Второстепенный мечник

На следующее утро, когда сахарное солнце только-только начало плавить зефирные крыши Замка Пирожного, неутомимый кулинарный сталкер уже стоял под моей дверью. На этот раз он не пытался протереть мне спину или спрятаться в сливном бачке. Он пришел с официальным, торжественным видом, сжимая в руках золотой половник, как скипетр. — Время пришло, господин Михоук! — провозгласил Штрейзен, едва я открыл дверь, позевывая. — Мама в предвкушении! Вся элита Тотлэнда затаила дыхание! Позвольте сопроводить вас в Святая Святых, на Главную Кухню! Я мысленно потер руки. О-о-о-о. Я покажу им рецепт. Я выдам им такую смесь, от которой у них не только волосы дыбом встанут, но и вкусовые рецепторы совершат массовое самоубийство. Главная Кухня Большой Мамочки по размерам превосходила Маринфорд. Это был индустриальный ад человечества. Гигантские чаны с кипящей карамелью, конвейеры с марципановыми человечками, огнедышащие печи, в которых жарились морские короли целиком. И сотни тысячи поваров, суетящихся, как муравьи на спидах. Когда я вошел, наступила тишина, все уставились на меня, как на мессию, сошедшего с небес с рецептом идеального круассана. Штрейзен подвел меня к центральному, самому большому и чистому столу, заваленному редчайшими ингредиентами со всего света. — Прошу! — старик сделал широкий жест. — Творите свою магию! Мы готовы записывать каждое ваше движение! Я обвел взглядом эту кулинарную лабораторию. Мой внутренний садист радостно потирал ладони. Я решил создать нечто настолько омерзительное, нелогичное и антинаучное, что сам факт существования этого блюда оскорблял бы здравый смысл. — Записывай, дед, — веско сказал я, закатывая рукава рубашки. — Этот рецепт называется "Слеза Одинокого Бабуина в Период Линьки". Штрейзен судорожно закивал, строча в блокноте. Я взял огромный хрустальный кувшин. — Сначала основа, — я схватил бутылку самого дешевого, сивушного рома, который случайно завалялся у меня в кармане еще с Дресс Розы, и вылил ее целиком. — Затем добавляем... — я огляделся, схватил банку с солеными огурцами, вылил рассол прямо в ром, а сами огурцы раздавил кулаком в кашу и бросил туда же. Повара вокруг начали нервно переглядываться. Штрейзен побледнел, но продолжал писать. — Теперь текстура! — я вошел в раж. Я нашел банку с острым соусом из перцев чили, способных прожечь дыру в обшивке линкора, и щедро ливанул половину. Туда же полетели: взбитые сливки (для цвета), горсть сушеной рыбьей чешуи (завалялась на дне сумки), немного машинного масла (одолжил у Рейли) и, в качестве вишенки на торте, я выдавил туда сок из трех переспелых, воняющих серой дурианов. Смесь в кувшине приобрела серо-буро-малиновый цвет, запенилась и начала издавать звук, похожий на предсмертный хрип больного туберкулезом моржа. Запах стоял такой, что двое поваров в первом ряду упали в обморок. Я взял половник, размешал это биологическое оружие и зачерпнул полную порцию. — Готово, — я протянул половник Штрейзену. Мое лицо было непроницаемым, как у статуи. — Пробуй. Это шедевр авангардной миксологии. Старик смотрел на булькающую, воняющую машинным маслом и дурианом жижу. Его руки тряслись. Он понимал, что это я, его кулинарный инстинкт кричал ему бежать. Но фанатизм и вера в то, что Величайший Мечник не может ошибаться, взяли верх. — За кулинарное искусство! — прохрипел Штрейзен, зажмурился и залпом выпил всё содержимое половника. В кухне повисла звенящая тишина. Я скрестил руки на груди, ожидая, когда дед начнет блевать дальше, чем видит, или просто откинет копыта