Без сожалений

— Прости, Итэр, наверное, всё кажется таким сумбурным и безэмоциональным, просто… я отвратительно помню своё раннее детство… И всё же… Даже после самого сильного дождя всегда появляется радуга. Так часто говорила мне моя мама, когда ещё была жива. Мне кажется, я так до конца и не смог понять, что ни она, ни отец больше никогда не придут ко мне. Может, это было в силу маленького возраста, может, это было моей психологической реакцией на их гибель. Иногда мне казалось, что я слабо отреагировал, иногда мне казалось, что я отреагировал столь эмоционально, что мозг блокировал эти воспоминания, как особо травмирующие, или я просто спал, спал и спал, старался забыть, раствориться, перестать чувствовать всю ту тяжесть боли, которая резким десятитонным блоком навалилась на мою детскую грудную клетку, а периодами била набатом по вискам, если я много и долго рыдал. Даже спустя несколько лет меня будил Сэ Зай из-за того, что я начинал рыдать во сне. Иногда я просыпался сам с таким удушающим чувством потери и одиночества, что хотелось завыть, но из пересохшего горла вырывался только еле слышный хрип. Я хватал себя за шею, ища несуществующую металлическую проволоку, которая бы плющом обвивалась вокруг, но, ничего не находя, я просто утыкался лбом в худые коленки, моля бога о смерти. Но он, как и раньше, никогда не слышал мои молитвы, и с годами ничего не поменялось. Мне оставалось лишь ждать, когда уже кончится ливень и выглянет радуга. Но её всё никак не наблюдалось. Сэ Зай был старше меня, поэтому он раньше пошёл в школу. Не то чтобы она была очень далеко от приюта, но он каждый раз так оглядывался на меня, словно виделись в последний раз. Я всегда отвечал ему встречным взглядом и всегда я думал о том, как по-забавному нелепо смотрится на его худых детских плечах большой школьный рюкзак с книжками. Сэ Зай носил короткие, чуть выше колена, тёмно-синие шорты, подшитые красными нитками по бокам, где постоянно рвались из-за того, что он цеплялся ими за шершавые стулья, и мне казалось, что самые тонкие капроновые колготки и то будут попрочнее этих шорт. Ему ещё выдали белую рубашку, которая очень странно пахла болотом, поэтому мы вдвоём, в самый последний день перед началом учебного года, выстирывали её в душевой украденным кусочком детского мыла. О том, что «школа — это ерунда какая-то», Сэ Зай заявил в первый же день после того, как вернулся из школы, за что получил оплеуху от молодой воспитательницы. Вторую он получил за закатывание глаз и за высказывание о том, что он больше носа туда и не сунет, а третью схлопотал за то, что воспитательница заметила на белоснежном воротничке оранжевое пятнышко от фломастера (его так и не отстирали, кстати говоря). — Вам преподавали математику и китайский? — поинтересовался я, пока складывал чужую рубашку, а Сэ Зай дожёвывал паровую булочку, которая осталась у него после школьного обеда из столовой. — Какой там… — я повернул к нему голову и заметил, что он закатил глаза, медленно двигая челюстью. — Нам полдня рассказывали о том, какая Великая и Могучая наша Поднебесная, а потом нас отвели в столовую покушать, и только после этого было что-то типа урока. — Что-то типа урока? — переспросил я, укладывая рубашку на не заправленную постель Сэ Зая. — Мы просто представлялись друг другу и рассказывали о себе. Сэ Зай перестал есть в то же мгновение, когда закончил, и уставился в пол. Я и понять не мог, что ему пришлось пережить сегодня, после того, как каждый в классе услышал, что он из приюта. Об этом я узнал только через два года, когда сам пошёл впервые в школу и мне пришлось представиться. По итогу я не сильно беспокоился за Сэ Зая. Несмотря на то, что мы были предметом обсуждения, осуждения, косых взглядов и сочувствующих улыбок, с нами всё же общались несколько человек, в том числе Гань Юй. Та самая девушка, которая изловила меня, когда мы стояли вчетвером под зонтиком. Я