Без сожалений

Когда я открываю глаза, за окном уже неприлично светло. И мне становится ясно, что я проспал мамин божественный завтрак из самостоятельно выпеченного сырного круассана и чашки горячего какао на козьем молоке. Я вздыхаю, когда мама распахивает дверь в мою комнату, и непроизвольно подтягиваю маленькие ноги к груди, укрываясь сильнее. Не понимаю, смотрит ли мама на меня или сквозь меня, или вообще в другую сторону, или у неё вовсе закрыты глаза — лицо размыто, не помню его совершенно, зато я явственно ощущаю, что она злая. Она нервно пожимает плечами и ставит руки в боки: — Сяо, сколько ещё валяться собираешься? Опять рисовал всю ночь, да, балбес? Уже за полдень, вставай, иначе выкину твой сырный круассан собакам. Дверь захлопывается. Мамин голос звучал совершенно беззлобно, несмотря на то, что она ругала меня, и отчётливо помню, что она не любила те ночи, которые я проводил за разукрашками. Она не была злая из-за этого, она была злая из-за того, что я тратил всё своё свободное время на это. Я не играл с другими детьми, не общался с ровесниками и родственниками, я не… — Сяо, господин… пришёл, выйди, скажи «привет»! Имя слышится невероятно неразборчиво, и я даже нахмуриваюсь, пытаясь разобрать, но, как я и ожидал, не получается. Я поднимаюсь с кровати, замечаю, что одет, видимо, даже не разделся после вечернего променада по чертёжным зарисовкам, поправляю волосы как получается без зеркала и выскальзываю из детской, сразу же натыкаясь взглядом на высокого мужчину. Лица тоже не разобрать, как и мамы и… у папы тоже просто дыра. Высокий мужчина, буду называть его так, раз имя не могу разобрать, наклоняет голову в бок и машет мне, словно я какой-то маленький ребёнок. Насколько я помнил, в этот момент времени мне было лет семь или около того. Уже не ребёнок. Мама о чём-то оживлённо разговаривает с тем высоким мужчиной, а папа лишь изредка вставляет своё мнение. Мой детский мозг совершенно не улавливает тематику их разговора, едва ли я могу различить сложные слова, которые я раньше слышал на улице или в новостях. Психосоматика, проблематика, дереализация и деперсонализация…. Я стараюсь не обращать внимания на это и заталкиваю в рот уже остывший круассан, трепыхая ногами под столом. Стул высокий, поэтому я даже не касаюсь носками холодного пола. Не знаю, какой сегодня день недели, но, видимо, сегодня в школу я не иду. Мама не глядя наливает мне большую чашку какао. — Сяо, — неожиданно ко мне обращается тот самый мужчина. Его голос невероятно знакомый, терпкий и бархатистый, и звучит так, словно кто-то аккуратно ведёт грифелем по дешёвой коричневой бумаге. — Как у тебя дела? Я только открываю рот, как за меня отвечает моя мама, укладывая тонкую ладонь на мою взлохмаченную макушку: — У него всё нормально. Я не вижу, но по словам ощущаю, что она сейчас улыбается. Её пальцы немного сильнее давят на мою голову, заставляя наклониться и уткнуться носом в свой недоеденный круассан. Я повелеваюсь, не смея перечить собственной матери, и лениво гоняю остатки круассана по тарелке, пока не получаю предупредительный толчок коленкой от отца. Я доедаю круассан и выскакиваю из-за стола прежде, чем мать успевает словить меня за рукав футболки. На улице свежо, как будто сейчас не полдень, а ранее утро, и я давлюсь запахом цветов, которые мама высадила в нашем небольшом саду перед домом в прошлом году. Босые ноги вязнут в густой траве, пока я перебегаю сад и выскакиваю в поле. Слышу, что мама окрикивает меня, а папа и незнакомый высокий гость смеются, но