеку кончить, задача, прямо скажем, не академической сложности, хотя в учебнике математики наверняка шла бы со звездочкой. Он предусмотрительно убирает телефон в задний карман джинсов и, выдохнув, возвращается в комнату. И едва не кричит вслух от увиденного. — А… — начинает он, но буквы «р» и «с» встают поперек горла, мешая дышать. Антон машинально вцепляется пальцами в края собственных джинсов, царапает обнаженную кожу, воет куда-то внутрь себя обезумевшим волком — и пытается выглядеть невозмутимым. Потому что Арс лежит поверх одеяла, раскинув ноги в стороны, и задумчиво поглаживает заметную выпуклость в районе паха. Выгибается в спине, подставляясь под нехитрую ласку, и — мгновенная смерть! — поднимает на Антона умоляющий взгляд: помоги, мол, чего ждешь? «Еб твою мать». На какое-то время в комнате повисает мертвая тишина. Антон почти слышит тихий стекольный звон — это рушатся с двухметровой высоты его надежды на спокойную ночь. Только сейчас он понимает, что в глубине души ждал, что Арсений со своей температурой уснет за время разговора, но — увы и ах. Меньше всего Арс похож на человека, которому хочется спать. Мужчина молчит — только смотрит гипнотически, проходится ладонями по ребрам, по груди, очерчивает пальцами контуры ключиц. Когда Арс выгибается, те взлетают вверх острыми крыльями, выделяясь на бледном теле; мелькают силуэты ребер. Его, такого хрупкого, хочется накормить скорее, но и трахнуть — все больше. Антон все-таки бисексуальный мужчина, а вид открывается весьма и весьма соблазнительный. — Не присоединишься? — спрашивает Арсений, и Шасту на ум приходит сравнение с сиреной: манит, чертовка, но дальше — мучительная смерть. А значит, нужно сопротивляться. Антон думает, что, в общем, не обязан принимать участия в этом оргазме. Задача была — кончить, а это можно сделать, просто подрочив, чем его гость уже и занят, так что какие проблемы? Но что-то заставляет его шагнуть вперед, едва не споткнувшись о край плинтуса, и присесть на край постели, не зная толком, куда себя деть. Он только по-рыбьи хватает воздух ртом и смотрит, смотрит во все глаза, так жадно, будто от этого зависит его жизнь. И его самого начинает колотить мелкой дрожью. — Пиздец ты, — выдыхает Шастун, когда Арс берет его за запястье, тащит на себя, вынуждая улечься рядом. — Что… — Ожидаемая запинка: вопрос, крутящийся в голове, кажется идиотским, — очень надо? Арсений растягивает губы в алчной улыбке, кивает деловито, как если бы они сидели на переговорах, и ультимативно кладет Антонову руку на свой пах. Член под ладонью незамедлительно дергается, недвусмысленно намекая на ответ. Антон прикусывает губу изнутри, так сильно, что во рту появляется медный привкус крови. Каким-то невероятным усилием воли он поднимает руку, держит на весу, точно ядовитую змею, и наконец отшатывается, пытаясь не замечать прожигающего насквозь взгляда. Плевать. Он здесь — для помощи, этакий добрый самаритянин. Служба спасения, спасите-ка Арсения, и все такое. Хочется — кричать громко, выйти из комнаты, оставив Арсения наедине со своими проблемами, но чувство ответственности скребется внутри, не давая этого сделать. Во всяком случае, Шаст убеждает себя, что дело только в нем: не бросать же того, кого спас, буквально выкрал из лап злодея. И мало ли, что может теперь произойти? Он тянется к среднему ящику тумбочки — все для вашего, как говорится, удобства, — и достает оттуда бутылочку смазки. Дозатор чуть съехал набок, отчего яркий рисунок на упаковке оказывается заляпанным и липким на ощупь. Антон тихо