от разрыва желудка. Штрейзен замер. Его глаза широко распахнулись, налившись кровью. Он схватился за горло. Лицо пошло красными пятнами, затем позеленело, а потом приобрело глубокий фиолетовый оттенок. Из его ушей повалил густой белый пар. — ГХК... КХА... — выдавил он, падая на колени. Но тут произошло нечто, что заставило даже меня, человека, видевшего много дерьма в этом мире, впасть в ступор. Вместо того чтобы умереть, Штрейзен вдруг издал дикий, полный животной энергии рев. Его пухлое тело напряглось. А затем, с громким звуком "ПОП!", его поварской колпак слетел с головы, подброшенный в воздух, мощным потоком густых, шелковистых, ослепительно-розовых волос! Они росли прямо на глазах, с пулеметной скоростью, водопадом спадая на плечи старика. Его знаменитые усы тоже удлинились, закрутившись в элегантные спирали. Морщины на лице разгладились, а дряблые мышцы на руках внезапно налились юношеской силой. Штрейзен медленно поднялся с колен. Он откинул назад свою новую, роскошную розовую гриву, которая теперь доставала ему до поясницы, и посмотрел на свои дрожащие руки. — Это... это... — прошептал он, и его голос звучал на двадцать лет моложе. — Это БОЖЕСТВЕННО! Мои рецепторы! Они словно переродились! Мой метаболизм! Я чувствую себя так, словно мне снова тридцать! Он резко развернулся ко мне, упал на колени и попытался поцеловать мои шлепанцы. — ГОСПОДИН МИХОУК! ВЫ — БОГ КУЛИНАРИИ! ВЫ ИЗОБРЕЛИ ЭЛИКСИР МОЛОДОСТИ И КРАСОТЫ! Вся кухня взорвалась оглушительными аплодисментами. Повара рыдали от счастья, записывая состав моего химозного пойла. Я стоял, тупо глядя на розовую шевелюру Штрейзена. Мой план по уничтожению их психики обернулся созданием чудодейственного зелья для роста волос. — Да чтоб вас всех... — тихо пробормотал я. Это фиаско. В тоже мгновение меня вынесли с Главной Кухни чуть ли не на руках, как языческого божества плодородия. Повара выстроились в живой коридор, провожая меня взглядами. Штрейзен, размахивая своей новой, пышной розовой гривой, бежал впереди, словно глашатай апокалипсиса, прижимая к груди кувшин с моим химозным варевом. Чаепитие Большой Мамочки проходило на гигантской террасе на вершине Замка Пирожного. Это было зрелище, от которого у нормального человека немедленно развилась бы шизофрения, помноженная на кариес. Столы ломились от гор сладостей, размером с небольшие холмы. Поющие цветы выводили оперные арии, чашки танцевали канкан, а стулья вежливо отодвигались сами собой, хихикая мерзкими голосами. Вся элита Тотлэнда — Конфетные Генералы, Министры, дети Линлин всевозможных форм и размеров — уже сидела на своих местах, напряженно ожидая начала. Перона, забившаяся в самый дальний угол за спиной какого-то пухлого министра, делала вид, что она просто очень бледная статуя. Мое появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Меня, торжественно сопроводили прямо к гигантскому трону во главе стола. Моё место оказалось по левую руку от самой Шарлотты Линлин. Для пиратов Большой Мамочки это была не просто честь — это было признание меня равным равным лучшему куску торта. По мнению Мамочки конечно же. Я посмотрел вверх. Линлин, необъятная, как континент, восседала на троне, пуская слюни на скатерть. На ней было ее обычное розовое платье в горошек, а шляпа Наполеон на ее голове плотоядно облизывалась. Когда я сел, закинув ногу на ногу и положив "пляжный зонт" на стол рядом с вилочками для десерта, Большая Мамочка грузно наклонилась ко мне, от нее пахло сахаром, смертью и легким безумием. — Ма-ма-ма-ма! — ее смех заставил задрожать