я бегу дальше и дальше. Останавливаюсь я лишь у дома мадам Мадлен Флёр, низенькой старушки с выцветшими седыми волосами, которая составляла такие красивые букеты из полевых цветов, что даже у меня, семилетнего ребёнка, дух захватывало от такой красоты. Я ловлю на себе взгляд и невольно хочу спрятаться, потому что мадам Флёр выглядит недовольной. Она открывает резную железную калитку, поправляет подол цветастого платья и смотрит на меня, держа в руках секатор. — Ты снова от матери сбежал, негодник? Ты её так до нервного срыва доведёшь, и сдаст тебя мать в детдом в твоём отцовском Чайнатауне. Тогда мадам Флёр иронично забавно пошутила. Конечно, она не пыталась меня задеть или обидеть, я был, в конце концов, обычным ребёнком. Правда, к отцу, насколько я помнил из крупиц своих детских воспоминаний, она питала не самые лучшие чувства, потому что она была женщиной старой закалки, а мой отец был иностранцем, но я ей нравился, пусть и взгляд на мир у нас различался в прямом смысле слова. Мадлен Флёр часто угощала меня бисквитным печеньем на маргарине с цукатами или отдавала цветы, которые не подошли в её букеты, чтобы моя мама сделала из них гербарий. Сейчас же она беззлобно вытирает руки о грязный фартук и с сочувствием смотрит на мою мать за моей спиной: — Мия, он тебя в могилу сведёт своими выходками, помяни моё слово… На подобное моя мама всегда хмурилась. Она берёт меня за руку, и по её дрожащим пальцам и сбивчивому дыханию я понимаю, что она бежала за мной через всё поле следом. Но я не чувствую в ней или в её голосе ни капли злости или намёка на неё. — Мадам Флёр, всё хорошо, он же ещё ребёнок. Мадам Флёр на это неудовлетворённо качает головой и бормочет что-то типа: «Вы его так разбаловали, пожалеете в будущем», а затем скрывается за своей калиткой, всё так же сжимая в руке секатор с синей ручкой. По дороге домой, через всё то же травянистое поле, я не слышу от мамы ни единого упрёка, даже больше, она просто молчит, что для меня удивительно, учитывая её властно-всеобъемлюще-контролирующий характер. Когда мы заявляемся на пороге дома, мой отец и высокий джентльмен обсуждают что-то так яростно, что даже сначала и не замечают наше возвращение. Мама вздыхает и просит меня вымыть ноги, прежде чем я зайду в дом дальше. Я слушаюсь, как обычно, и мою стопы в маленьком бирюзовом тазике, который принесла мама, и урывками слышу фразы «переезд в Париж», «смена обстановки — это такой стресс для ребёнка» и «сезон дождей, будьте аккуратны». Последняя фраза звучит от высокого джентльмена, и я кошусь на него, позволяя маме вытереть мне ноги белым махровым полотенцем. Высокий джентльмен, словно чувствуя мой взгляд на себе, поворачивается и улыбается, но большего я не вижу. Через два месяца начинается сезон дождей. А мои родители совершенно не ведут себя аккуратно, как просил их высокий джентльмен. Сегодня мама более нервная, чем обычно. Высокий джентльмен сидит напротив неё и пьёт, кажется, зелёный чай без сахара: сахарницы на столе я не наблюдаю. Я ем кашу, молча наблюдая за тем, как высокий джентльмен касается моей матери и гладит её по предплечью в успокаивающем жесте. Моя мама тихо вздыхает и пальцами расчёсывает свои длинные чёрные волосы. Я вижу, как её руки подрагивают, и мне хочется интуитивно сжать их в своих ладонях, но вместо меня это делает высокий джентльмен, и мама благодарно смотрит на него. Видимо, они очень близки. Она хочет что-то сказать ему, но косится на меня и передумывает. Я чувствую себя лишним и неуместным, поэтому встаю