шипит себе под нос, передает бутылку Арсению и наспех облизывает пальцы, не заботясь о том, как выглядит со стороны. На языке застывает шоколадный привкус. — На… Поможет, — говорит он, старательно глядя куда-то в сторону, потому что понятия не имеет, что ему делать. Присоединиться? Как минимум неэтично. Но и тупо сидеть на углу кровати, глядя на то, как Арс стягивает белье — пытка длиною в жизнь. Антон выбирает меньшее из зол: сползает на пол, прислоняясь лопатками к стене, и пытается не прожигать мужчину взглядом. А тот, напротив, смотрит — глаза в глаза, но спасибо, хоть не тянется к Антону за помощью. Шастун бы не выдержал наверняка. Но Арсений оказывается понятливым. Антону смешно, когда тот ведет плечом, вскидывает нос — мол, не хочешь, значит, не надо. Даже в таком состоянии — гордый, точно царский наследник, даром, что еще недавно предлагал себя и намекал недвусмысленно до дрожи. Теперь же Арс, кажется, переходит в стадию «Смотри, дурак, что потерял», потому что, избавившись от трусов, разводит ноги в стороны, показательно облизывает губы и льет смазку на собственную ладонь. Антон не выдерживает. Расстегивает рубашку, — пуговицы едва не разлетаются в стороны, — но дышит все равно тяжело: жарко. Ему бы встать, добраться до окна, распахнуть его, впуская морозный воздух, вот только дальний угол комнаты кажется сейчас параллельным миром, и остается лишь задыхаться, жадно глотать воздух, наблюдая за Арсом. Сомнений нет: тот, дьяволенок, разыгрывает представление для одного зрителя. Когда Арсений разводит ноги еще шире, почти в идеальный поперечный шпагат, и ведет ребром ладони меж ягодиц, Антон благодарит всех богов, что с высоты кровати его не видно. Во всяком случае, он надеется, что не видно, когда запускает руку под ремень джинсов и тихо расстегивает пряжку. Та звенит в тишине, и Шаст воровато косится на Арса, но мужчина слишком занят: вводит в себя сразу два пальца, дыша тяжело, точно марафонец на финише. Антон наблюдает за исчезающей внутри первой фалангой — вид у него не то чтобы панорамный, но достаточный, чтобы буквально сойти с ума. Молчит. Хочется умереть на месте, и еще немного — плакать, потому что, вселенная, где твоя справедливость? Какого черта настолько идеальный мужчина не мог оказаться в его постели трезвым, чтобы моральных дилемм не возникало? «Ага, щас, закатай губу обратно», мысленно отвечает сам себе Шаст, ведь, действительно, хрен бы кто-то вроде Арсения повелся на кого-то, вроде него — и от этого становится даже немного грустно. Так или иначе, шоу продолжается. Арс самозабвенно трахает себя пальцами, не особо заботясь об осторожности, и у Шаста возникает желание помочь. Чисто альтруистическое — а вдруг повредит себе что-нибудь? — хотя пальцы так и блестят от смазки, а в воздухе висит густой шоколадный запах. Это делает ситуацию еще хуже: аромат у Антона на двести процентов ассоциируется с сексом. Член, и без того стоящий колом, подрагивает, упираясь в жесткий джинсовый шов. — Тох… — раздается откуда-то сверху, когда Антон, не выдержав, запускает ладонь в трусы и осторожно, боясь выдать себя, сжимает горячую головку в ладони. Он молниеносно убирает руку, но, несомненно, выдает себя — и шорохом, и выступившей на лбу испариной, и предательским звоном так и не снятого ремня. Но он так и не знает, слышал ли Арс, потому что тот говорит совсем другое, отчего, впрочем, Антону становится не легче. — Помоги, а? — просит Арсений, срываясь на скулеж. Шаст впивается ногтями в собственное запястье, надеясь хоть на секунду остудить