Альфа и Омега

Сидя за чужим кухонным столом и делая небольшие глотки обжигающе горячего черного чая из чужой кружки, я размышляла о доме. Само это понятие уже некоторое время назад стало для меня довольно трудно определимым. Считалась ли моим домом та квартира в далеком северном городке, где я росла и где сейчас жили брат с мамой? Или, быть может, та, где я прожила три года своего странного, созданного как будто лишь для галочки брака? Или наше с Джен уютное гнездышко, где мы пили вино по пятницам, обнимались на диване за просмотром фильмов и смеялись над нелепыми попытками общества подстроить нас под свои каноны? Или Дом Бархатных Слез, наполненный запахом похоти и принуждения, к которым я настолько привыкла за эти месяцы, что почти перестала считать происходящее этажом ниже чем-то ненормальным? А, может, мой настоящий дом существовал пока только где-то в будущем? Я хорошо могла его себе представить — небольшой и уютный, отгороженный от внешнего мира садом и высокой оградой, без всяких претензий на помпезность и шик, но мой до сердцевины каждого кирпичика. В том саду росли бы разлапистые южные сосны и березы из моих родных лесов, вишни и яблони, которые по весне бы засыпали дорожки белым и розовым, а еще красные клены, барбарис и бересклет. Летом на крыльце дома можно было бы встречать рассвет, ощущая, как медленно греются доски под босыми ногами, а ранней осенью сидеть там в сумерках с чашкой чего-нибудь горячего и вкусного, смотреть на огни соседних домов через полуобнаженные ветки, ежиться от редких порывов студеного ветра и чувствовать, как легкая горечь оседает на губах. Там было бы очень тихо — в хорошем, здоровом смысле. Город был бы достаточно близко, чтобы не чувствовать себя отрезанными от большого мира, но и достаточно далеко, чтобы, утопая в шелестящей темноте сада, можно было бы на время забыть о нем. Конечно, я не представляла себе дом без Йона. Он должен был быть там. Необязательно постоянно рядом — мне бы хватало просто слышать, как он двигается внутри, пока я сижу на крыльце и смотрю на первые загорающиеся звезды. Просто знать, что он в порядке, что он со мной и что между нами больше ничего не стоит. Иногда, расхрабрившись всерьез, я даже пыталась представить наших детей. Да, я никогда их не хотела — отчасти в пику навязчивой социальной политике современности, — но рядом с ним была готова попробовать пуститься в это долгое и сложное приключение. Если, конечно, он бы тоже этого захотел. Радостные вопли детенышей немного не вписывались в эту идиллическую картинку у меня в голове, но, быть может, однажды мы бы оба устали от этой тишины. А если бы нет, то прожили бы в ней до самой старости только вдвоем, и это тоже было бы прекрасно. Я без особого труда могла представить своего альфу лет через десять. Он бы еще больше возмужал и раздался в плечах, его лицо, вероятно, утратило бы эту юношескую тонкость, но почти уверена, что его широкая мальчишеская улыбка совсем бы не изменилась. Он был все таким же жгуче привлекательным, и я бы все так же иногда задавалась вопросом, видят ли окружающие в нем то же, что и я, или только мне одной он кажется воплощением и средоточением всего самого лучшего в мужчинах и альфах в принципе? «Он больной на голову несчастный ублюдок», — вдруг без спроса раздался голос детектива Гарриса у меня в голове, и я ощутила, как по коже пробежали холодные мурашки. Я не хотела думать о том, что он рассказал, слишком страшно и гадко мне становилось. Насколько все это могло быть правдой? Вдруг тот несчастный, которого убила мать Йона, действительно был еще жив, когда тот вернулся из школы? Вдруг он мог спасти его, если бы… сделал что-нибудь, а не просто сбежал из дома куда глаза глядят? Могла ли я в самом деле обвинять восьмилетнего ребенка, увидевшего, вероятно, самое ужасное зрелище в своей жизни, в том, что он поступил… как ребенок? Испугался, убежал и спрятался? Я не хотела осуждать его и понятия не имела, как бы поступила на его месте, но вовсе не думать об этом не могла. И вместе с этими мыслями в голову лезли и другие — те самые, от которых я думала, что давно уже избавилась. Метка, ведь дело было именно в ней. Если бы судьба не связала нас с альфой, если бы мой запах не был для него особенным, он бы убил меня еще в день нашей первой встречи. Чаще всего я просто не думала об этом и о том, как мне повезло оказаться его второй половинкой, его близнецовым пламенем, которому он не способен был причинить вреда. Будь на моем месте другая, в складском квартале нашли бы два трупа, и Йона бы не остановило ни то, что она была бы слабой беспомощной женщиной, ни то, что была омегой. Его отец очень многое сделал для того, чтобы сгладить последствия его тяжелого детства и полученных в нем психологических травм, сперва от гибели сестры, потом от наркотической зависимости и в конечном итоге безумия матери. Но в одном детектив Гаррис был прав — моего альфу сломали очень давно и он, вероятно, уже никогда не будет полностью нормальным. Но означало ли это, что однажды его демоны могут выйти из-под контроля и навредить кому-то, кто этого не заслуживал? И как назло я никак не могла перестать думать о том проклятом первом вечере. Как вживую ощущала тяжесть его локтя на своей груди и ярость и жажду убийства, пронизывающие его