посуду. — Михоук! Птичка на хвосте принесла мне, что ты воспользовался моей Главной Кухней? Она посмотрела на меня своими огромными, безумными глазами, в которых плескался фанатичный голод. — В самом лучшем виде, Линлин, — ответил я, сохраняя на лице абсолютную, каменную невозмутимость. — Ма-ма-ма! — она хлопнула в ладоши, чуть не сплющив пробегавшего мимо пряничного человечка. — Ждем твой новый кулинарный шедевр с нетерпением! Штрейзен сказал, что это перевернет наше представление о гастрономии! В этот момент двери на террасу распахнулись с такой помпой, словно туда вносили Ван Пис. Штрейзен, чьи розовые волосы теперь были заплетены в элегантную косу до пояса, торжественно вышагивал по красной ковровой дорожке. За ним четверо потеющих Шахматных Солдат несли на золотых носилках тот самый хрустальный кувшин с моим пойлом. Густая, серо-буро-малиновая жижа внутри зловеще булькала. От нее исходил такой смрад машинного масла, тухлого дуриана и сивушного рома, что ближайшие к проходу гости начали зеленеть и сползать под стол. Поющий букет роз на столе Линлин поперхнулся на высокой ноте и завял. Большая Мамочка принюхалась. Ее ноздри расширились. — Какой... необычный букет ароматов, — пробасила она, с сомнением глядя на кувшин, который поставили прямо перед ней. — Это пахнет... как... — Как отчаяние, — любезно подсказал я, откидываясь на спинку стула. — Называется "Слеза Одинокого Бабуина в Период Линьки". Это писк моды в Ист Блю. Штрейзен, сияя молодостью и фанатизмом, налил половник этой радиоактивной мути в гигантский золотой кубок Линлин. — Мама! — провозгласил помолодевший дед. — Это не просто напиток! Это эликсир! Посмотрите на мои волосы! Посмотрите на мою кожу! Господин Михоук — гений! Дети Линлин, включая мрачного Катакури, который всё-таки присутствовал, сидя по правую руку, с ужасом смотрели на кубок. Катакури напряг Волю Наблюдения, и, судя по тому, как он побледнел под своим шарфом, будущее не предвещало ничего хорошего. Большая Мамочка, заинтригованная внезапным преображением своего шеф-повара, взяла кубок. Она подозрительно посмотрела на плавающую в жиже рыбью чешую и кусок соленого огурца. Затем ее желудок издал звук, похожий на раскат грома, требуя новых впечатлений. — Ради науки и кулинарии! — рявкнула Йонко и, запрокинув голову, влила в себя всё содержимое кубка. Все перестали жевать, даже Наполеон на голове Линлин зажмурился. Я машинально положил руку на рукоять Йору, прикидывая, успею ли я разрубить Замок Пирожного пополам и сбежать с Пероной до того, как у Мамочки начнется приступ ярости из-за отравления. Линлин замерла. Кубок выпал из ее огромных рук и со звоном покатился по полу. Ее глаза вылезли из орбит. Лицо пошло буграми. Она схватилась за горло обеими руками, издав звук заводимого трактора: "ГР-Р-Р-Р-Р... ХРЯК!" — МАМА! — в панике заорал Перосперо. Но тут произошло то, чего не предвидел даже Катакури. Большая Мамочка вдруг выпрямилась. Мощная, видимая глазу волна Королевской Воли шарахнула во все стороны, сдувая со столов пирожные и вырубая слабую прислугу. А затем... Ее необъятное тело начало стремительно. сдуваться. С громким свистящим звуком жировые складки таяли, мышцы подтягивались, а кожа приобретала упругость. Ее седые, жесткие волосы внезапно налились цветом, превратившись в роскошную, пышную розовую гриву, затмевающую даже шевелюру Штрейзена. Морщины стерлись, как ластиком. Спустя десять секунд перед ошарашенной публикой стояла не старая, жирная, безумная карга, а высоченная, невероятно фигуристая и пугающе красивая женщина