помню её ещё девочкой под метр десять с натуральными блондинистыми волосами, которые её мама прятала в высокий пучок и под сеточку. Гань Юй почти каждый день после уроков бегала на гимнастику. Жаль, что из-за Сэ Зая это тоже было разрушено до фундамента и, как мне кажется, её мать до сих пор не простила этого своей дочери. Она даже позволяла нам приходить к ней в гости, но в такие дни приходилось уходить с уроков, потому что время, когда мы возвращались в приют, строго регулировалось и нагоняев было не избежать, если сильно задержаться. Она позволяла нам это, если её родителей не было дома до вечера, а домработницу можно было уговорить пойти домой. В доме у Гань Юй всегда было свежо, чисто, убрано и приготовлено три вариации блюд на все приёмы пищи. Такого я не видел уже давно, а Сэ Зай едва ли представлял. Поэтому ему очень нравилось находиться у неё, а меня каждый раз убивало, вдавливало в отполированный светло-каштановый паркет из дорогого дерева, душило склизкими толстыми пальцами от зависти и осознания того, что это не МОЁ. Что единственное, что сейчас принадлежит мне — это гниющие изнутри воспоминания о своей семье, сшитые белыми нитками, и скрипучая шконка в приюте на углу комнаты перед дверью. Я не мог простить себе, ребёнку, того, как омерзительно завистливо давился слюнями, поэтому предпочитал не ходить с Сэ Заем к Гань Юй, я просто ждал его на последнем повороте в сторону приюта. Однажды он опоздал на целых двадцать минут, а когда пришёл, он был невероятно взбешён и смущён одновременно. Я даже немного испугался в тот момент, потому что никогда не видел его таким прежде. Я позвал его несколько раз, прося идти немного медленнее, потому что мои восьмилетние тонкие ноги совершенно не поспевали за ним, но он услышал меня только на седьмой или восьмой раз, как я его позвал. Он обернулся, и я увидел, что он плакал. — Что случилось? Наверное, мой вопрос звучал так жалостливо, сочувственно и отчасти презренно, что Сэ Зай быстрым движением вытер рукавом школьного свитера мокрые щёки и надул губы, что-то бурча под нос. Я остановился неподалёку и смотрел на него, а когда он наконец-таки понял, что я ни слова не услышал, повторил немного громче. — Гань Юй… Она меня поцеловала… В самом деле, драмы и трагедии этого события я в тот момент не понял, только Сэ Зай, видимо, относился к этому немного серьёзнее, чем я. Или же меня не целовал человек, когда моё сердце уже принадлежало другому. Мы оба стояли и молчали, ожидая друг от друга хотя бы чего-нибудь, и эта тишина разъедала меня внутри ещё сильнее, чем видеть Сэ Зая таким взволнованным и потерянным. Он был мне действительно близким, возможно, самым близким человеком, да, моим старшим братом и почти наставником, потому что именно он защищал меня, когда я только попал в приют, объяснил, как в нём выживать, и успокаивал меня, когда по ночам мне снились кошмары. — Ты поэтому злишься? Сэ Зай медленно кивнул, любезно обхватывая пальцами мою протянутую в его сторону ладонь. Его тёплая кожа приятно обжигала меня, вызывая по спине мурашки, и я скосил взгляд в сторону, чувствуя, как кончики ушей заалели. Сэ Зай потянул меня за угол, в сторону приюта, и шумно выдохнул, видимо, уже заранее предчувствуя взбучку от наших смотрительниц. Нам давалось десять минут на то, чтобы вернуться в приют: пять на одевания, переобувания и прощание с одноклассниками, ещё пять на обратную дорогу до дома. А мы уже опаздывали на десять. — Я думал, тебе нравится Гань Юй. Сэ Зай резко остановился и выдохнул, словно я ударил его ребром ладони под дых. Он посмотрел на меня через плечо, не оборачиваясь, и сжал челюсть так сильно, что желваки под тонкой смуглой кожей резкими движениями перекатились. Он выглядел чересчур серьёзным для десятилетнего ребёнка. Я отступил назад на шаг, признавая поражение и принимая факт осознания того, что говорить подобного не стоило, но Сэ Зай подтянул меня назад и