запах. Если кто-то однажды понял, что убийство — вполне себе эффективный метод решения проблем и, конечно, куда более действенный и быстрый, чем любые другие, особенно законные, как ему было потом удержаться от соблазна поступать так всякий раз, когда что-то идет не так, как хочется? Заслуживал ли Сэм Ортего смерти? Я не могла дать однозначный ответ на этот вопрос, не углубляясь в дебри морали, которую при всей ее мнимой однозначности слишком легко было вывернуть наизнанку. Наверное, вопрос был вообще в другом — а заслуживал ли он жизни за то, что сделал? Имел ли он право наслаждаться этим небом, этим воздухом, этими шансами на что угодно после того, как отнял их у других? Даже если бы так сложилось, что он бы внезапно исправился и посвятил весь остаток своего существования на этой планете тому, чтобы спасал бы котят из проруби и переводил старушек через дорогу, изменило бы это то, что он уже сделал? Говорили, что такое может решить только суд, но что есть суд, как не сборище мнений таких же, как мое? Таких же неуверенных и не знающих наверняка? Закон помогал обществу не разваливаться и нормально функционировать, прописывая правила для большинства. А еще было меньшинство, которое успешно эти правила обходило. И если для них они переставали работать, то означало ли это… — Да к Зверю! — выругалась я, с досадой стукнув донышком пустой кружки по столу. Все эти размышления и допущения не имели ровным счетом никакого смысла. Мир не работал так, как нам бы того хотелось. Законы не действовали в полной мере, хорошие ребята погибали ни за что, а плохие порой пробивались на самый верх и сытно пировали там до самой старости, навязывая всем нижестоящим необходимость соблюдения охранявших их богатство правил. Побеждала не правда, а сила. Сила ломала тех, кто пытался ей сопротивляться, под молчаливое одобрение большинства, а на правду всем по большому счету было плевать, пока она не касалась лично их. Раззадорив себя этими неприятными мыслями, я принялась раздраженно бродить туда-сюда по квартире детектива, пытаясь сбросить напряжение и успокоиться. Здесь было всего две комнаты, кухня и совмещенный санузел. В одной комнате я спала в прошлый раз, и сейчас она снова была закрыта на ключ, в другой ночевал сам мужчина. Обычно я более щепетильно относилась к личным границам и не лезла туда, куда меня не приглашали, но сейчас мне было просто необходимо чем-то занять голову и руки, поэтому я недолго колебалась на пороге. Как и прочие комнаты в квартире, эта была почти пустой — в ней были только кровать, комод для одежды и стул возле окна. Окно, к слову, тоже выходило на кирпичную стену, как и там, где я спала. Правда отсюда было видно уже чуть больше, но все равно ничего интересного. Ни картин на стенах, ни растений, ни даже штор на окнах. Видимо, работа в полиции действительно отнимала у него все силы и время, и сюда он приходил только ночевать — да и то, судя по всему, не каждую ночь. Решив впустить в квартиру немного свежего воздуха, я подергала окно, пытаясь его открыть, и внезапно осознала, что оно, как и в другой комнате, не открывалось. Это немного меня удивило и даже встревожило. Пока не настолько сильно, чтобы начать искать во всем происходящем какой-то двойной смысл, но, по крайней мере, достаточно, чтобы не испытывать ни малейших зазрений совести от желания продолжить свои изыскания. Открыв по одному все ящики комода, я не нашла в них ничего интересного — носки, майки, какие-то спортивные штаны. Никаких непристойных журналов или спрятанного оружия. Кухня на фоне всего этого казалась самым обжитым помещением — там даже стоял маленький доисторический телевизор, который знать не знал ни о каком умном телевидении или подключении к интернету. Подумав об этом, я внезапно осознала, что в квартире, помимо всего прочего, нет вай-фай роутера. Учитывая, что у меня из вещей при себе была только тюремная роба, его наличие в любом случае мало бы что изменило, но все равно… Все равно это было как-то странно. Не зная, чем еще себя занять, я включила телевизор и села буквально в шаге от него, опершись локтями на колени и придвинувшись поближе к маленькому рябящему экрану. Как и следовало догадаться, он ловил всего несколько каналов и показывал довольно скверно. Прощелкав их все и не найдя ничего мало-мальски интересного, я решила дождаться новостей — вполне возможно, в них бы сказали что-нибудь обо мне и Йоне, ведь и отец Евгений, и детектив Гаррис оба говорили, что мы наделали порядочно шума. Может быть, там скажут что-нибудь о моем альфе — о том, какая судьба его теперь ждет, учитывая, что формально Церковь согласилась взять его под свою опеку, но он едва ли был ей нужен сам по себе. Примерно представляя себе, в какое время должен начаться следующий выпуск, я остановилась на одном из центральных каналов, где сейчас шла передача об истории Восточного города. Я слушала ее вполуха, моя за собой посуду после ужина, пока мое внимание внезапно не привлекло знакомое имя. — …недавно опубликовавший свое новое исследование о городском фольклоре Кори МакДонал. Это уже не первая его работа о загадках, что скрывает в своей архитектуре и истории наш город, но она вызвала особенно активное обсуждение в социальных сетях. Так все-таки что же такое эти таблички Оймаха? Откуда они