и выхожу из кухни. Почему-то я не хочу смотреть на них вдвоём. Сегодня на улице очень пасмурно и иногда идёт дождь. Отца нигде нет, но оно и понятно, он работает постоянно. Я останавливаюсь в дверном проёме и облокачиваюсь на него плечом, вглядываясь в мокрые лавандовые поля на горизонте и едва пробивающееся сквозь тучи полуденное солнце. На душе неспокойно, и, хотя я знаю, что ничего изменить уже не получится, я всё равно не могу утихомирить бьющееся сердце. Резко появившийся солнечный луч больно бьёт меня в глаза. Сегодня абсолютно всё против меня. Мама хватает меня за руку и заводит обратно в дом, и я вижу, что высокий джентльмен надевает пальто. Оно мне кажется немного знакомым, словно я его уже видел, но покажется он мне знакомым снова много лет спустя. — Пожалуйста, будь дома, тебе нельзя простужаться. Голос мамы звучит немного расстроено, и я не могу понять, злится она на меня или просто что-то происходит. Я чувствую некую вину. Ещё сильнее я чувствую её, когда мама обнимает высокого джентльмена, и я слышу, что она плачет. Он что-то говорит ей, кажется, просит не плакать при мне, но мама не слушает, просто вжимается в его пальто сильнее и продолжает плакать. Когда я чувствую на щеках влагу, высокий джентльмен отпускает мою маму и присаживается на корточки передо мной, обнимая и поглаживая по голове. По-отцовски. Не знаю, есть ли у него дети, но я отчётливо вижу на его руке обручальное кольцо на безымянном пальце. — Ты больше не приедешь в Париж? — мамин голос звучит надломлено. Высокий джентльмен молчит, продолжая гладить меня по голове. Он не отвечает, но мама понимает и так, что ответ положительный, и прикрывает рот рукой, чтобы никто не слышал её рыданий. Я совершенно не понимал, что это был за высокий джентльмен и почему моя мама так расстраивалась из-за него. Дело даже не в возрасте, я не понимал этого до сих пор, а в том, что я больше ничего о нём не помню. Если моя мама так сильно расстроена, то это значит, что они близки, но почему воспоминаний о нём у меня почти не было? Я касаюсь пальцами грубого волокна чужого тёмного пальто и чувствую острые быстрые импульсы, проходящие сквозь кончики пальцев и молнией стремящиеся в голову. Высокий джентльмен до сих пор обнимает меня и поглаживает по волосам, а мама, кажется, уже почти перестала захлёбываться в слезах. Она не смотрит на него, а мужчина не смотрит на мою маму. Я бы даже мог бы подумать о том, что они любовники, но в их действиях, словах и даже во взгляде не было ни грамма той страсти, на которой строятся такого рода отношения. Скорее… они были как брат и сестра. По крайней мере, один из них точно, а второй умело притворялся. Но кто, я так и не могу понять. Высокий джентльмен отстраняется, чтобы последний раз посмотреть на мою маму. — Ещё увидимся, Мия. Конечно, они оба знают, что это вряд ли. Но знают, что к лучшему. Мама всегда говорила мне, что «что не делается — всё к лучшему», но всё, что делалось со мной в жизни было словно насмешкой, а не стремлением к лучшему. Когда высокий джентльмен уходит, мама плачет ещё несколько часов, но прекращает почти ровно за час до прихода отца, однако я всё равно вижу, что она глотает слёзы, пока готовит ужин. Когда отец возвращается, он замечает это тоже, поэтому они некоторое время ссорятся, а мне запрещают выходить из своей комнаты. Я слышу, как разбивается посуда, и надеюсь, что никто не поранился, а затем крики утихают. Когда я выхожу из комнаты, я вижу только окровавленную столешницу и мать с перебинтованным предплечьем.