так крепко смял мою ладонь в своей, что я услышал, как хрустнули мои пальцы. — Мне. Не. Нравится. Гань Юй. Ясно? Я быстро кивнул, предпринимая новую попытку вырвать руку из его хватки, и на этот раз он отпустил меня, мельком извинившись. Больше мы эту тему не поднимали. И с Гань Юй не общались. Правда нас надолго не хватило. В особенности меня. Несмотря на мою эмпатичность, которая была развита примерно на единицу из ста, я не смог смотреть на то, какой одинокой была Гань Юй. Её единственными друзьями в школе были лишь я и Сэ Зай. Да, она была умной, богатой, красивой и дружелюбной, но её проклятая застенчивость перечёркивала абсолютно все её положительные качества, потому что их банально не было видно за её постоянно опущенными в пол глазами и заведёнными за спину ладошками с переплетёнными между собой пальцами. Будь Гань Юй хоть немного более разговорчивой, я уверен, с ней бы захотели дружить многие. А так, она выглядела обычным странным хиккой в чужих глазах, а дружба с детдомовскими ей никакого шарма не прибавляла, лишь усугубляла и так плачевную ситуацию. — Почему общаешься с ней? Как-то в один из дней спросил он меня. Мы сидели в небольшой библиотеке, напичканной старыми пыльными книгами, и давились короткими бессмысленными китайскими рассказами и старыми легендами, которых здесь было в переизбытке, а две самых дальних полки в помещении были заставлены европейской и американской классикой по типу Эмили Бронте или Джона Стейнбека. Я подтянул к груди коленки, отрываясь от чтения, и сжал губы. Не хотелось ломать нашу хрупкую дружескую солидарность, говоря о том, что она поцеловала его, а не меня, и с чего бы мне переставать с ней общаться, но я помолчал немного, шурша пожелтевшими, неприятно пахнущими стариной страницами, нехотя отвечая: — Разве тебе не жаль её? — А с чего бы мне её жалеть? Сэ Зай всегда становился грубым, когда разговор касался вещей, которые его раздражали или задевали, хоть и усиленно пытался это скрыть и подавить молчаливостью или краткими ответами. Но я его понимал: агрессию скрыть сложно, даже по отношению к близким людям. — Она выглядит очень одинокой. — Сяо, дружить с людьми из-за жалости — это отвратительно. Дружить нужно, если человек тебе нравится или вам вместе интересно. И кто научил десятилетнего ребёнка таким словам? Правда, в тот момент я про это не думал, потому что был глубоко поражён его словами, которые меня вывернули наизнанку то ли от обиды, то ли от осознания всей глупости той ситуации, но у меня точно был немаленький диссонанс по этому поводу. В каком смысле мне должен был нравиться человек и насколько сильно, чтобы я мог начать с ним дружить? И должен ли я нравиться ему в ответ? Если Сэ Зай мне не нравился, значило ли это то, что наша дружба никчёмная и не имела права на существование? Значило ли это то, что я нравлюсь Сэ Заю? Но я дружу с Гань Юй не потому, что она мне нравится или потому что она жалкая, я дружу просто потому что мне так хочется. В тот момент мне казалось, что Сэ Зай выдал самую гениальную и самую глупую одновременно вещь на свете. Мне очень хотелось спросить его, что конкретно он имел в виду под словом «нравиться», но не стал, потому что посчитал, что это разозлит его лишь сильнее. Я почувствовал, что если задам сам себе ещё хоть один вопрос, то у меня голова лопнет, поэтому я отложил книгу в сторону и уткнулся подбородком в острые коленки, наблюдая за Сэ Заем. Нам двоим воспитательницы дали наказ протереть все книги и полки в библиотеке влажной тряпкой, но Сэ Зай сказал, что сделает это в одиночку, а я пока могу посидеть и почитать, потому что если мы будем делать это вдвоём, то быстро закончим и нам дадут новое задание. Я прикрыл глаза, почти засыпая. Все остальные детдомовцы были на вечерней прогулке, а под монотонный шелест книг и шуршание влажной тряпки по шершавой поверхности старых полок засыпалось невероятно хорошо и быстро. Сэ Зай