взялись в Восточном городе, кто и с какой целью их распространяет? Быть может, это просто затянувшийся перформанс современного искусства или же тайный шифр, который могут понять лишь избранные? Выключив воду, я вновь вернулась на стул перед телевизором и даже сделала чуть погромче. На подергиваемом помехами экране появилось уже знакомое мне бородатое лицо Кори МакДонала, у которого автор идущей программы решил взять небольшое интервью. — Я склонен считать, что называть это тайным шифром было бы некоторым… преувеличением, — с добродушным смехом произнес тот. — Учитывая, что ни содержание послания, ни его оформление совершенно не изменились с семидесятых годов, я скорее думаю, что это что-то вроде подписи. Как уличные банды оставляют граффити на стенах, помечая свою территорию. — Тогда получается, таблички можно каким-то образом привязать к конкретным городским районам? — с интересом уточнил его невидимый собеседник за камерой. — Скорее нет, чем да, — помолчав, признался Кори. — Их находили по всему городу, но особенно много — в западной его части, в старых кварталах. — И неужели никогда не удавалось подловить того, кто это делает? — недоверчиво и в то же время с каким-то восторгом уточнил интервьюер. — Как правило, таблички находят там, куда камеры наружного наблюдения не достают, — развел руками улыбчивый бородач. — Да даже если бы было и наоборот, это не настолько важное дело, чтобы подключать городские власти и отслеживать тех, кто этим занимается. — Хорошо, а что насчет самого текста? — На экране крупным планом показали одну из табличек, похожую на ту, что хранилась у нас на чердаке. Все тот же текст, на первый взгляд не имеющий никакого смысла: «Оймах знает. Держитесь за руки. Истинный путь откроется». Два значка, один округлый и мягкий, другой острый и угловатый — те самые, которые мы с Орией нашли на картах Императора и Императрицы в ее колоде Таро, — соединенные красной горизонтальной черточкой. И еще цифры. Девятнадцать и стрелочка направо, сорок шесть и стрелочка налево. Все вместе — абсолютная бессмыслица. — Это может означать все, что угодно, — оживленно произнесла голова Кори МакДонала, снова появившаяся на экране. — В этом смысл шифра. Его нельзя декодировать, пока не поймешь, что взято за основу. Единственное, за что тут можно уцепиться, это, конечно, сам Оймах. В моей статье, которую вы можете прочесть у меня на сайте, я подробно исследовал эту фамилию. В семидесятых годах на территории Восточного города проживало несколько десятков Оймахов, и среди них были как банкиры, так и отъявленные маргиналы. Один из них, с кем я общался во время подготовки статьи, выразил предположение, что все это своего рода затянувшийся розыгрыш, начатый каким-то его однофамильцем. В те годы это было достаточно популярно — рисунки на полях, попытки вторжения в прямой эфир, «страшные» видеокассеты, которые стали особенно распространены в конце семидесятых и так далее. Это была эпоха расцвета конспирологии и массовой истерии из-за грядущего конца света. — Отец мне рассказывал, — согласился его собеседник. — Веселое было времечко. Значит, вы считаете, что найти того, кто все это начал, уже не представляется возможным? — Во время работы над материалом я получал много писем от тех, кто якобы что-то об этом знал, но все полученные мной сведения были очень противоречивы и, как правило, основаны на досужих сплетнях или домыслах. Из достоверных и неоспоримых фактов могу вот привести вам один — мой знакомый лингвист сказал, что слово «оймах» по своей структуре состоит из двух корней старого языка, на котором говорили местные племена еще чуть ли не в эпоху Чистых дней. И почти дословно его можно перевести как «три больших персоны». Интересно, что «большая персона» раньше обозначалась одним словом, но для старого языка вообще характерны… От его речи меня отвлек внезапный стук в дверь — сперва едва слышный, так что я решила, что мне показалось, а потом более отчетливый. Убавив звук на телевизоре и судорожно соображая, не работал ли он слишком громко, чтобы побеспокоить соседей, я прошла в коридор и прежде, чем ответить на стук, выглянула в глазок. За дверью действительно стояла соседка — по крайней мере, это бы объяснило, почему она была в толстом халате, тапочках и с сеточкой на волосах. Возможно, к слову, это была та самая женщина, что жила по соседству и не уследила за грабителями, что влезли в квартиру детектива Гарриса. — Эй, там есть кто-нибудь? — дрожащим старческим голосом произнесла она, потирая нудящие от стука по железу костяшки пальцев. Звонка в квартире, видимо, тоже не было. — Что-то случилось? — вежливо поинтересовалась я, внезапно осознав, что при всем желании не смогу открыть ей дверь — каждый из имеющихся на ней замков отпирался исключительно ключом. — Вы там в порядке? Вам не нужна помощь? — срываясь на свистящий шепот, спросила она, воровато оглядываясь через плечо, словно опасаясь, что на нее кто-то прыгнет из-за угла. — Все в порядке, — поспешила ее заверить я. — Почему вы спрашиваете? — Ну я просто… — Она замялась, судорожно стискивая в тонких морщинистых пальцах пояс своего халата. — Но вы точно в порядке? — Почему я должна быть не в порядке? — нахмурилась я. — Вы ведь знаете, кто живет в этой квартире, верно? — Так он не живет там, — как-то