***

Тот день, когда моих родителей не стало, ощущался почти невесомо и отсутствующе, словно эти двадцать четыре часа вырезали не просто из моей памяти, а из существования во вселенной. Высокая молодая француженка с серыми глубоко посаженными глазами говорит мне о том, что «это был просто несчастный случай», и я сразу думаю о том, что они разбились, но в этот день, и за день до не было дождя, а отец водил слишком аккуратно, чтобы сотворить хоть какую-то ошибку за рулём. Я спрашиваю у девушки, что случилось, но она просто удручённо улыбается, суёт мне в ладони какую-то плюшевую игрушку и уходит, оставляя в комнате одного. Это была не моя комната в коммуне Живерни, это была какая-то комната для передержки детей, которых некому забрать и некуда пойти. Мне этого не говорили, но я просто откуда-то знаю об этом. Я пальцами перебираю неприятную дешёвую шёрстку игрушечного льва и прокручиваю в голове последние слова, которые слышал от родителей. Они тогда собирались перевозить вещи в Париж и попросили мадам Флёр побыть со мной, пока они не вернутся. Я как сейчас помню, что в Нормандии было солнечно, и я абсолютно не понимаю, что случилось по дороге, что они погибли. Когда приехали французские полисмены, мадам Флёр приказала мне уйти в свою комнату и ждать её там, и чтобы я не смел подслушивать о чём говорят взрослые. Я не слушал, просто вздрогнул, когда мадам Флёр завыла. Даже дёрнулся к двери, но послушно осел рядом на пол. Мадам Флёр рыдала. Когда дверь в комнату открывается, я сижу на том же месте, изменилось лишь то, что я заплаканный. Я безумно хочу к маме, обнять её и зарыться носом в жёсткие прожжённые чёрные волосы, но понимаю, что если я попрошусь к ней, то никто не отведёт меня к маме. Когда дверь распахивается, я почему-то ожидаю увидеть того доброго высокого джентльмена в грубом пальто и с обручальным кольцом на пальце, но вижу лишь хрупкую фигуру девушки. Только теперь она не с пустыми руками, а несёт мне небольшой поднос с какими хлебцами и кислым яблочным пюре. Я почему-то ем, наверное, не хочу обидеть её, хотя вряд ли её волнует поем я или нет. Как только я заканчиваю есть, она берёт меня за руку и ведёт куда-то. Я стараюсь запомнить каждый поворот и каждую развилку коридоров, словно эта девушка меня похитила. Её ладонь, которая держит меня за запястье, очень приятно чувствуется на ощупь, и на меня слегка накатывает, потому что нежная женская рука очень напоминает мне мамину. Слёзы душат и скребут гортань, и мне кажется, что в моём горле огромный колючий шар, который сейчас лопнет и убьёт меня. Хотя, наверное, лучше бы он тогда лопнул. Меня заводят в какую-то комнату, где сидит мадам Флёр и двое мужчин в полицейской форме. Мадам Флёр сидит согнуто и сконфуженно, словно она маленький изюм, и утирает красные от слёз глаза маленьким лиловым платочком. Я узнаю этот платочек моментально. Его ей дарила моя драгоценная мама, и я даже знаю, что с другой стороны на ткани вышит маленький цветок сирени — любимый цветок мадам Флёр. Они разговаривают с полицейскими на французском, со слабовыраженным парижским акцентом, но я всё равно не особо понимаю то, о чём они говорят, когда я захожу с девушкой в комнату. Как только я появляюсь в их поле зрения, они замолкают и обращают свои взгляды на меня. Мне хочется так же скукожиться и стать изюминкой, как и мадам Флёр, но я выдерживаю это, перевариваю и глотаю вязкую слюну, чувствуя, как они наждачкой проходятся по гортани. — Малыш, здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Ко мне обращается один из мужчин, и я с трудом различаю слова и звуки. То ли у них действительно сильный акцент лично для меня, то ли у меня так сильно кружится голова от волнения, что я совершенно не понимаю, что мне говорят. Несколько часов назад я узнал, что теперь я сирота, что от меня хотели эти двое полицейских? Я просто ребёнок, который утром поцеловал маму с папой в щёку, а вечером уже сидел в незнакомой сумрачной комнате с кислым яблочным пюре в ладошках. Тем не менее, я отвечаю. Не думаю, что мама была бы счастлива узнать, что не воспитала в своём сыне начальных коммуникативных навыков. — Здравствуйте. Мой голос звучит неожиданно по-другому, словно я говорить разучился. — Расскажешь нам, как прошло твоё утро? После этого вопроса они задают ещё миллион похожих, спрашивая по очереди. Полицейские спрашивают, как вели себя мои родители последнее время, как часто ругались, почему ругались, дрались ли они, били ли они меня или отец мать. Я отвечаю однотипно. Да, нет или не знаю. Я действительно многого не знаю о них и не понимаю. Но я понимаю, что мои родители не разбились. Произошло определённо что-то иное.

