Дар из Каньона

У неё дрожат руки. Лучше бы и не чувствовать их вовсе. Лучше бы всю себя не чувствовать, чем вглядываться в мрак чужих глаз. Глаз, которые её не видят. — Я слышу, как бьётся твоё сердце, — Дарклинг кривит губы. Алина подавляет всхлип. Это не её вина. Он сам вынудил себя оставить. Но почему ненависть подбирается шипами к её гортани, раздирая стенки в мясо? Почему ей дышать так трудно в этой душной комнате, словно ткань дешёвого земенского платья сдавливает тело, выжимая кислород? Почему Алина не развернётся и не сбежит, а вместо этого на коленях стоит подле его кресла, неспособная ни слова вымолвить. В ушах нарастает белый шум. Чернота когда-то кварцевых глаз вспарывает ей лицо. — Я чувствую твоё сожаление, — Дарклинг понижает голос и наклоняет голову. Ожесточается улыбкой. — Не надо, Алина Старкова. Это твой подарок мне. Она не хотела этого. Лучше бы он умер, чем не мог в это мгновение на неё взглянуть. — Почему же ты не бежишь? Он будто выше смотрит, но Алина знает, что за её спиной нет опричников, нет Мала — Дарклинг одним жестом приказал всем убраться, не страшась остаться с ней один на один. С той, кто способна его уничтожить. Суставы выворачивает спазмом, слёзы катятся по щекам одним сплошным потоком — безудержным и горьким. Алина выдыхает, шмыгая. — Это неправильно. Дарклинг сам находит её руки. Жест сбитый, но уверенный, словно их связь помогает ему. Алину омывает волной — уверенности, проснувшейся силы, жажды. Её усилитель, в чьих глазницах разливается сам Каньон. Алина тянется выше, касается его лица. Едва оглаживает щёки и острые скулы, приподнимается, чтобы лбом в лоб ткнуться. — Нравится моя слабость? — Дарклинг оскаливается. Выглядит жутко. — Не смей меня жалеть, иначе мне не понадобятся глаза, чтобы разорвать твоего следопыта на части и омыть тебя в его крови. Алина не дожидается, пока он разольётся всей своей изъязвлённостью, всей искалеченностью: она припадает к его щекам, к его губам — своими губами, целует горячо и солоно. Дарклинг не шевелится, каменея. А затем размыкает губы, обжигает её выдохом. Судорожным, жадным. Пальцы впиваются Алине в спину, тянут ближе, костьми в кости. — Меня называют чудовищем, — он шепчет сквозь её поцелуи и смыкает веки, испещрённые чернотой сосудов, — но ты, моя милая, моя прекрасная Алина, куда чудовищнее. И можешь бежать от этого... — Нет. Он замирает. В её руках, в прикосновении, в дыхании. Красивый, желанный, изувеченный. Монстр. — Что? Алина тянет его голову к своей груди, прижимает, зная, как грохочет в клетке рёбер собственное сердце. Болью, виной, ужасом. Пальцы зарываются в густые волосы, перебирают, тянут. Она тычется в них лицом, вдыхая его запах. — Я больше не сбегу. «Коли ты пропал во тьме, я стану твоим светом»