очень просто и безыскусно возразила она. — Приезжает раз в пару недель и… иногда приводит девушек. Они всегда такие красивые и… вкусно пахнут. — Не живет, говорите? — задумчиво пробормотала я, оглядываясь. Ну что ж, это многое объясняло — и отсутствие мебели, и излишний запах хлорки на постельном белье, что ударил мне в нос в прошлый раз. Если детектив Гаррис использовал это место просто как гнездышко для свиданий с омегами, а не жил тут постоянно, нет ничего удивительно, что тут царило такое неприглядное запустение и что одна из комнат была и вовсе закрыта на ключ. Странно немного, что он мне об этом не сказал, но с другой стороны это означало, что, если об этом месте никто, кроме него, не знал, то меня тут искать точно не будут, даже если поймут, кто увез меня из временного изолятора. — Я просто… Ну не то чтобы… — меж тем продолжила старушка по ту сторону двери. — Не то чтобы прямо все время слежу, но… иногда кое-что вижу и… — Я думаю, что личная жизнь этого человека меня мало волнует, — поспешила перебить ее я. — Кого бы он сюда ни водил, это только его дело, и вам бы тоже не следовало… — Так ведь они потом не выходят! — с отчаянием воскликнула она, и тут же сама себе зажала рот ладонью, снова начав судорожно оглядываться. — Он их приводит и все на этом. Я еще ни разу не видела, как они уходят. Деточка, ты точно уверена, что все в порядке? Может быть, мне позвонить в полицию? — Не надо в полицию, — вырвалось у меня быстрее, чем я успела осознать, что она вообще мне только что сказала. — Все нормально. Идите ложитесь спать. — Но я… — Не суйте свой нос не в свое дело, пожалуйста, — чуть грубее, чем собиралась, огрызнулась я, и это наконец-то подействовало. Старушка отступила назад, дрожа еще сильнее, чем раньше, а потом развернулась и пошаркала в свою квартиру, не оглядываясь. Мне было немного неловко из-за того, как пришлось с ней обойтись, но полиция тут была бы категорически лишней — даже учитывая вскрывшиеся только что обстоятельства. Да и что это были за обстоятельства-то такие? Подумаешь, водил к себе омег легкого поведения. Может, они уходили под утро, когда эта госпожа Длинный Нос мирно себе посапывала в кроватке. Детектив Гаррис рисковал карьерой, спасая меня от Церкви, и, получается, мне даже повезло, что у него есть вот такая квартира, где никто не станет меня искать. И все-таки… все-таки… Нет, что за форменная глупость! Даже думать об этом не желаю. Пребывая в расстроенных чувствах, я вернулась на кухню, надеясь отвлечься на историю про таблички Оймаха, но передача уже закончилась. В полуночном выпуске новостей не было ничего интересного, да и, признаться, мне было сложно сосредоточиться на том, о чем говорил диктор. Окружающее замкнутое пространство ощутимо давило на плечи, и я поймала себя на мысли, что сижу, вытянувшись в струнку и вся внутренне подобравшись, словно готовясь в любой момент вскочить на ноги или дать кому-то отпор. А еще принюхиваюсь, словно тщетно пытаясь отыскать в общем переплетении обычных домашних запахов следы тех, кто был здесь до меня. Сна не было ни в одном глазу, и чем дольше я сидела в тишине, наполненной мерным гудением холодильника, тем тревожнее мне становилось. Наконец, не выдержав, я поднялась на ноги и вернулась в спальню детектива. Еще раз планомерно обыскала ящики его комода и внезапно осознала, что одежда, которая там была, годилась разве что для того, чтобы носить ее дома или выносить в ней мусор — здесь не было ни рубашек, ни тем более костюмов. Учитывая, что он здесь не жил, это было понятным, но как я могла не обратить на это внимания с самого начала? И что еще в таком случае могло от меня ускользнуть? Подойдя к наглухо закрытому окну и внимательно оглядев его рамы, я обнаружила следы глубоких царапин по бокам — словно кто-то пытался поддеть одну из плотно прилегающих створок острым предметом. И хотя само по себе это еще ничего не доказывало, мое беспокойство начало расти в геометрической прогрессии. Проведя по царапинам подушечками пальцев, я ощутила, как у меня вдруг закружилась голова, а в висках надсадно запульсировало. Этого со мной не было уже много месяцев — с тех пор, как мы с Йоном стали жить вместе. А теперь подкатило снова, заставив сползти на пол, обнять колени и несколько минут просидеть в таком состоянии, сжавшись в комок и издавая сдавленные хрипы, как если бы мне не хватало воздуха. Потом в голове немного прояснилось, и я снова заставила себя подняться. Плохой знак, очень плохой знак. Мои эмоции без альфы рядом, как и в прошлый раз, пребывали в несколько притупленном состоянии, но даже сейчас я ощущала, как внутри разрастается страх — холодный и черный, слишком навязчивый для того, чтобы просто его игнорировать. Я сама еще не понимала, чего именно боюсь, это было скорее иррационально, как если бы мое подсознание уже собрало все кусочки в цельный пазл, но пока не сообщило мне об этом, выдав вместо логических выводов эмоциональную реакцию на них. С трудом переставляя ноги, я добралась до ванной и несколько раз ополоснула лицо, надеясь таким образом привести себя в чувство. А потом, сама не зная, зачем делаю это, опустила на колени и заглянула под ванну. Там было пыльно, стояли какие-то банки и полупустые упаковки моющих средств. Целая орда моющих средств, которых, кажется, хватило