пыл, хотя в комнате уже жарко, как в бане, и так же скачет давление. Отвечает он максимально небрежно, не скатываясь в игривый тон, если только можно в такой момент обойтись без двусмысленности. — Ты дрочить не умеешь? Мозг, вопреки всякой этике, начинает подкидывать неудобные вопросы: а вдруг никто не узнает? А если Арс и не вспомнит ничего наутро? Или вспомнит, но не пожалеет? Может, он вполне в своем уме, и глупо отказываться от предложенного? — Я… — Арс запинается, и Антону становится ясно, что продолжение его не порадует — или порадует слишком сильно. — Я не могу кончить, если нет чего-то внутри. Вот и новая грань пиздеца. Шаст давится воздухом, шумно откашливается — сделать безразличный вид уже не может. Он молчит секунду, две, даже не зная, что лучше предложить в столь деликатной ситуации, а яйца поджимаются уже сами, намекая на желанное развитие событий. — Пальцами?.. — наконец выдавливает из себя он. Способность собирать слова в предложения вдруг исчезает, а в голове — обезьянка, хлопающая тарелками. Что вообще говорят в такой ситуации? — Мало! — как-то даже возмущенно сообщает Арсений. Антон таких подробностей предпочел бы не знать. Ему в голову приходит идея, но прежде, чем подняться, нужно хотя бы застегнуть джинсы. Он держит паузу, одновременно медленно защелкивая ремень, но пряжка все равно звенит — впрочем, похуй. Вряд ли Арсу сейчас до того. А смутить его уже вряд ли что-то сможет. Шаст поднимается на ноги, хотя колени дрожат, и кое-как открывает верхний ящик пресловутой тумбочки, копается внутри, наощупь находя пластиковую упаковку. Та скрипит под пальцами, открываясь не с первого раза, но Антон справляется: по нынешним меркам — уже герой. — Поможет? — невзначай спрашивает он, протягивая Арсу искусственный член, и уже не удивляется сюрреализму происходящего. Арсений, кажется, даже выныривает из затянувшей его сознание пьяно-возбуждающей дымки, потому что тоненько хихикает: — А почему радужный? Впрочем, к игрушке все-таки тянется и, вырвав силиконовый член из чужих рук, тут же тянет в рот. Антон едва сдерживается, чтоб не одернуть его, как ребенка, мол, хватит тащить в рот всякую дрянь — член ведь даже не мыли! Но если забрать его сейчас, то Арс, наверное, будет драться за него с кулаками. — Бывшая подарила, — наконец признается Шаст, радуясь, что хоть одна прозвучавшая фраза не вызывает у него желания провалиться на месте. — Сказала, что я тот еще пидорас, и вот поэтому… Арсений смеется. Тихо, уткнувшись носом в ярко-красную силиконовую головку, так что в принципе ситуация остается странной, но это можно терпеть. До тех пор, пока Арс не обводит основание игрушки языком, сосредотачиваясь на яйцах, и Антон невольно представляет свои на их месте. — Но он даже не открыт? — уточняет Арс, оторвавшись от этого увлекательного занятия. Светлые глаза сверкают в темноте крошечными смешливыми искорками, растягиваются в улыбке губы, и вот такой Арсений до безумия похож на себя настоящего. Наверное похож: Шастун не уверен, вдруг эта болтливость — в принципе следствие наркотиков, а на самом деле мужчина угрюм и зажат. Кто его знает. Главное — не думать о том, что, вообще-то, хотелось бы узнать. — Да, я не настолько пидорас, — усмехается Шаст. — Как-то… не дошло до дела. Он пытается поддерживать непринужденную беседу, но это сложно, когда собеседник лежит, раскинув ноги в стороны, и поглаживает себя по животу радужным членом. У Антона в паху напряжение нарастает куда быстрее, в джинсах становится тесно и так не хватает веера, чтобы обмахиваться и не