Осколки вечности

Впервые Лань Чжаня накрывает, когда ему нет и девяти. Мальчик сослан на лето в деревню к бабушке и все своё время проводит в загоне для кроликов. Он касается ушек, зарывается пальцами в шерсть, смотрит в умные глаза и неожиданно видит совсем другое место. Место, залитое солнцем и светом, и чем-то еще, непонятным ребенку. Библиотека, низкий стол, баночка туши. Круглое окно, косые слепящие лучи, многослойные одеяния. Чужая кисть, ворох чёрных волос, невероятная улыбка. И две пары кроличьих ушей в чьих-то - определённо не своих - руках. Вэй Ин - в тыквенном пироге, румяной корочке и горячей начинке. В обжигающей волне пара от чайника, в ряби на поверхности, в запахе бергамота. В самой традиции чайной церемонии, в её правильности и степенности. В отблеске на чашке, что так напоминает цвет чьих-то светло-серых глаз. Лань Ванцзи не уверен, видел ли он эти глаза в прошлом сне или в прошлой жизни. Второй случай - и второе пришествие - происходит в пятнадцать. Лань Чжань - увлеченный толкиенист и постоянный гость всевозможных сходок и фестивалей - убирает в ножны бутафорский меч и неожиданно чувствует чьи-то пальцы на своей коже. Бархат прикосновения ошарашивает настолько, что ни на прохладу стали, ни на эфемерное свечение клинка он уже не обращает внимания. После это странные полупризрачные иллюзии надолго занимают его разум. Через несколько месяцев Лань Чжань интересуется теорией соулмейтов, услышанной от сестры. Он пересчитывает свои родинки, сравнивает цвет радужек глаз и перебирает в голове имена, надеясь на отклик души. Безуспешно. Вэй Ин в весне. В пробуждении природы, щебете птиц и поре его личного расцвета. В цветении сливы и сакуры, в сопровождающий его традиции Ханами и в танго бело-розовых лепестков. В голландских тюльпанах, в рядах фотографов на краю полей и в робких несмелых бутонах. В празднике Холи, когда всевозможными цветами окрашиваются не растения, но люди. Ещё одно видение - и первое знакомство - приходит к Лань Чжаню после концерта. Руки хранят мозоли от струн, память - нотную грамоту, а сердце - необъяснимое предвкушение. Уставший музыкант закрывает глаза и той же ночью необъяснимое чувство тепла и привязанности оформляются в конкретную улыбку. А ещё в конкретное - и особенное, тысячу раз особенное - имя. Вэй Ин. Вэй Ин в процессе обучения. В каллиграфическом почерке, в аккуратных конспектах и в шуме аудитории. В той study aesthetic, что окружает Лань Ванцзи повсюду. Атмосфера тишины и прилежания настолько не подходит тому, кто приходит во снах, что Лань Ванцзи постепенно замещает образованием саму жизнь, пытаясь в трудоголическом приступе изгнать вереницу сновидений и несбыточных надежд. Безуспешно. Лань Ванцзи невидящим взглядов скользит по тетради на кольцах, но видит только свитки пергаментов, черные рубцы иероглифов на бумаге для записей и все ту же библиотеку, что и много лет назад. Лань Ванцзи читает племяннице на ночь Андерсена, а когда та засыпает, рассеянно перебирает пальцами страницы сборника сказок. История об осколке зла, что захватило душу мальчика Кая, почему-то царапает сердце. Когда видения переместились во сны? Наверное, когда из поры отрочества он перешёл в пору юношества. С поступления он ни разу не видел Вэй Ина наяву. Наверное, когда А-Чжань превратился в Лань Ванцзи. Лучшего в группе, лучшего на потоке. Наверное, когда перестал ждать в яви, раз и навсегда решив, что он не придёт.