бы, чтобы вымыть всю квартиру сверху донизу, включая стены и потолок. Потянувшись, я достала несколько из них. Судя по всему, ими пользовались относительно недавно, потому что в отличие от части других бутылок они еще не успели покрыться новым слоем каменной пыли. Кажется, я не вполне себя контролировала в тот момент, потому что, поставив их перед собой, зачем-то полезла и за остальными, двигаясь как будто под гипнозом. И когда мои пальцы вместо очередной пластиковой упаковки коснулись чего-то металлического, я вздрогнула от неожиданности, но так же решительно потянула это нечто на себя. Это оказался жестяной таз, пустой и пахнущий хлоркой. В нем лежала тряпка, когда-то вероятно бывшая белого цвета, а теперь покрытая бурыми разводами. Продолжая следовать своему иррациональному наитию, я развернула ее и так и застыла с ней в руках. Это была женская футболка — небольшого размера с веселым рисуночком на ней. Прорванная в нескольких местах и особенно грязная как раз возле них. Словно ее… «Просто не думай об этом», — решительно приказала себе я. …словно ее продырявили чем-то острым. Несколько раз. Теперь у страха был не только цвет — черный и холодный, — но и вкус. Металлический привкус, какой наверняка бы остался, если бы я облизнула этот самый тазик. Кто просил эту старушку стучать в мою дверь? Кто просил меня саму лезть под ванну и копаться в чужих вещах? Что мне мешало просто лечь спать, пожелав Йону спокойной ночи и даже, возможно, получив от него ответ? Вспыхнувший у меня в голове образ моего альфы заставил меня выпрямиться и выдохнуть. Я была не одна. Пусть он был безмерно далеко и ничего не мог для меня сделать, я все-таки была не одна. Поэтому, настроившись на волну нашей связи, я представила, что посылаю по натянутой между нами красной ленточке сигнал, легонько тяну ее на себя и вслушиваюсь в тишину по ту сторону. Он ответил далеко не сразу, и по тому, каким сонным был его голос, я поняла, что Йон все еще находится под действием лекарств. Разговор у нас не задался. Альфа, кажется, совсем не понимал, что я пытаюсь ему сказать, ему было тяжело улавливать связи между словами, а у меня было слишком много новостей. «Ты… в порядке, маленькая?» Он задавал этот вопрос снова и снова, как будто было единственным, на чем у него хватало воли сосредоточиться. И в конце концов я сдалась. — Да, любимый, — тихо проговорила я, складывая жуткую тряпку обратно в таз и задвигая его под ванну. — Я буду в порядке, не сомневайся. «Я скоро… приду за тобой», — пообещал он, и мне больно кольнуло в сердце мыслью, что на этот раз я не могу ему поверить и просто положиться на его силу. Не теперь. — Хорошо, Йон, — ответила я. — Я буду тебя ждать. Альфа снова заснул, а я, вымыв руки и лицо, несколько минут простояла около зеркала, глядя на саму себя и восстанавливая дыхание. Все это по-прежнему могло быть одним большим совпадением. Ведь могло же? Эти омеги, эта странная квартира, закрытая на замки, которые открывались только ключом, эти забитые наглухо окна с царапинами на них, отсутствие мебели, навязчивый запах хлорки, вспышки агрессии у детектива при любом моем упоминании Йона и то, как он смотрел на меня, когда говорил про мой «огонек». Но этот человек уже дважды меня спас, как я могла думать о нем плохо только потому, что в последние полгода моей жизни успела насмотреться на моральных уродов самого разного сорта и толка? И что мне же было делать? Не обращать на это внимания? Или завтра задать ему прямой вопрос? Нет, последнее звучало как категорически плохая идея. Если то, в чем я его подозревала, было неправдой, этот вопрос бы оскорбил его до глубины души. А если же мои подозрения были не безосновательными, все стало бы еще хуже. Но я должна была сделать хоть что-то! Не в силах усидеть на месте, я снова принялась обыскивать квартиру, и в этот раз мне повезло больше — я нашла запасной комплект ключей, приклеенный изолентой к дну одного из ящиков комода. Судя по размеру и количеству, они были не от входной двери, но я не прогадала, когда попробовала вставить их в замок на второй комнате. И уж не знаю почему, но в тот момент, когда он щелкнул, открываясь, я резко вспомнила сказку о мужчине с синей бородой и его незадачливой, но слишком любопытной жене. Этот образ встал перед глазами настолько ярко, что, включив свет, я несколько секунд была более чем убеждена, что вижу гору обезображенных женских тел, которые на поверку оказались просто шкафом со странно падающей от него тенью. В этой комнате, кажется, ничего не изменилось с тех пор, как я была здесь в последний раз. Тот же шкаф, продавленный диван, окно. И в то же время что-то было не так, хотя я с наскоку не могла сообразить, что именно. Может быть, запах? В непроветриваемом запертом помещении он сохранялся куда лучше несмотря на удушающую вонь чистящих средств. Да, я не могла ошибиться — здесь пахло другой омегой. Пахло так же, как в тот вечер в комнате Сузи, когда она пряталась в углу от взбеленившегося альфы, голая, избитая и скулящая от страха. Будь на моем месте профессиональный гончий, он бы в два счета нашел источник запаха, а мне пришлось немного побродить туда-сюда, прежде чем я вдруг сообразила, что же именно было не так с самого начала — шкаф стоял не там же, где в прошлый раз, а на