***

Первые дни, да даже месяцы, мне было жутко некомфортно и непривычно жить в среде, где нет ни одного франкоговорящего ребёнка. Отовсюду слышалась разнообразная мяукающе-гавкающая четырёхтональная речь, три четверти из которой я не мог разобрать и распознать. Всё сливалось в какую-то единую тибетскую мелодию, которая заставляла меня буквально сходить с ума. К нам иногда приходили преподавательницы иностранных языков, но и они не понимали меня, потому что учили они только английскому. Мне приходилось экстремально быстро и эффективно учиться понимать, что говорят мне мои сверстники и учителя. Получалось, конечно, из рук вон очень плохо. Мой отец, всё же стоит отдать ему должное, пытался обучить меня хоть чему-то, пока был жив, но учить китайский в франкоязычной среде до ужаса тяжело. Тем не менее, я понимал что-то простое из разряда «привет», «пока» и «ты такой странный». Последнее звучало до ужаса часто. — Если хочешь, мы можем поиграть. На четырнадцатый день моего пребывания в этом аду в моей жизни появился один луч света среди туч, который был со мной много лет. Мой будущий лучший и почти единственный друг Сэ Зай. Не понимаю, чем руководствовались его родители, выбирая ему имя, что являлось очень важным в Азии, но оно значило что-то на границе между «опасность» и «смерть». Как он мне рассказал, из-за этого многие винили его в том, что его отец погиб. Хотя ничего сверхъестественного в смерти его отца не было: он был госслужащим и в одно мгновение его убили на задании, а у матери была уже давно другая жизнь, другая семья и другой ребёнок. Всё то, что было у неё с отцом Сэ Зая, она равнодушно и хладнокровно назвала «ошибкой», а его самого последствием этой ошибки. Поэтому он и оказался здесь, а у меня кроме родителей просто никого не было, а у них не было никого, кроме меня. Они оба были детдомовскими, как я теперь, как бы иронично это не звучало. — У меня есть ещё, если хочешь. Сэ Зай отдаёт мне какую-то потрёпанную игрушечную машинку блекло-красного цвета. У него в руках остаётся зелёная. Мы какое-то время играем в гоночный забег, а потом устало смотрим в окно. Не знаю, в какой из провинций Китая мы находимся, но тут до сих пор нет даже намёка на приближающуюся осень. Столбец уличного термометра неумолимо ползёт выше, почти за тридцать пять градусов, и я устало выдыхаю, потому что такая температура для меня некомфортная и непривычная. Но ничего, я научился смиряться с ней немного позже. И со многим я тоже научился смиряться через несколько лет. Особенно с судьбой. — Тебе нравится здесь? Задаёт абсолютно глупый и лишённый смысла вопрос Сэ Зай. Я смотрю на него не моргающим взглядом, и тот, кажется, принимает мой молчаливый ответ. Мне тут не нравится. Дома мне тоже не нравилось, но тут мне не нравится ещё больше, чем там. Мне нравилось только у калитки мадам Флёр, где веяло запахом множества цветов, и в центре лавандового поля, которое находилось за домом наших соседей справа. Я часто лежал среди лаванды, пока солнце нещадно пекло мои ноги в чёрных широких штанах и макушку, и что-нибудь рисовал, время от времени смахивая со светло-коричневой бумаги камушки и мелкую земляную пыль. Тут же рисовать мне приходится урывками времени между обязательными мероприятиями. В детдоме всё расписано поминутно, что и когда делать, куда ходить и сколько раз в минуту я могу дышать. А дышать не получалось, потому что рисовать не давали. Даже ночью. Несколько раз, когда меня ловят за рисованием после отбоя, Сэ Зай сочувственно бросает на меня взгляд, наблюдая за тем, как меня, брыкающегося и возмущённо кричащего что-то на французском, ставят в угол на коленки. «Спасибо без гороха», — заключает тогда шёпотом Сэ Зай и наблюдает за мной до тех пор, пока не засыпает, повиснув головой и руками на спинке кровати. Потом ловить меня за рисованием ночью стали ещё чаще, поэтому мы с Сэ Заем даже научились читать по губам и немного языку жестов, книгу про который мы нашли в детской