Дар из Каньона

Острый кончик пера заточенным клинком кружит над бумагой, будто и не зная, какой удар нанести: колющий? режущий? Алина на своём опыте знает, что слова могут кромсать, царапать и отсекать куски — стоит только как следует примериться. Но она всё никак не подберёт нужных — не призванных причинить боль, хотя в её случае иное вряд ли возможно; что бы ни вырвалось из-под пера, оно всё равно уколет. Вероятно, ревностью. Или злостью на чужой выбор или вовсе — на его отсутствие. Алина закусывает самый кончик, каждой костью ощущая, как мысли тянут её на илистое дно — обратно в пучину вины, бессонных ночей и постоянной, колкой тревоги. По спине ползёт мерзкий холодок, облизывая позвонки шершавым языком, поскольку она совсем не жаждет возвращаться к исходной точке; к тому, где всё закончилось и — всё началось. К проклятой комнатушке, залитой закатным солнцем — символичным знамением для её, Алины, выбора. В конце концов, она сама тогда решилась оборвать одну — свою — историю, чтобы дать жизнь сотням других, принадлежащих ныне встречающим рассвет равкианцам. И чтобы каждая из этих историй не была обагрена кровью. — Не знаешь, что сказать ему? Она чудом не подскакивает, как пойманная за воровством сметаны сиротка, тянущая заветный кувшин со стола в миг, когда на пороге оказалась кухарка. Только Дарклинг вряд ли станет бить её мокрым полотенцем и пытаться изловить за волосы — он всего лишь переставляет шахматную фигурку на доске, до того долгое время изучая изгибы пальцами. С той же скрупулёзностью он прикасается к лицу Алины в полной темноте, где они становятся равны; солнце не вспыхивает, удерживаемое своей заклинательницей глубоко внутри, поскольку и она в тот миг почти вслепую повторяет выученные наизусть чужие черты. — Что? — Алина глухо переспрашивает, глядя на него с другого края стола, поверх аккуратно сложенных бумажных стопок. Не то чтобы её саму так тянет к выверенному до острых уголков папок порядку, но и подобному приходится учиться рядом с Дарклингом. Даже если он ни разу не обмолвился о склонности Алины складывать документы как попало. С тихим стуком опрокидывается ладья на шахматной доске. Алина выглядывает, чтобы понять, кто ведёт: Дарклинг или же его невидимый противник. — Что это даёт? — спросила она его месяцами ранее, впервые застав за доской. — Так или иначе сторона, за которую ты играешь, одержит победу. — Здравость ума, — отозвался Дарклинг, едва повернув голову в её сторону. Обострившийся слух позволяет ему предугадывать появление Алины задолго до того, как откроется дверь. — Секрет в том, что я стремлюсь к победе с обеих сторон. — Пытаешься подловить самого себя? Дарклинг кивнул. — Очень похоже на управление страной. Военную кампанию. И немного людские взаимоотношения. И теперь он, не отвлекаясь от игры, загоняет Алину в угол одним простым вопросом. Как ту самую ладью — опрокидывая на лопатки. — Если ты не замечала, — Дарклинг выпрямляется в кресле, двигает плечом, будто сгоняя мышечную усталость, как надоедливого мотылька, — с нашего воссоединения я стал чувствовать тебя... лучше? Сильнее? «С нашего воссоединения». Он не говорит: «С момента, как ты лишила меня глаз, а после чувство вины настолько тебя изжрало, что ты осталась со мной в клетке, бедная птичка-невеличка». Он не говорит. Но Алина, за всем этим нарощенным пластами спокойствием, чётко различает — и внутреннюю изъязвлённость, и злость. Ведь не только Дарклинг стал лучше обращаться с их связью. Поджав губы, она ждёт. Он не мог догадаться. Пускай Алина поступала глупо, всякий раз отправляя выстраданные письма и не получая на них ответа. Такое, кажется, называют предсмертной агонией. Только у Алины она длится и будет длиться ещё очень, очень долго. Столько точно не живут. По