полметра правее. Судя по следам на полу, его недавно сдвинули, и я, не особо представляя, зачем это делаю, навалилась на него плечом, возвращая его в прежнее положение. А повернувшись после к освободившемуся кусочку стены, я очень ясно представила себя на месте жены того парня с синей бородой. Мой отец, когда я была маленькая, очень любил смотреть разные криминальные сериалы. Маме это не слишком нравилось, потому что мы с братом вечно умудрялись тоже высмотреть что-нибудь эдакое, после чего я не могла спать, а Казе дразнил меня за трусость. В одной из таких серий рассказывали о том, как по следам крови на месте преступления можно определить, что именно там произошло — какие капли появились от удара, какие от пассивного кровотечения, а какие от того, что кто-то передвигал тело. Я совершенно не помнила, про что была та серия, сколько мне было лет, когда я ее увидела, и даже что это был за сериал, но я хорошо помнила сцену, где один из персонажей объяснял своему коллеге появление определенных кровавых следов на стене и его слова перемежались вспышками флэшбеков, в которых кто-то кого-то бил ножом в живот. То, что я видела перед собой на стене, было удивительно похоже на то, что из этого получилось в сериале. И мне вдруг пришло в голову, что если сравнить эти следы с теми бурыми разводами на тряпке в ванной, совпадение будет идеальным. Не справившись с подкатившей к горлу тошнотой, я едва успела отвернуться, но из меня так ничего и не вышло — только несколько вязких сгустков слюны, отдавших привкусом крепкого черного чая, да и только. «Тебе нужно выбираться отсюда, — категорично и звонко скомандовал мой внутренний голос. — Немедленно!» Резко вздернутая им на ноги, я было метнулась к двери, но потом мой шаг замедлился. Нужно было прибраться. Мне вряд ли удастся долго скрывать тот факт, что я влезла туда, куда не следовало, но кричать об этом с порога все же не стоило. Преодолевая инстинктивный ужас перед засохшим и частично замытым пятном на стене, я приблизилась и, снова навалившись на шкаф, вернула его на прежнее место. От всех этих передвижений потрепанные книжки в нем покосились и частично попадали с полок, и я провела еще какое-то время, расставляя их на место. Удивительно, но это занятие каким-то образом помогло мне взять себя в руки и сосредоточиться. А заодно отмести соблазнительную, но чрезвычайно малодушную идею о том, что все это не имело к детективу Гаррису никакого отношения. Ведь могли же сдавать эту квартиру еще кому-то? Или, возможно, это была самооборона — вдруг омега решила напасть на него? Я бы даже позволила себе поверить в это, если бы не слова соседки и остальное. Если бы не моя интуиция, которая обзывала меня последними словами, когда я пыталась убедить себя в том, что все хорошо и бояться нечего. Заперев злополучную комнату на ключ, я вернула последний туда, откуда его взяла, потом прошла на кухню, зачем-то снова вымыла руки и лицо, неспешно заварила себе еще чаю и принялась думать. Дверь было совершенно точно не открыть и не высадить. Будь я даже альфой с силой Йона, у меня едва ли бы вышло сорвать ее с места голыми руками. Окна… Подойдя к тем, что были в спальне, я аккуратно поставила горячую чашку на комод, взяла в руки стул и, не особо на что-то рассчитывая, саданула им по стеклу. Сопротивление монолитной преграды неприятно отдалось мне в плечи, а у стула хрустнула сломавшаяся ножка. Укрепленное стекло, значит? Продуманный сукин сын. Стучать и махать руками тоже смысла не имело — кирпичная стена напротив едва ли бы оценила мои попытки привлечь ее внимание. Я вдруг осознала, что едва не плачу и что у меня натурально дрожат колени. Но слезами делу было никак не помочь. Сейчас я уже жалела, что не позволила старушке по соседству вызвать полицию — возможно, их бы куда больше заинтересовало это любовное гнездышко с кровавыми потеками на стенах, чем моя скромная персона. Из огня да в полымя, так вроде звучала эта поговорка? Сбежать от инквизиции, чтобы оказаться в замке людоеда с синей бородой — только мне могло так повезти. И все же я не верила, что Гаррис привез меня сюда, намереваясь причинить мне вред. Он слишком много говорил о моем «огоньке», слишком старательно вытаскивал и выгораживал, слишком рисковал. Учитывая, что любая уличная омега обошлась бы ему куда «дешевле» во всех смыслах, если бы речь шла просто о желании притащить сюда кого-то на потеху своим внутренним демонам, я не думала, что мне грозит опасность. По крайней мере, не такая, следы которой я нашла в ванной и запертой комнате. Нет, здесь было что-то еще. Я была частью его прошлого, потому что была связана с его напарником. Я была частью его будущего, потому что в моем лице он видел возможность отомстить своему злейшему врагу. Я могла выбраться из этой передряги невредимой, если бы правильно разыграла те карты, что были у меня на руках. Ведь разве я уже не решила, что буду смелой и пойду до конца, что бы ни случилось? Сдаваться было нельзя — не так, не здесь, не сейчас. Конечно, я почти не спала этой ночью, и даже не столько из-за нервов, сколько из постоянного напряженного ожидания звука ворочающегося в замке ключа. Я не знала, когда Гаррис собирался вернуться, и вздрагивала от каждого шороха. Поэтому, когда мне наконец удалось провалиться в неспокойное