библиотеке. Понятия не имею, что она там делала, но нам помогла. Мы даже пару раз попробовали так пообщаться, потому что чтение по губам китайского мне совершенно не давалось. Мои рисунки красивыми считал только Сэ Зай, остальные говорили, что они слишком сложные и замудрённые, но рисовать я перестал совершенно по иной причине. Чтобы я перестал рисовать по ночам, начали наказывать и Сэ Зая тоже, видя, что мы сдружились. Поэтому я прекратил, а рисовать днём мне не особо и хотелось, потому что постоянно кто-то да мешал. — Я могу посторожить, пока ты рисуешь, или посветить тебе фонариком, если хочешь. У меня слух хороший, Сяо. Когда он уже успел спереть фонарик я решаю не спрашивать. Я качаю головой отрицательно. — Ты знаешь, что будет, если снова поймают. Мой китайский до сих пор до невозможности кривой и ломанный, но уже гораздо лучше, чем был несколько месяцев назад. Сэ Зай на это просто закатывает свои большие карие глаза и цокает языком недовольно. — И что же? Вообще не будешь теперь рисовать? Звучит, как мать, поддерживающая своего ребёнка в начинаниях. Тошнотворно сладко и приторно слащаво, что челюсть сводит. Я морщусь и отворачиваюсь, не отвечая ни слова, а Сэ Зай тихо и медленно подкрадывается к двери, чтобы следить за воспитательницами, пока я рисую. Честно признаться, я даже пару раз пробовал нарисовать портрет Сэ Зая, но… если я скажу, что он спрашивал меня кто это, это опишет всю степень моего тогдашнего навыка в рисовании? Вероятно, но не до конца. Я пытался найти хоть какие-то книги по рисованию или хотя бы по анатомии человеческого тела, чтобы лучше и качественнее мочь в портреты, но ничего даже похожего на это в библиотеке не было. Тогда я стал пробовать рисовать сразу с натуры. Просил Сэ Зая сесть в определённую позу. Правда без базовых навыков было невероятно сложно, и я чувствовал себя каким-то художником-самоучкой в каком-нибудь восемнадцатом веке, который пытался выйти в свет с помощью натюрмортов, а потом позорно скончался от дизентерии где-то в районе Темзы. — В принципе… неплохо… — нагло врёт мне в глаза Сэ Зай, и я не удерживаю себя от резкого порыва ударить его тетрадкой по голове. Это тетрадь в клетку, по математике, кажется, но если долистать до середины, то можно найти кучу моих зарисовок механическим карандашом, который (опять же!) Сэ Зай украл где-то. Он морщится от удара и трёт темечко так, как будто я приложил его бетонным блоком, а не стопкой тонких листков с коричневой обложкой. Я ничего не отвечаю, открываю тетрадь и снова пробую нарисовать его профиль, но нос, как назло, ведёт и он выходит греческим. Сэ Зай на это громко смеётся и просит меня ничего не исправлять, ему и так нравится. Я молча стираю. И Сэ Зай смеётся снова.

***

— Еда отстой. Я с ним солидарен. Постоянный рис и паровые булочки, конечно, были вкусными, но и рядом не стояли с маминым сырным круассаном и какао, которые она готовила мне на завтрак. Я с удовольствием угостил бы Сэ Зая, живя он в то время рядом с нашим домом и будь мои родители ещё живы. В действительности, я был готов угощать его каждый день взамен на то, как он помогал мне в рисовании. — А что ты любишь? Кажется, он в замешательстве, и я даже понимаю почему. До сегодняшнего дня я совершенно не интересовался им, его интересами и увлечениями. Уверен, этот вопрос застал его врасплох. — Ну… — он задумчиво поводил кончиками стальных палочек по клейкому рису и воткнул их в еду, прежде чем посмотреть на меня. — Ма По Тофу. Так я узнал, что Сэ Зай родом из провинции Сычуань. Ма По Тофу я не пробовал никогда, поэтому мне приходится переспросить Сэ Зая, что это такое. — О… — он улыбается очень-очень мягко и мечтательно смотрит в свою тарелку с недоеденным рисом. — Короче, это просто тофу в очень-очень остром соусе, я даже не знаю из чего его делают, но это не суть, и говяжий фарш. Сяо, ты обязан это попробовать, это о-о-очень вкусно. Больше он ничего не говорит, и мы молча каждый доедаем свой обед. После