лет тридцати. Точная копия Шарлотты Линлин времен ее молодости в команде Рокса. Ее платье в горошек теперь висело на ней, как парашют. Линлин посмотрела на свои стройные, мускулистые руки. Ощупала гладкое лицо. Провела рукой по роскошным волосам. А затем она повернулась ко мне. В ее глазах больше не было безумия. Там горел чистый, первобытный, женский восторг. — Михоук... — сказала она голосом, от которого у половины ее сыновей отвисли челюсти. — Ты... вернул мне мою молодость! Она одним прыжком преодолела разделяющее нас расстояние, схватила меня поперек туловища и прижала, едва не сломав мне ребра. — Я ВЫХОЖУ ЗА ТЕБЯ ЗАМУЖ! — проревела обновленная Йонко на весь Тотлэнд. — ПРЯМО СЕЙЧАС! Я, задыхаясь в ее объятиях и чувствуя, как хрустят мои позвонки, скосил глаза на Катакури. Старший сын Линлин сидел, закрыв лицо руками, и тихо бился головой о стол. Значит, что мы имеем в сухом остатке? Я хотел сломать им психику? Я её аннигилировал и расщепил на атомы как Тано. Я устроил им такой когнитивный диссонанс, от которого они будут лечиться у психотерапевтов до конца своих пиратских дней. Оставалось только понять, как, во имя всех морских дьяволов, это произошло. Мой мозг лихорадочно искал логическое объяснение. Видимо, когда я с остервенением давил эти соленые огурцы и вливал машинное масло, я на чистых эмоциях вложил в этот процесс свою Волю Вооружения или Королевскую Волю, или просто концентрированную ненависть к кулинарии. И эта гремучая смесь каким-то образом сработала как эликсир клеточной регенерации. Но сейчас академические изыскания в области алхимии волновали меня меньше всего. — Свадьба! — ревела Линлин, прижимая меня к себе так, что у меня перед глазами заплясали радужные круги. — Немедленно! Штрейзен, готовь торт! Катакури, неси кольца! Перосперо, зови священника! Я назову в твою честь целый остров, мой сладкий, брутальный фламинго! Она потерлась щекой о мою щетину, и я понял: это конец. Если я не выберусь прямо сейчас, остаток вечности я проведу в качестве племенного жеребца при помолодевшей Йонко, питаясь исключительно зефиром и слушая поющие ромашки. Инстинкт самосохранения, дремавший во мне со времен дуэлей с Шанксом, взвыл сиреной. — Знаешь, Линлин — прохрипел я, с трудом высвобождая правую руку. — Я бы с радостью, но у меня, утюг не выключен на Курайгане. Я не стал доставать Йору. В таком тесном контакте это было чревато. Вместо этого я сконцентрировал Волю Вооружения в пальцах, нашел у нее на боку особо чувствительную точку и с силой нажал. Линлин ойкнула, ее хватка на долю секунды ослабла. Этого мне хватило. Я выскользнул из ее объятий, как кусок мыла в бане. Оттолкнувшись ногами от стола, разбив пару хрустальных сервизов, я взмыл в воздух, сделал сальто и приземлился прямо на свой "пляжный зонт", подхватив его на лету. — Перона! — рявкнул я на весь Тотлэнд. — Валим! Девчонка, которая всё это время сидела под столом в позе эмбриона, выскочила оттуда с такой скоростью, словно ей в задницу воткнули раскаленную кочергу. Она вцепилась мне в шею мертвой хваткой, едва не задушив. — Держи меня! Я не хочу быть падчерицей Катакури! — визжала она, заливаясь слезами. — Куда?! — взревела Линлин, протягивая ко мне свои длинные, стройные руки. Ее глаза сверкнули обидой отвергнутой невесты. — Вернись, мой сладкий персик! — Прости, дорогая, я убежденный холостяк! — крикнул я, разворачиваясь к выходу. И я дал деру, включая такую скорость, что Рейли, вообще лучший мастер побегов от Дозора, обзавидовался бы. Мои ноги превратились в размытое пятно. Я