забытье, мои сны были наполнены сумятицей и чувством неуклонно надвигающейся на меня опасности. Я металась по темной комнате, отчаянно пытаясь найти выключатель и зажечь свет, но никак не могла его отыскать. Я не видела того, кто стоял в темноте, я даже толком не представляла, кто или что это такое, но ужас перед ним был неподдельным и удушающим. К счастью, утром у меня оказалось достаточно времени, чтобы прийти в себя, и когда Гаррис наконец появился на пороге своей квартиры далеко за полдень, я успела принять душ, высушить волосы, позавтракать и пообедать и даже немного позаниматься растяжкой — просто для того, чтобы хоть чем-то себя занять вместо осознанного ожидания. И хотя теперь я смотрела на него совсем иными глазами, заговорить мне с ним оказалось проще, чем я думала: — Как дела в участке? Церковь меня ищет? — Да, поднялась небольшая шумиха, — признал мужчина, ставя на кухонный стол бумажные пакеты с продуктами и отодвигая в сторону мою пустую чашку. — Но здесь тебя никто не найдет, поэтому, думаю, будет лучше, если ты пока останешься со мной. Я так понял, эти ребята в рясах все равно уже знают, где ты жила раньше, верно? — Да, скорее всего, — кивнула я. Вряд ли кардинал, у которого была эта информация, стал бы утаивать ее от своего прямого подчиненного. — Здесь мне точно будет безопаснее. Услышав это, Гаррис как будто даже немного удивился, а потом, помолчав пару секунд, вдруг проговорил: — Послушай, Хана, насчет вчерашнего… Извини, что сорвался на тебя. Вся эта история сперва с кардиналом, потом с этим священником совсем… сбила меня с толку. Я очень за тебя переживал. И все еще переживаю. — Он выразительно посмотрел мне в глаза, и я готова была поклясться, что слышу виноватые нотки в его голосе. В тот момент мне ужасно захотелось ему поверить. Забыть обо всем, что я видела вчера ночью, списать это на бред воспаленного перепуганного разума, на часть того кошмара, что приснился мне позже, и просто позволить ему быть хорошим парнем, который от всего сердца заботится о непутевой девчонке с улицы. — Я понимаю, — негромко проговорила я, тоже подаваясь ему навстречу и накрывая его руку своей. — Вы сделали для меня так много, а я даже толком не отблагодарила вас за все. Что я могу для вас сделать, детектив? Рассказать то, что я знаю о кардинале и тех бандитах? Это вам поможет? — Да, безусловно, — подтвердил он, обмякая и розовея под моим взглядом. Мой запах, почти неощутимый для его обоняния, медленно окутывал его, внушая ложное чувство безопасности, очаровывая и подавляя. Теперь я умела контролировать его лучше, чем прошлой зимой — иногда развлекалась подобным просто ради практики и забавы, охмуряя продавцов и получая скидку на любимый мятно-шоколадный коктейль. И куда лучше могла отслеживать реакцию того, кто попадал под его действие — чтобы не допустить повторения того, что случилось с Кадо в лифте. — Я сделаю все, что будет нужно, — вкрадчиво подтвердила я, легонько поглаживая его руку и не прерывая зрительный контакт. — А вы меня защитите, правда? Не позволите никому меня обидеть? — Не позволю… — заторможенно подтвердил он, а потом резко и глубоко вдохнул мой запах, словно занюхнув дорожку кокаина. — Я никому не позволю тебя тронуть. Ты останешься здесь, потому что там снаружи… слишком опасно. Тебе нельзя уходить отсюда. — Конечно, я останусь с вами, — заверила его я. — Вы же такой сильный и храбрый, детектив. Вы мой герой. Эти слова оставили у меня во рту горьковатый привкус пепла. Сильный и храбрый герой с пятнами крови омег по всей квартире. Мне пришлось приложить усилие, чтобы мой сладкий восторженный запах, действовавший на его подсознание, тоже не начал горчить. — Да, я… я обязательно сумею тебя защитить, — горячо заверил меня он, сжимая мою руку в ответ. — Твой огонек… твой огонек никогда… О, Зверь, Хана, ты так вкусно пахнешь. Он подался навстречу, и я едва сдержалась, чтобы не отшатнуться от него. Его пальцы пробежались по моей шее, гладя и чуть пощипывая кожу над ароматической железой, отчего та на уровне рефлекса выбросила еще больше феромонов. — Я всегда этому поражался, — признался он, явно уже не вполне себя контролируя и понимая, что говорит и делает. — Мы с вами так похожи, но вы совсем другие. В вас есть эта… божественная искра, да? Этот… огонек. — Он сжал пальцы сильнее, больно ущипнув меня за шею, и тут я уже не смогла сдержаться и дернулась, но он держал меня крепко, смотря мне в лицо каким-то неадекватно восторженным взглядом. — У некоторых он горит особенно ярко, особенно… вкусно. Знаешь, почему я пошел работать в полицию, Хана? Там их много. Огоньков. Они хранят их под замком, но если знаешь как, к ним можно легко подобраться. Бестии думают, что я не чувствую, как они пахнут, но они ошибаются. Я всегда чувствовал. Еще с юности. Я должен был стать альфой, понимаешь? Я должен был обладать собственным огоньком… но почему-то у меня его так и не появилось. Поэтому омеги никогда не обращали на меня внимания. А она… обратила. — Кто? — спросила я, не в силах пошевелиться, ощущая его дыхание на своей шее и его пальцы, терзающие кожу над моей ароматической железой до красноты. — Та девочка. Та бедная обдолбанная девочка. Для нее я был героем. И она… поняла, чего я хочу. Она была не против, и я чувствовал себя таким