упасть в обморок. Умом он понимает, что нужно бы сползти вниз — вернуться к посту наблюдателя, не коснувшись Арсения и пальцем. Но что-то внутри перещелкивает, летят из глаз искры, и Антон тянется вперед, робко касаясь пальцами чужих бедер. Кожа даже в полумраке кажется мертвенно-бледной — гребаный аристократ! — и почти прозрачной на ощупь. Антон не уверен, что знает, как правильно. Он вообще не знаток анального секса — даже опыт с Ирой оказался провальным, — но даже ему очевидно, что Арс спешит, вот так сходу насаживаясь на довольно широкий фаллоимитатор. На мгновение Шаст жалеет, что вообще вспомнил об игрушке — она кажется скорее сувениром, и уж точно превышает размеры среднестатистического мужского члена, но Арсений выглядит сосредоточенным и серьезным, и отступать, видимо, некуда. — Помочь? — спрашивает Антон и сам толком не верит тому, что несет. Тем не менее, мужчина кивает, покорно выпуская из рук игрушку, а на лице читается нескрываемый триумф: дождался! Так упорно крутил бедрами, и вот — враг повержен, сам упал к ногам, не выдержав царского великолепия. Ухмылка у него, впрочем, не злая, скорее хитрая лисья, и Антон почему-то улыбается, глядя на эти кривляния. «Ну дурак же». Это — помощь, помощь, помощь. Всего лишь помощь. Антон повторяет это, как мантру, мысленно оправдывая себя тем, что сам не получает ни капли удовольствия — разве что эстетическое, — но эмоционально не вовлекаться не может. Как, если он, несмотря на многочисленный опыт поцелуев, дрочки и даже взаимных минетов, впервые запускает пальцы в чужую задницу? Ну просто гейское боевое крещение. Ира была права: он — тот еще пидорас. Во всяком случае, вид Арса, по-блядски насаживающегося на его пальцы, возбуждает куда сильнее, чем идеальные формы Кузнецовой — и в этом нет ничьей вины. Просто так получается: этот мужчина вызывает какое-то остервенелое желание, и Шаст устает спорить с собой. Нет, он все еще контролирует ситуацию — следит за дыханием, всматривается в Арсово лицо, выглядывая малейшие признаки дискомфорта. Но тот довольно щурится, едва не мурчит, точно котенок, и протяжно стонет, когда Антон запускает третий палец. — Может и хватит? — уточняет Шаст, когда Арсений обхватывает свой член, резко проводит ладонью, сжимая так сильно, что, кажется, вот-вот полетят искры. Арс бурчит что-то непонятное, и Антон не уверен, что понял его позицию, до тех пор, пока тот не берет чертову игрушку и не приставляет головку ко входу. Шастун раздумывает секунду, оценивает риски, и в конце концов кивает — тот растянут уже достаточно и вряд ли навредит себе. Вот только находиться так близко к эпицентру взрыва больно почти физически, и он сползает на пол, возвращаясь к позиции наблюдателя. — А-а-а-ах, — вырывается из Арсения, и Антон себя сдержать не может. Этот рубеж уже пройден: он решает, что, подрочив, никому не принесет вреда, так что торопливо расстегивает джинсы, не заботясь о конспирации. Арс слишком занят собой: раздвигает ноги шире, водит по ягодицам искусственным членом — тот скользит и пахнет шоколадом, — и наконец опускается на него с громким хлюпаньем. Антона этот звук парадоксально успокаивает: значит, смазки наверняка достаточно, да и трудностей с введением игрушки не возникает. На самом деле, Шаст даже удивляется, как бодро мужчина трахает себя, умудряясь еще и дрочить в такт — не иначе как многолетний опыт. У Антона нет смазки и он не пахнет, как гребаный Чизкейк с какао и медом, но это уже не важно. Он не отрывает взгляда от Арса — тот кусает губы, вскидывает бедра, упираясь