медленно проходился обрывком жёлтой ткани по дереву, изредка поглядывая на меня, словно проверяя в порядке ли я. Он что-то спросил меня про домашнее задание, вроде, сделал ли я его, но я что-то невнятно пробормотал, засыпая под конец. Последнее, что я могу выудить из рваных воспоминаний, это то, как кто-то нежно провёл пальцами сквозь мои волосы и поцеловал в лоб так нежно, как это делала моя мама перед сном, и я почти заскулил от боли в груди. Игнорирование Гань Юй Сэ Зай тоже долго выдержать не мог, учитывая то, как она постоянно оказывалась рядом со мной всеми невозможными и возможными способами, когда мы были с Сэ Заем вдвоём. Конечно, я знал, почему она это делала, и был совершенно не против быть использованным. По крайней мере, так я был хоть кому-то полезен. Там мы прообщались около полугода и, скорее всего, мы бы общались и дальше, если бы в одно из воскресений Сэ Зай не раскрыл дверь так, что она хрустнула от удара. — Сяо! — я вздрогнул от неожиданности, роняя из руки сломанный на кончике карандаш. — Уважаемая госпожа Лань Фэнь сказала, что вечером за нами приедет наш новый опекун! Нас заберут! Вдвоём! Меня и тебя! На самом деле я не успел обрадоваться, потому что в голове у меня взлетели только две мысли: мы не успеем попрощаться с Гань Юй и то, что это странно, что забирают нас двоих, потому что мы даже не родственники. — Давай, поднимайся, уважаемая госпожа Лань Фэнь сказала нам помыться, а одежду нам принесут воспитательницы, — он схватил меня за руку, стягивая со стула, — Сяо, ну серьёзно, пожалуйста… Уважаемая госпожа Лань Фэнь была директрисой приюта и мне не нравилась. Наверное, начальники никому не нравятся, и она не была исключением. Все старались не говорить о ней вовсе, ни хорошего, ни плохого, и лишний раз не попадаться ей на глаза, если она всё же решала удостоить нас своим присутствием и выходила из своего кабинета на втором этаже в конце коридора. У неё были жидкие чёрные волосы, постоянно заплетённые в косичку и закрученные в тугой пучок, на тонких губах алая помада, которая шла ей едва ли, а глаза её были такими маленькими, что я ощущал себя до невозможности странно рядом с ней, учитывая, что из-за мамы мои глаза были порядком больше, чем у других китайцев. Дискриминация ощущалась. — Всё очень странно… — меня не покидало смутное размытое чувство страха, пока я и Сэ Зай одевались в душевой. Это была какая-то странная ванная комната, даже с целой ванной, которых у нас никогда и в помине не было, мы всегда купались в душе, где нас разделяли холодные бетонные перегородки. Скорее всего, это была ванная уважаемой госпожи Лань Фэнь, хотя я не уверен, что у неё хватило бы брезгливости на подобное, либо же для воспитательниц, что было более подходящим. Я накинул на плечи небесно-голубую рубашку и моментально подавился кашлем. Все наши вещи были до жути пропитаны какими-то отвратительно приторными духами, которые пылью оседали на альвеолах. Я поморщился, распахивая небольшое оконце в душевой. — По-моему, всё складывается чудесно. Я хмыкнул, опускаясь на колени к холодной земле. Как отвратительно же. Сэ Зай совершенно не разделял моих чувств и сомнений. Оно и понятно, он никогда не отличался особой осторожностью к новым вещам, в отличие от меня. Мама всегда говорила мне, что, если ты ощущаешь тяжесть в сердце или пульсирующую тревогу за рёбрами — не ходи туда и не делай этого. А это именно то, что я ощущал сейчас, только это не был просто быстрый ритм сердца, это дикий ужас, это был бешеный темп, ломающий кости, это был удушающий страх перед чем-то грядущим, перед будущим и перед человеком, которого я заметил периферийным зрением у ворот приюта. Это какой-то гротеск. Такого ужаса я не ощущал с того момента, как понял, что остался в этом мире совершенно один. Мужчина был европейцем, не знаю кем точно, потому что на китайском он разговаривал так же хорошо, как и среднестатистический китаец из