счастливым из-за того, что она дала мне прикоснуться к своему огоньку. Гаррис наклонился, и я со сковывающим меня по рукам и ногам отвращением ощутила его влажные жадные губы на своей шее. Он сосал и покусывал мою кожу, втягивая в себя мои феромоны, забирая уже куда больше, чем я хотела и планировала отдать. Это было унизительно и страшно, но мое тело — кажется, от шока — отказывалось мне повиноваться. — Пожалуйста, — прерывисто выдохнула я, ощущая, как вокруг сгущается темнота, которую у меня никак не получалось разогнать. — А потом ее забрали у меня, — продолжил бормотать он, тесня меня к стене, пока отступать стало совсем некуда. — Этот ублюдок-кардинал забрал у меня мое счастье, мою сладость, мою восхитительную девочку. Она так вкусно пахла, Хана, один ее запах заставлял меня ползать у ее ног, но когда она позволяла… позволяла касаться ее огонька, я был словно в объятиях Великого Зверя… С другими этого не повторялось. Они смеялись надо мной и они пахли… мерзостью. Мерзостью и развратом. А ты пахнешь весенними цветами, Хана. Пахнешь сочной сладостью и целомудренной терпкостью. Твой альфа никогда тебя не заслуживал, он бы… никогда не смог по достоинству оценить столь восхитительный аромат… столь яркий огонек… — Он вдавил меня в стену, сжав двумя руками за горло. Почти перекрыв мне дыхательное горло, он иногда ослаблял хватку, давая мне схватить немного воздуха посиневшими губами и снова впиваясь мокрым ртом в мою измученную его зубами, пульсирующую от боли шею. — Отпустите, — жалобно прохрипела я. — Мне больно… детектив… — Прости… Прости, я не могу сдержаться. Ты такая… восхитительная, Хана. Ты лучшая омега из всех, что были здесь за последние месяцы. Эти тупые стервы получили по заслугам, но ты… твою сладость я впитаю в себя до капли и это будет… приятно для нас обоих. Внезапно он одним неуловимым ударом по коленям сбил меня с ног, и я рухнула на пол, увлекая его за собой. К тому моменту мое тело уже совершенно размякло и отяжелело, и от боли в саднящей шее, что была всему причиной, я едва могла думать. Если бы существовало возбуждение наоборот — все нарастающее чувство омерзения, ужаса и боли, готовящееся разрядиться вспышкой ломающих кости судорог во всем теле, — то я бы сказала, что сейчас испытываю именно его. — Отдай мне его, — скользил его шепот по моей шее. — Отдай мне его весь, Хана. Ощущая, как у меня по щекам текут слезы, я тем не менее не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. То, что альфы способны были сделать с нами своим запахом, этот человек делал своими зубами, и я готова была поклясться, что чувствую, как моя кожа расходится под ними, рвясь и кровоточа. — Йон… — беспомощно и почти неосознанно позвала я, слабо царапая ногтями пол. — Он тебя больше не получит, — проворчал Гаррис. — Теперь ты только моя. Я спас тебя, а значит ты принадлежишь мне. — С этими словами он укусил меня, глубоко запустив зубы в мою плоть, и я закричала, почти сразу сорвавшись на хрип. — Ты должна быть мне благодарна, Хана. Я спас тебя, — недовольно пробормотал он, утирая мою кровь со своих губ. — Ты будешь послушной девочкой, правда? Хорошей послушной девочкой? Ты будешь моим новым огоньком? Я почувствовала, как он ногтями расковыривает ранку от собственных зубов у меня на шее, словно пытаясь добраться до мяса и моей пульсирующей феромонами железы, и от ужаса происходящего мое сознание помутилось, а в следующую секунду я вдруг ощутила, как его пальцы дернулись назад. — Какого… хрена? Что… что с твоим запахом? Что ты… С трудом приоткрыв глаза, я увидела, как он сполз с меня, держась за собственное горло. Его лицо покраснело, словно он вдохнул жгучего перца или чего-то подобного. Ничего не понимая, я наблюдала за тем, как он вздрагивает всем телом, а потом внезапно осознала, что больше не чувствую собственного запаха — его сменил полный ревущей ярости запах моего альфы. Еще никогда на моей памяти он не был таким сильным, таким… свирепым и всеподавляющим. Казалось, если бы он мог обратиться кислотой, то выел бы этому человеку лицо. Тело по-прежнему плохо слушалось — плохо, но достаточно для того, чтобы я отползла спиной назад, одной рукой зажимая собственную кровоточащую шею. Не видя, куда двигаюсь, я врезалась плечом в стол и сбила с него пустую кружку из-под чая. Ударившись об пол, та разбилась на несколько частей, и я была готова поклясться, что не думала и секунды перед тем, как схватить один из них. Гаррис пытался сесть, но пока у него это плохо получалось. Феромоны альфы были слишком сильными, и ему с его особенным обонянием, которое он столько лет ото всех скрывал, было куда тяжелее бороться с ними, чем обычному человеку. И все же я понимала, что надолго это его не задержит. Запах Йона придал мне сил, а его ярость, казалось, полностью подчинила меня себе. Хотя, кого я обманываю — я сама хотела сделать абсолютно то же самое. И прежде чем иные мысли и сомнения успели оформиться у меня в голове, я загнала керамический осколок в шею Гарриса, резко и глубоко двинув им внутри. — Вот тебе твой огонек, сволочь, — выдохнула я, а потом совершенно без сил повалилась на спину рядом с ним, ощущая, как он дергается и булькает у меня под боком. Не помню, чем закончилась та сказка про мужика с синей бородой, но, думаю, моя концовка была не хуже.