крайней мере, гриши и отказники. Не из тех, кто заклеймлён проклятой уникальностью взрезать кожу мира до тех пор, пока от самого себя не останется ничего, кроме ненависти и пыли. — Я ощущаю твоё смятение. Растерянность, возможно? — Дарклинг кружит рукой над доской, ощупывая верхушки фигурок, чтобы найти нужную. Или, может быть, чтобы удостовериться в расположении каждой. — Злость, бессилие? Скорбь, наверное. Оттенков много, но все они собираются воедино всякий раз, когда ты садишься писать. Во рту пересыхает. Алина знает, что он не увидит, но всё равно отводит взгляд. Как если бы смотреть на профиль Дарклинга было попросту физически больно. Она бы не слукавила, сказав, что так и есть. — Легко догадаться, что подобные чувства не вызывает необходимость разбора деловых писем, верно? — Дарклинг усмехается, оборачиваясь к ней. Он не закрывает глаза. Не стремится прикрыть увечье, нося его с поразительной гордостью. Алина бы, наверное, так не смогла. Как не может и сейчас справиться со своим — увечьем или горем? Как ни назови, всё верно. — Конечно, я не всякий раз рядом, когда ты пишешь своему следопыту, но я об этом знаю. — Давно понял? — Понадобилось какое-то время. — Почему не пресекаешь? — Алина откладывает несчастное перо и хочет вовсе встать из-за стола, но сдерживается. Тогда Дарклинг поймёт, что задел её куда сильнее, чем, наверное, рассчитывал. Слова, особенно его, острее разрезов. — Почему сказал только сейчас? — Пресечь, — Дарклинг фыркает и поднимается из кресла, игнорируя оставленную подле трость — подарок излишне самоуверенного керчийского посла, который за свою наглость поплатился парой зубов — от удара собственным подарком. Равка не терпит оскорблений. — Руки тебе отрубить прикажешь? — продолжает Дарклинг, подходя ближе. Алина невольно тянется к нему, ловит за запястье. — Занятная будет чета из нас, не находишь? В иной ситуации удалось бы ответить не менее остро, даже посмеяться. Но выходит лишь смотреть в сторону, не в силах поднять глаза. Дарклинг и это чувствует, интересно? — Он мне всё равно не отвечает, — зачем-то говорит Алина и хочет себя ударить. С чего ей оправдываться? В конце концов, она отказалась от своей жизни — из-за своей же вины, пускай Дарклинг вынудил бросить её в Каньоне, вынудил... Только совесть ото всех приведённых доводов не успокоилась. Не позволила уйти. И Алина осталась, чтобы обеспечить Равке будущее вместо пепелища. Ещё одно оправдание — перед собой, перед Малом, пускай в своих посланиях Алина не пишет об этом. Она даже не уверена, доходят ли они, поскольку адреса меняются каждый раз, приносимые Николаем, как дары из далёких путешествий. — Он и не ответит, — Дарклинг присаживается на подлокотник, и тут же хочется уткнуться носом ему в бок, насытиться уверенностью — пением их общей силы. — Я бы, потеряв покой, тоже не ответил. Её должно тревожить это понимание чужих мотивов — того, как Мал мечется по всему континенту, не находя себе пристанища. Возможно, собирая сторонников? Алина не может, не хочет думать о новой войне. Она крепче сжимает чужие пальцы. Возможно, даже в желании их сломать, но с другой стороны — вот она, сама же льнёт, сама же прикасается; сама же делит и царствие, и беды, и ложе, и всё же наслаждается этой властью над могущественным существом. Пусть Дарклинг считывает её чувства, пусть способен предугадывать шаги — она сама же держит руку на его горле. — Рано или поздно он придёт. Ведь именно я отнял его покой и его дом, — Дарклинг прикасается ладонью к её щеке, гладит большим пальцем, заставляя опустить веки — не в силах вынести ни нежности, ни жестокости. Ресницы трепещут, как крылья, пока Алина шумно выдыхает. Зная, что услышит через мгновение, пускай даже их связь безмолвствует. — Но и я уступать не стану.