лопатками в кровать, и каким-то чудом сохраняет равновесие, лишь однажды заваливаясь на пол. Глаза у него закрыты, и, хотя он наверняка чувствует на себе жадный Антонов взгляд, Шаст уже не сдерживается: поглаживает себя в такт, сжимает член до вылетающих из глаз искр. Движения получаются грубыми, рваными, но отрываться не хочется и на секунду — даже чтобы смочить ладонь хотя бы слюной. Впрочем, этот вопрос решается, когда из него вовсю сочатся липкие капли смазки. Антон прикусывает губу, наблюдая за тем, как Арс вводит в себя гребаный радужный член, как шлепают о бледную кожу фиолетовые яйца, а сам Арсений переходит уже на скулеж. Об его ощущениях, учитывая весь допинг, остается только догадываться — но кончает он, выстрелив в воздух обильной струей спермы. Антон успевает удивиться, — он такого объема еще не видел, — прежде чем оргазм, разрушительный и какой-то особенно острый, накрывает и его. А после — приходит осознание, насколько низко они оба, блять, опустились. Шаст морщится, заново переоценивает свои действия, будто пытаясь уличить себя в чем-то. У Арса, увы, спросить уже не получается: тот глаз уже не открывает и, кажется, засыпает мгновенно, прижав колени к груди. Гребаный акробат. Антон накрывает его лежащим неподалеку пледом, не заботясь о том, чтобы отмыть обессиленное тело от смазки и спермы — не до того сейчас, — и окончательно остается наедине с моральными терзаниями.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

— Доброе утро! Антон с этим высказыванием не согласен максимально. Он себя чувствует, как на подростковой тусовке, когда хозяин квартиры забыл дать одеяло, и приходится спать буквально под обрывками туалетной бумаги — и не важно, что в данном случае хозяин именно он. Главное, диван на кухне неудобный до неприличия, у Шаста болит спина, затекают свисающие вниз ноги и почему-то трещит затылок, хотя он даже не пил накануне. Нянечка из него получается хреновая. Проснувшись рано, Антон так и не находит в себе сил заглянуть в собственную спальню, в глубине души надеясь, что незнакомец магическим образом исчез за ночь, ну, или хотя бы внезапно получил амнезию. Шаст-то все помнит прекрасно, и от этого хочется выть на луну одиноким волком. И здравая мысль, мол, надо бы проведать гостя, тонет под волной стыда и нежеланием вновь окунаться в ту атмосферу, где тяжелый воздух пахнет сексом вперемешку с усталостью. — Доброе, — все-таки отвечает он, выдавливая из себя улыбку. Нужно быть вежливым всегда, так учила мама, и Шаст не намерен это правило нарушать. — Классная футболка. — Да, я там… — жмется Арсений, присаживаясь на край дивана. Антон только машет ладонью в воздухе да кое-как встает на ноги. — Забей. Реально похеру уже, че мы… Объяснение получается куцым и неуклюжим, но Арс, кажется, успокаивается немного: выпрямляет спину и смотрит уже смелее. Шаст против воли тонет в ощущениях: от близости мужчины, который до сих пор пахнет шоколадом, и запах этот крепко связан с сексом; от усталости и очевидного недосыпа; от пристального ледяного взгляда, скользящего по телу; от того, что на Арсе — футболка, которую дарила Ира, и если еще вчера Антон бы расстроился, сегодня тиски, сжимающие сердце, чуть слабнут и почти не мешают дышать. Общаются они немного. Антон предлагает завтрак, Арсений, подумав, соглашается, и послушно жует предложенную яичницу с бутербродами, не жалуясь, что сыр расплавился неравномерно и корочка подгорела. Шастун и рад бы завести разговор, вот только понятия не имеет, что говорить в таких ситуациях, а потому