использовал Сору на максималках, пробивая звуковой барьер. Ветер свистел в ушах, срывая с меня радужные очки. Моя гавайская рубашка хлопала на ветру, как парус во время урагана. — Держите его! — орал Перосперо, размахивая леденцовой тростью, но его голос уже таял где-то далеко позади. Я промчался по красной ковровой дорожке, снес плечом дубовые двери террасы, пронесся по коридорам Замка Пирожного, оставляя за собой шлейф из разрушенных марципанных статуй и сбитых с ног Шахматных Солдат. Я даже не смотрел, куда бегу — просто двигался по прямой, пробивая стены насквозь своим телом, покрытым Волей. Катакури, единственный, кто мог бы меня остановить, даже не попытался. Краем глаза я успел заметить, как он, увидев мое бегство, просто отвернулся, натянул шарф до самых глаз и сделал вид, что очень увлечен изучением узора на скатерти. Он был мне благодарен. Я избавил его от необходимости называть меня "папой". Вот по этому он лучший мужик в этой семейке. Вырвавшись из замка, я сиганул прямо с балкона вниз, к причалу. — Отвязывай лодку! — орал я Пероне, пока мы летели в свободном падении. Она, всхлипывая, выпустила Негативного Духа, который прошел сквозь швартовый канат, заставив его рассыпаться в депрессивную пыль. Я приземлился точно на свое кресло, лодка качнулась, едва не зачерпнув клубничного сиропа. Не тратя времени на зажигание свечей, я выхватил Йору. Один взмах — и гигантская волна разрезала сладкое море пополам, создавая идеальный, гладкий канал прямо до горизонта. Я вонзил меч в воду, как весло, и, используя силу отдачи, швырнул нашу лодку-гроб вперед с такой скоростью, что она заскользила по поверхности, как торпеда. Позади, над Пирожным Островом, раздавался яростный, полный страсти и гнева рев помолодевшей Большой Мамочки, требующей вернуть ей ее жениха. Лодка летела над волнами со скоростью, для измерения которой морским навигаторам пришлось бы вводить двузначные числа Махов. Она изначально не предназначенная для аэродинамических рекордов, буквально перестала касаться воды. Мы глиссировали по воздуху, опираясь исключительно на мою волю сконцентрированную в лезвии Йору, которым я отталкивался от плотной атмосферы Тотлэнда, как веслом. Клубничное море подо мной превратилось в сплошную, размытую розовую полосу. Зеленые свечи на мачте давно задуло встречным потоком, а крест на спинке моего кресла жалобно скрипел, грозясь оторваться от перегрузок. В это же время, руки Пероны обвились вокруг моей шеи мертвой петлей, ноги сжались на моей талии, а лицо было втиснуто мне между лопаток. Если бы у призраков была физическая масса, она бы уже продавила мне грудную клетку. — МЫ УМРЕМ! МЫ УМРЕМ В ВИДЕ СВАДЕБНОГО ТОРТА! — верещала она на ультразвуке, перекрывая рев рассекаемого воздуха. — Не паникуй! — проорал я в ответ, щурясь от бьющего в глаза ветра, мои радужные очки остались лежать где-то между эклерами и помолодевшей Йонко. — У меня всё под контролем! Я всё ещё Величайший Мечник, а не корм для... Воздух позади нас буквально взорвался. Это был звук преодоления звукового барьера объектом, обладающим массой, грацией и целеустремленностью разъяренной валькирии. Я рискнул скосить глаза через плечо. Она поперлась за нами. Линлин, в своей новой, тридцатилетней форме, не стала утруждать себя кораблями. Она летела прямо по воздуху. Под ее ногами, обутыми в туфли на шпильке, полыхало Грозовое Облако Зевс, разогнанное до состояния плазменного двигателя. Но на ее же потрясающе лице горел не просто гнев, там сияла абсолютная, первобытная, маниакальная жажда