обеда нам давали целый час на свободное времяпровождение. Естественно, в это время я рисовал, а Сэ Зай мне позировал. Если же мне не хотелось рисовать людей, я черкал в тетрадках что-то из природы. Цветы, насекомых, птиц — не принципиально. — Смотри, что нашёл, если хочешь — нарисуй. Сэ Зай кидает мне на страницу жёлтую божью коровку. Она несколько секунд испуганно мечется по тетрадному листу из стороны в сторону, пробегает по моим рисункам, кривым и острым линиям, по сэзаевскому лицу, а затем раскрывает маленькие жёлтые крылышки и взлетает. Сэ Зай досадно цокает языком: — Тц… блин, улетела… Ты хоть запомнил, как она выглядит? Я киваю. Делаю несколько штрихов, и в правом нижнем углу, прямо под математическим уравнением, вырисовывается крохотная плоская двухцветная божья коровка. Сэ Зай удовлетворённо хмыкает, стоя рядом со мной, слегка наклонившись. Я сижу на влажной траве, потому что все близлежащие узкие деревянные лавочки заняты девочками чуть помладше нас с Сэ Заем. Я грызу карандаш и поднимаю на него голову, когда он начинает говорить, и чуть не стукаюсь лбом об его подбородок. — Когда выпущусь отсюда, привезу тебе красивый альбом для рисования и краски, прямо из Пекина. Я мягко улыбаюсь. Это звучало очень мило. — И Ма По Тофу привези. — Ну не-е-ет, это уже слишком, Сяо… — он плюхается рядом со мной на траву, и я могу почувствовать его плечо своей лопаткой. — Ма По Тофу мы пойдём есть вместе, когда и ты выпустишься. — Я сделаю вид, что не обижен. — Ты правда обижаешься? — он восклицает так громко, что у меня ухо закладывает на секунд пять, как будто бы моя обида — самая болезненная вещь на свете для него. Я позволяю себе снова улыбнуться и даже облокотиться на Сэ Зая. — Нет. Шучу. Сэ Зай пинает меня со всей силы в бок, но тем не менее это действие всё равно по-детски забавное. — Не шути так, я и поверить могу! Я всё чаще стал задаваться вопросом, кто из нас двоих всё-таки старше.

***

Однажды нам с Сэ Заем даже пришли любовные письма. — Гэгэ, тебе тоже пришло?.. — Сэ Зай мягко оборачивается ко мне. Он сидит на своей кровати в позе лотоса, а на нём нет ничего, кроме свободных спортивных старых потасканных штанов, и, кажется, ему совсем не холодно, несмотря на то, что сейчас январь, а в детском саду не топят. Он тормошит в руках клочок бумаги, исписанный неровными иероглифами, и большим пальцем неспециально прикрывает нарисованное розовым исписанным фломастером маленькое сердечко. Тёмные волосы растормошены, а в глазах непонятность и неопределённость. Он сканирует меня взглядом, на пару секунд задерживаясь на моих руках, держащих любовное послание, а затем утыкается глазами в своё, заново перечитывая. Он отвечает мне лишь спустя долгих несколько минут: — Ага… — он перечитывает снова, то ли не верит, что письмо действительно ему, хотя на нём красным по белому написано «Сэ Заю», пусть и неровно, но понятно, то ли пытается по каллиграфии понять, что это за девочка призналась ему в чувствах. — Тебе тоже пришло? — переспрашивает он моими же словами. Я киваю, хотя и без ответа понятно, что да. Я присаживаюсь на кровать рядом с ним, и мы вслух зачитываем каждый своё любовное послание, и они оказываются почти идентичными. Сэ Зай хмурится и резко бросает бумажку на смятое серое постельное бельё перед собой, прочёсывая волосы пятернёй: — Хм… — клянусь, он выглядит как чёртов Шерлок Холмс сейчас. — Либо это писали две подружки, либо над нами подшутили, Сяо. Я понимающе киваю. Сэ Зай снова перечитывает своё послание и послание, которое пришло мне, но ответ не приходит, кто бы это мог быть. — Может, я просто спрошу у девочек, кто бы эт… — Нет! — Сэ Зай моментально вспыхивает и хватает меня за руку. — Кхм… Во-первых, никто из девочек тебе не признается, ты же их знаешь, ну… А во-вторых… А во-вторых, мы и сами можем понять, кто это написал, да? Только спустя много лет я, сравнив почерки, понял, что это было написано Сэ Заем. Мне и ему самому, чтобы я не догадался.