молчит, ковыряясь в тарелке дольше положенного, и лишь искоса наблюдает за гостем. Арсения разгадать невозможно. Во всяком случае, не так просто: он то смеется открыто и иронизирует над собственным состоянием, то превращается в стеснительного первокурсника, даром, что наверняка перевалил за тридцатник. А через секунду, гляди, становится задорным студентом с юмором ниже пояса, и никто в здравом уме не скажет, что этот подросток успел получить два диплома. — Ты это… — начинает Арс, когда тарелки пустеют, и Антон отворачивается к раковине: впервые за год моет посуду сразу, лишь бы занять руки. — Прости, если что. — Ты, бля, как волк из мультика. Типа, извини, если че… — усмехается Шаст, машинально сводя серьезность на минимум: сил на разбор полетов не остается, но Арсений не ведется, продолжает. — Догадываюсь, в каком ты был шоке… — В ахуе. Я был в ахуе, — комментирует Антон. — Да, не хотел прям так уж выражаться. — На лице Арса расцветает кривая ухмылка. — Ты классно сориентировался, начиная с того, как меня вытащил… Я должен был подумать, что нормальные люди не сидят в Тиндере. Ну, или хотя бы пообщаться подольше… Мужчина морщится, точно от зубной боли, и Шастуну нестерпимо хочется его обнять. Обида, непонимание, злость — все смешивается в непередаваемый коктейль из эмоций, и тот перетекает с Арса и на Антона, потому что, ну, гребаная эмпатия — хороша в разумных пределах, но не когда хочется спрятать всех и каждого от любого зла. С другой стороны, он ведь действительно спас человека — кто знает, что стало бы с Арсением в гостях у того ублюдка. — Ты не виноват, — с жаром говорит Антон. Тарелка выскальзывает из рук, со звоном ударяется о стальную раковину. — Если нужно, я пятьсот раз повторю это, и тысячу раз тебя вытащу оттуда еще раз. Потому что… — «…ты мне понравился сразу». — Потому что никто не заслуживает такого. И это — правда. Парень думает, что, вообще-то, людям помогать нужно, и, конечно, каждая жертва заслуживает спасения. Но все альтруистические речи тонут в единственном обстоятельстве: он и сам был не против. Как можно считать себя гребаным героем, когда пялился на Арса в бессознательном состоянии, как на кусок мяса, и едва не залил слюнями всю комнату? Как, если решил для себя, что не прочь повторить и продолжить — ага, все для чужого блага, не смог пройти мимо чужой беды. Но Арсений — ни сном ни духом не осведомлен об этих моральных терзаниях, смотрит прямо и говорит просто: — Я рад, что именно ты оказался рядом. Антон сам над собой готов смеяться, потому что чувствует, как подступают слезы. Все эти «мальчики не плачут» вдруг разбиваются о простое «именно ты», и хотя он не ревет позорно, но все-таки приходится моргать чаще и взять паузу, чтобы прийти в себя. Пиздец: не он принимал наркотики, а накрыло именно его. — Ну типа… Всегда пожалуйста, — тупо отвечает Шаст. С языка едва не срывается какая-нибудь срань вроде «Обращайся еще». И хотя он хотел бы сказать что-то вроде «Я не прочь повторить», но прозвучало бы это с оттенком «…в случае следующей попытки насилия». Антону такого точно не нужно. Арсений же поступает проще. Поднимается и, в два шага преодолев небольшую кухню, обнимает Шаста за талию, тычась носом куда-то в лопатку. Тот замирает, не зная толком, как реагировать, и в конце концов — идиот! — выдает до безумия глупое: — Эти ваши гейские штучки… Арс, впрочем, не обижается. Только смеется, посылая по Антонову телу волну горячего воздуха, и, привстав на носочки, заглядывает в глаза, усмехаясь: — А сам-то! И Антону вдруг становится легче.