размножения. — МИХО-О-О-О-ОУК! — ее усиленный Королевской Волей голос ударил мне по ушам, едва не выбив барабанные перепонки. — КУДА ЖЕ ТЫ УБЕГАЕШЬ ДО БРАЧНОЙ НОЧИ, МОЙ СЛАДКИЙ ФЛАМИНГО?! Я УЖЕ ПРИДУМАЛА ИМЕНА НАШИМ ПЕРВЫМ ПЯТИДЕСЯТИ ДЕТЯМ! — Она нас догоняет! — взвизгнула Перона, рискнув открыть один глаз, и тут же зажмурилась обратно, потому что Линлин послала нам воздушный поцелуй, от которого море внизу вскипело. — Сделай что-нибудь! Мой мозг работал на пределе возможностей. Куда плыть? Домой на Курайгану нельзя. В Маринфорд? Дозорные скорее сами сдадутся ей в плен, чем встанут между помолодевшей Йонко и ее либидо. Нужен был кто-то, кто сможет ее отвлечь. Кто-то такой же непробиваемый, пьющий и отбитый на всю голову. Идея вспыхнула в моей голове ярче, чем солнце над Эниес Лобби. — Держись, Перона! — крикнул я, резко изменил угол наклона меча,.и закладывая крутой вираж. Лодка заскрипела, но выдержала. — Куда мы теперь?! — простонала Принцесса Призраков, которую от перегрузки вжало в палубу. Я хищно оскалился. — Летим в Вано! — прокричал я, глядя на стремительно приближающийся грозовой фронт, отделяющий территории Большой Мамочки от владений Кайдо. — Наш отпуск продолжается! Посмотрим, как Царь Зверей и его армия боевых мопсов справятся с ней! — МИХО-О-О-ОУК! Я ИСПОЛЬЗУЮ ТВОЙ ЗОНТИК НЕ ПО НАЗНАЧЕНИЮ! — донеслось сзади полное страсти обещание. Я лишь прибавил ходу. *** Шанкс Где-то в нейтральных водах Нового Мира безмятежно дрейфовал «Рэд Форс» — флагман Пиратов Красноволосого. На палубе царила привычная, расслабленная атмосфера перманентного похмелья. Бенн Бекман меланхолично курил, прислонившись к мачте. Лаки Ру жевал гигантский окорок, а Ясопп чистил винтовку. Сам Йонко сидел на бочке с ромом, подперев щеку единственной рукой, и пребывал в глубочайшей, экзистенциальной печали. Перед ним лежал свежий номер газеты с той самой скандальной статьей про «старых извращенцев» и попойку на Курайгане. Шанкс тяжело вздохнул, смахнув невидимую слезу. Он искал Михоука уже несколько недель. Но Соколиный Глаз как сквозь землю провалился. Ни на звонки Дэн-Дэн Муши не отвечал, ни на Курайгане не появлялся. — Эх... — протянул Шанкс, шмыгнув носом. — Потеряли мы Михоука. Пал смертью храбрых мой лучший собутыльник. Взяли его в заложники эти отбитые пенсионеры. Сначала Кайдо ему печень посадил, а теперь, небось, Линлин его в подвале держит, заставляя ей сказки на ночь читать. Какая нелепая, бесславная смерть для Величайшего Мечника... Бекман выдохнул облачко дыма и хотел было сказать капитану, что Михоук скорее сам кого угодно в заложники возьмет, но не успел. Воздух над океаном внезапно сжался. Раздался оглушительный, хлесткий звук — БАМ! БАМ! БАМ! — словно какой-то великан решил поиграть в блинчики, используя вместо камушка целый остров. Для обычного дозорного или рядового пирата то, что пронеслось мимо «Рэд Форса», показалось бы просто размытым, свистящим пятном, от которого заложило уши. Но на борту корабля Шанкса собралась элита Воли Наблюдения. Для них время словно замедлилось, позволяя разглядеть каждую абсурдную деталь этой процессии. Первой, едва касаясь гребней волн, пронеслась лодка-гроб. Она прыгала по воде, как тот самый блинчик, оставляя за собой пенный след шириной с линкор. На носу лодки, вцепившись в спинку кресла с такой силой, что хрустело дерево, сидел Дракуль Михоук. Он греб своим легендарным Черным Клинком Йору, как веслом, вливая в каждый гребок столько Воли, что вода вокруг закипала. За его шею мертвой хваткой держалась визжащая розовая девчонка, чьи глаза от