Гуанчжоу. Пока я медленно застёгивал воняющую парфюмом рубашку, я продолжал наблюдать из распахнутого окошка за ним, как он заламывал пальцы рук, крутил кожаные перчатки в руках, поправлял воротник пиджака, трогал подушечками пальцев взъерошенные каштановые волосы, параллельно разглядывая уважаемую госпожу Лань Фэнь. В какой-то момент он обернулся в мою сторону, и мне показалось, что он заметил меня, и я так быстро отпрянул от окна, что чуть не сбил стоявшего за мной Сэ Зая. — Эй, Сяо, да что с тобой такое? Я тогда так и не смог объяснить ему ничего, да и вряд ли бы игра стоила свеч, он бы всё равно не поверил бы мне, что что-то не так. Он так сильно хотел испариться из этого приюта, из этих удушающих и давящих помещений с обшарпанными стенами, что любая партия для него была бы идеальной, но не для меня. Мужчина потрепал нас по очереди по волосам, пока девушка рядом складывала наши вещи в багажник. Их было немного, поэтому это не составило труда для неё. Они совершенно не выглядели как женатая пара (этого замечать Сэ Зай тоже отказался), девушка была значительнее моложе его, а то, как он общался с ней, едва ли выражало равнодушие, никакого намёка на хоть какие-то тёплые романтические чувства. А то, как грубо он усадил её на переднее сиденье автомобиля, убило во мне все сомнения в том, что что-то было не так. ВСЁ было не так. Мы ехали слишком быстро, мы молчали слишком громко, так, что дыхание Сэ Зая оседало на мои уши, мы вжались в сиденья и просто ждали непонятно чего. Правда, Сэ Зай был по-прежнему невероятно счастлив. — Что потом? — спросил меня Итэр, притираясь щекой к моему плечу. — Потом не помню… Но что было в пределах дома опекуна…

***

Если бы меня могло стошнить и было бы чем — меня стошнило бы обязательно. Я несколько раз звал Сэ Зая по имени, но он молчал и не отвечал. Я не помню, как долго я давился слезами, чтобы не разрыдаться громко и не привлечь внимание опекуна, и я не помню, как взял себя в руки, чтобы сдвинуться хотя бы на миллиметр по этому грязному полу. Пришлось стащить с себя грязно-бежевую футболку, которую мне дали ещё месяц назад, чтобы вытереть кровь с Сэ Зая. Он не приходил в себя с прошлого вечера, и я действительно переживал. Я прошёлся грязной тканью по его бёдрам, но кровь размазалась только сильнее. Воды не было, чтобы вымыть его. Пустая глубокая миска стояла у двери, покрытая пережёванными остатками еды и рвотой. Сэ Зай что-то неразборчиво промычал, и я мгновенно ринулся в его сторону, совершенно ни о чём не заботясь, опрокидывая запыленную старую стеклянную бутылку на пол, что звонко отскочила и откатилась в сторону двери. Лишь бы он не пришёл. Лишь бы он не пришёл. — Как ты?.. Я спрашивал шёпотом, словно боялся, что могут услышать. Или боялся, что если спрошу его громче, то не сдержусь и разрыдаюсь прямо сейчас же. Но Сэ Зай и сейчас не ответил мне, просто промычал снова что-то и перевернулся на спину, не открывая глаз. Я согнулся пополам, словно меня ударили со всей силы под дых и, уткнувшись лицом в его грудь, заскулил. Зубы рвали губы, пытаясь сдержать слёзы, но мои припадочные рыдания всё равно отскакивали эхом от пошарпанных стен (что были ещё больше пошарпанными, чем в приюте). В груди так сильно болело, что мне хотелось пронзить себя насквозь, лишь бы больше не жить эту проклятую грязную жизнь. Боль просто расползалась шипами по альвеолам, пронзала изнутри лёгкие, разрывала мышцы и давила во мне каждый вздох. Словно загнанный зверь в ловушке, в остроконечном капкане, меня разрывало на молекулы, на атомы, которые собирались обратно в что-то наподобие человека. Я хотел вздохнуть, но воздух упорно утекал, не получалось, не получалось, не получалось ничего. В висках не пульсировало, в висках чертовски ВИБРИРОВАЛО, а руки тряслись так сильно, что хотелось их оторвать, и вовсе не от холода, я уже давно не чувствовал его, несмотря на то, что уже был конец ноября и погода