҂ ҂ ҂ ҂ ҂

Шоколадную смазку приходится выкинуть. Арсений так и не привыкает к запаху — тот стойко ассоциируется с болезненной ночью, когда он едва не угодил в капкан к тому ублюдку, — но Антон готов с этим смириться. Вместе они наведываются в ближайший секс-шоп, где долго копаются в пробниках и слушают пространные объяснения продавца, который тщетно пытается описать запахи и вкусы тех марок, что нельзя попробовать в магазине. Останавливаются на клубнике, арбузе и мяте — несколько тюбиков всегда валяются в той самой тумбе, которую Антон покупал еще с Ирой, но никого из ребят это больше не беспокоит. Тумба переезжает с ними: Арсений, кажется, питает к предмету мебели самые лучшие чувства, потому что тащит ее в свою квартиру, на неделю раньше даже, чем туда перебирается сам Антон. С той самой ночи, плавно перетекшей в утро, проходит всего пара месяцев: Эд по этому поводу ворчит, сообщает, что пацанов на члены не меняют, что звучит само по себе сюрреалистично, но в итоге сдается под Арсовым обаянием и благословляет пару (плевать, что никто его, в общем, и не просил). Антон себя чувствует странно: долго распинается, мол, не рано ли, а если, а что, а когда… — но, кажется, история, начавшаяся так необычно, не может продолжиться «как у всех». Раз уж снесли все границы еще до знакомства, о чем еще говорить? Выграновский на все терзания отвечает что-то вроде «Главное, шоб вам заебись было» — и это, пожалуй, самое точное определение. Антон, услышав это в очередной раз, закатывает глаза и обвиняет, что кто-то слишком спелся с Арсением, но чемодан все-таки собирает и перевозит набор домашних футболок в личное пользование Арса. Тем более, что расставаться не хочется совершенно. — Бля, серьезно? — спрашивает Арсений, когда они сидят за столом, привычно уже собравшись втроем. И это не какая-то шведская семья, как любит шутить Эд — просто Арс, узнав остаток истории, окончательно принимает его, как родного, изредка называет ангелом-хранителем, но тут же добавляет что-то вроде «полудурок» или «альтернативно одаренный». И никто даже не обижается. Сам Шастун эту дружбу не до конца понимает, но принимает — безоговорочно, и не возражает, когда новый год тоже собираются встречать вместе: накрывают на стол, весь день провозившись с гребаным традиционным рецептом индейки, и едва успевают распаковать подарки до курантов. — Антон! — У Арса из ушей, кажется, вот-вот пойдет пар. — Ты ему рассказал? Шаст, честно, не знает, куда отвести взгляд. Если бы он мог, то залез бы под стол, как в детстве, только бы не сожгли заживо — а уж Арсений может, и так ведь буквально мечет молнии. — Я же не знал… — оправдывается он, пожимая плечами. — Кто мог подумать, что вы познакомитесь. Кто сказал, что сплетничают только девчонки? Антон себя девочкой не считает, но все подробности той ночи выбалтывает Эду почти сразу, попутно пожаловавшись, что не знает, как снова отыскать Арса в большом городе. Выграновский ржет до слез над радужным членом, полушутливо стучит Шастуну по макушке, потому что зачем отпустил вообще, и все-таки ползает по всему интернету, надеясь найти эту Золушку, а когда находит — требует в качестве вознаграждения ящик дорогого пива. — Но подарок классный, согласись! — Эд строит такую умильную мордочку, что из взрослого татуированного мужика становится очаровательным щеночком, и злиться на него невозможно. — На такое всегда не хватает денег! Арсений закатывает глаза. Задумчиво крутит в руках упаковку с такой же разноцветной анальной пробкой, явно из одной коллекции с подарком Кузнецовой, и хмыкает, когда замечает там еще и длиннющий пушистый хвост. — Придурок, — констатирует он, но коробку все-таки не выкидывает, а бережно укладывает обратно под елку. — Эти ваши гейские штучки… — задумчиво бормочет Антон, и они с Арсом синхронно заходятся в приступе беззвучного смеха: фраза становится у них семейной. Эд хмыкает, мол, телячьи нежности, но все-таки смотрит на них любовно: семья ведь, и плевать, что не по крови. Родственников-то мы не выбираем, а вот друзей — да, пожалуйста, и Выграновский уверен, что ему-то сказочно повезло. Но все-таки чуть меньше, чем этим двоим друг с другом.