страха стали размером с блюдца. — Э-э-э... — Шанкс подавился ромом, вытаращив глаза. Не успел он моргнуть, как раздался второй звуковой удар. Вслед за лодкой, отставая буквально на пару сотен метров, по воздуху летела женщина. Высокая, невероятно фигуристая, с ногами от ушей и грудью, грозящей порвать натянутое до предела платье в горошек. Ее роскошные розовые волосы развевались, как пламя. Она летела на грозовом облаке, глаза ее горели маниакальным огнем, а изо рта вырывался крик, усиленный Королевской Волей до такой степени, что мачта «Рэд Форса» жалобно заскрипела: — ВЕРНИСЬ В СЕМЬЮ, МОЙ СЛАДКИЙ ФЛАМИНГО! Я УЖЕ ВЫБРАЛА ОБОИ ДЛЯ ДЕТСКОЙ! Лаки Ру поперхнулся окороком. Глаз Бекмана нервно задергался. Это была Шарлотта Линлин, но выглядела она так, словно сбросила лет сорок и записалась на курсы экстремального пикапа. И, словно этого мультяшного безумия было мало, спустя еще секунду мимо корабля пронесся третий участник забега. Это была гигантская чайка — элитный почтальон Моргана. Птица летела на пределе своих птичьих сил, высунув язык от натуги. На шее у нее болтался профессиональный фотоаппарат с телеобъективом, а в крыльях она сжимала блокнот, умудряясь на лету строчить заметки. Чайка явно понимала, что если она упустит этот кадр, Морганс пустит ее на суп, поэтому пернатая журналистка вливала в свои крылья какую-то суицидальную Волю Птицы, стараясь не отставать от помолодевшей Йонко и паникующего Мечника. ВЖУХ! ВЖУХ! ВЖУХ! Троица скрылась за горизонтом в направлении страны Вано так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь расходящиеся по морю гигантские волны и запах моря, смешанный с ароматом клубничного сиропа. На палубе «Рэд Форса» повисла мертвая тишина. Шанкс сидел с открытым ртом. Ром из опрокинутой кружки медленно капал ему на штаны. Ясопп медленно, очень медленно опустил винтовку, протер глаза кулаком, потом достал из кармана фляжку с водой и вылил ее себе на голову. Бекман молча достал из пачки новую сигарету, прикурил ее от тлеющего конца старой и глубоко затянулся. — Капитан... — хрипло нарушил тишину Лаки Ру, выплевывая кусок непережеванного мяса. — Мне... ведь это сейчас померещилось, да? Я просто переел свинины, и у меня начались галлюцинации? Шанкс медленно повернул голову к своей команде. Его лицо было бледнее паруса. — Я попрошу вас... скажите мне, что это была не Линлин... — прошептал Красноволосый. — И скажите мне, ради всего святого, что Соколиный Глаз не убегал от нее, отбиваясь мечом как веслом! Бекман выпустил длинную струю дыма. — Это был он, Шанкс. И это была она, — констатировал старпом с железобетонным спокойствием человека, чья психика только что дала трещину. — И судя по крикам, наш угрюмый друг-мечник скоро станет многодетным отцом. Шанкс посмотрел на горизонт, где скрылась эта безумная процессия. Потом посмотрел на свою гавайскую рубашку с фламинго. Внезапно он схватился за живот и рухнул на палубу. — ПХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! — истеричный, дикий хохот Йонко разорвал тишину. Шанкс катался по доскам, колотя кулаком по палубе. Из его глаз брызнули слезы. — ОЙ, НЕ МОГУ! ОН ОТ НЕЕ УБЕГАЕТ! ОНА ХОЧЕТ ОТ НЕГО ДЕТЕЙ! А-ХА-ХА-ХА! СНИМАЙТЕСЬ С ЯКОРЯ, ПАРНИ! Шанкс вскочил на ноги, утирая слезы, его глаза горели предвкушением самого эпичного шоу в истории пиратства. — КУРС НА ВАНО! — заорал он на всю команду. — Я ДОЛЖЕН УВИДЕТЬ, КАК КАЙДО ОТРЕАГИРУЕТ НА ТО, ЧТО ЕГО СОБУТЫЛЬНИК ПРИВЕЛ К НЕМУ ДОМОЙ РАЗЪЯРЕННУЮ, ПОМОЛОДЕВШУЮ И ДИКО ВОЗБУЖДЕННУЮ БОЛЬШУЮ МАМОЧКУ! ЭТО БУДЕТ ЛУЧШЕ ЛЮБОЙ ВОЙНЫ!