холодала стремительно. Так же, блять, стремительно, как удавка на моей шее затягивалась и душила меня всё сильнее с каждой ебаной секундой. Мне так плохо. ЕМУ так ПЛОХО. Когда распахнулась дверь, я не заметил, пока по ушам неприятным звуком не ударили шаги четырёх ног. Пришлось через силы распахнуть глаза и без того зная, кто находился рядом. Наш опекун, облачённый в чёрное пальто до середины лодыжек, которое сразу же переходило в тёмные брюки и лакированные ботинки. Мне казалось, что все европейцы невероятно склонны к ношению устаревшей классики. Рядом с ним стоял незнакомый мужчина, которого я прежде не видел ни разу. Не знаю, как он выглядел, я этого не помню, помню только звук от потирания ладоней в кожаных перчатках. — Выбирайте кого хотите, — прозвучал прокуренный голос опекуна, и он скрылся за дверью, а у меня в груди всё сжалось в микроскопический космический карлик и взорвалось сверхновой. Меня схватили за шиворот, оттягивая от Сэ Зая, и футболка бечёвкой врезалась в гортань, и я на секунду попросил бога, чтобы меня сейчас придушили, а не тащили к двери. Но бога нет. Меня откинули на пол, и я больно ударился головой о бетонный пол. Мне показалось, что я потерял на секунду сознание, меня затошнило, и я в момент возжелал снова оказаться в пыльной библиотеке приюта, чтобы мы с Сэ Заем протирали старыми мокрыми тряпками шершавые полки, ели манную кашу на воде с комочками каждое утро, закусывая баоцзы, чтобы меня снова пороли за то, что рисую ночью, лишь бы не оказаться снова в этом же кошмаре, как только открою глаза. Но я был по-прежнему здесь. Когда я открыл глаза, голова немного болела и меня всё также подташнивало. Пришлось приложить усилия, чтобы наконец-таки мой взгляд сфокусировался, и я хоть что-то увидел. Сэ Зай уже очнулся, наверное, он и был в сознании, просто то, что меня оттащили от него, заставило его встать… хотя бы на колени. Он схватил того мужчину за ноги и что-то шептал ему, я почти ничего не понимал, кроме как «он неумелый», «пожалуйста» и «оставьте», но тем не менее мужчина внимательно слушал его, а затем дёрнул ногой, высвобождаясь. Я снова скукожился. Я не понимал, куда они каждый раз уводили его и почему он возвращался в крови, почему он не плакал и кушал лёжа, почему он не ходил вместе со мной в душ и почему не позволял трогать себя лишний раз. Меня затошнило сильнее, и я не стерпел. Даже зажатый ладонью рот не помог, и я облевал руку, грязную футболку и пол рядом с собой. Не едой, просто желчью. Еды давно не было. Наверное, только из-за этого мужчина остановился и фыркнул, подхватывая Сэ Зая за шкирку. После этого я не видел его два дня. Итэр молчал, не просил меня продолжить, просто ждал, когда я заговорю снова. Его движения, поглаживание пальцами моих рук, не были побуждающими и вопрошающими, просто поддерживающими и скорбящими, потому что вряд ли каждый твой парень будет рассказывать тебе о том, как он в детстве жил в детском публичном доме. — Его… насиловали, да? Вопрос Итэра звучал больше как утверждение, нежели как вопрос. Звучал как правильное утверждение. Каждый раз, когда Сэ Зай возвращался утром, он ничего не рассказывал, что произошло, а я в силу своего детского ума не спрашивал и не предполагал, что было. Просто молча принимал его и всё. Он никогда не жаловался и не плакал, просто лежал и смотрел в маленькое окошко под потолком, пока к нам не приходили вновь. Я не помню, сколько раз к нам приходили, немного, но достаточно одного, чтобы сломать в тебе не только кости. После того, как его не было два дня, а это слишком долго, я уже с дрожью и потряхиванием подумал, что его больше нет, и едва ли не умер от страха, когда распахнулась дверь. Сэ Зая в этот раз даже не втолкнули в комнату, позволили просто войти, а в руках у него было что-то, что я с первого раза не смог рассмотреть. Опекун кинул ему пару слов, и меня чуть не стошнило, когда Сэ Зай выдавил из себя улыбку с последним желанием жить. — Кушай. Не волнуйся, это подарок, всё нормально. Сэ Зай принёс какое-то печенье, похожее на курабье, только без капельки джема. Но я не жаловался, пусть и на вкус это было самое дерьмовое печенье, которое я только ел, в данный момент это было манной небесной. Сэ Зай не ел. Сказал, что его покормили. Я бы поверил ему, если бы мне не было так страшно смотреть в его глаза. Каждый раз я сталкивался с таким бесконечным количеством безнадёжности, равнодушия и разочарования, когда смотрел в них, что меня это душило, печенье рассыпалось во рту песком и голова начинала кружиться. — Эй, Сяо. Я повернулся на Сэ Зая, который в ночной тьме выглядел ещё более исхудавшим и уставшим. Я кивнул, словно надеясь, что он увидит. — Ты знаешь, что мы живем почти у двери на улицу? И то, что она не запирается, потому что запираются наши двери? — он наконец-таки повернулся ко мне, смотря мне прямо в глаза. Мне стало жутко. — В следующий раз, когда меня заберёт девушка, убеги, пожалуйста. Я пойду следом за тобой. Я обещаю. Я знал, что это наглая ложь, пусть моя психика так старательно пыталась вырисовать то, что он действительно убежит за мной и всё будет в порядке. По крайней мере, хоть кто-то сможет. Следующий раз наступил стремительнее, чем я ожидал. Через неделю. Иногда к нам приходил сам опекун, тогда он приводил «гостей», которые всегда выбирали Сэ Зая, а если нет, он делал всё, чтобы они не смотрели на меня. И я тоже. Иногда приходила та девушка, с которой мы уезжали из приюта. И когда она пришла, Сэ Зай прошептал мне, чтобы я уходил сразу же, как только они уйдут. Тогда я не понимал, как он себе это всё представлял, но теперь я понимаю, что это был шаг в пропасть. Если бы та девушка поступила иначе, то от таких умных детей просто избавились бы. Тем не менее, она поступила именно так, как планировал Сэ Зай. Когда он выходил из комнаты вместе с ней, а она захлопывала дверь, он подставил свои пальцы так, чтобы она попала прямо по ним. Я вздрогнул и отполз подальше, слыша, как хруст костяшек перемешался с громким вскриком девушки. — Боже мой! Зачем? Что же… О, Господи… Идём, малыш… И она не закрыла дверь из-за испуга. — Было очень страшно? — спросил Итэр, смотря куда-то в сторону. — Если честно, очень, — я погладил его по волосам. Но я действительно не помнил, как выскочил из комнаты, выбежал из того сарая, в котором нас держали, и бежал так долго, пока не выдохся. Я помнил только тот леденящий кровь страх и ужас перед тем, что меня могут поймать. Что бы с нами сделали, я так до конца и не понимал. Я просто боялся, что меня поймают, но ещё больше я боялся того, что Сэ Зая я больше никогда не увижу. Что, как только опекун увидит, что я убежал, а Сэ Зай непосредственно помог мне, он раздавит его голову с таким же омерзительно-скрипящим звуком, с каким тот мужчина, который передал нам курабье, потирал свои руки в перчатках. После этого я долго, как мне казалось, слонялся по пекинским закуткам, боясь сунуться в центр из-за страха быть пойманным снова. Но меня всё равно поймали. Правда не опекун, а какие-то другие взрослые люди, которые действительно взволнованно объясняли полицейским, что я тут ошиваюсь уже на протяжении пары недель, а за мной так никто и не пришёл. Тогда меня забрали правительственные органы, которые занимаются пропавшими детьми. Не знаю, кто именно это был, но я был безумно рад вновь оказаться на мягкой кровати. Правда неизвестность по поводу Сэ Зая давила во мне всё то чувство временного удовлетворения тёплой постелью и вкусной едой. А в один из вечеров, на мой третий день пребывания в реабилитационном центре, за дверью послышался слабый и вопрошающий женский голос. — Господин Чжун Ли, пожалуйста, сначала нужно оформить документы… А когда она распахнулась, я увидел того самого человека в длинном элегантном пальто, который ужинал с моими родителями и крепко обнимал мою маму на пороге.