Жизнь только начинается

      Впервые в жизни Итану было некуда торопиться; в кои-то веки у него не было жёсткого расписания, которому подчинялась бы вся его жизнь. Это новое чувство ставило его в тупик, и он пока не очень понимал, что делать со свободным временем.       — Делай, что хочешь, — сказал Найджел, когда он поделился с ним своим затруднением.       Итан понятия не имел, чего он хочет, и Найджел ответил, что сейчас самое время это выяснить.       И Итан выяснял. Оказывается, хотелось ему довольно много. Хотелось оставаться в одиночестве и читать — и он читал, устроившись в эркере найджеловой нью-йоркской квартиры, ведь книг у Найджела было такое множество, что хватило бы на долгие годы вперёд.       Хотелось разговаривать с Найджелом обо всех тех вещах, о которых они не могли поговорить в прошедшие восемнадцать лет — и они говорили взахлёб; разговаривали перед сном, до и после секса; говорили по ночам, если Итана мучила бессонница; созванивались или переписывались, когда разлучались.       Хотелось заниматься спортом — цены на абонементы в спортзал сначала привели его в уныние, и он грешным делом подумал, что в тюрьме ты хотя бы бесплатно ходишь в тренажёрку, но потом понял, что ему достаточно пары кроссовок, тротуара и турников, чтобы упражняться в своё удовольствие.       Хотелось гулять с Найджелом по Нью-Йорку — и они гуляли, заходили в кофейные и книжные магазинчики, музеи и выставочные залы, парки и скверы. Найджел, игнорировавший спорт и производивший впечатление человека, который вызовет такси, если ему понадобится пройти километр, оказался на удивление выносливым ходоком. Итан, непривычный к долгим прогулкам, во время первой вылазки пытался соответствовать, но в итоге понял, что не может ни шагу больше пройти. Он сел на первую попавшуюся лавочку, а ничуть не уставший Найджел принёс им обоим кофе и сел рядом. Они сидели молча и пили кофе; у Итана гудели ноги, а голова пухла от полученных впечатлений.       Под ноги ему плавно опустился разлапистый кленовый лист, и Найджел поднял его и вручил Итану:       — Засуши в какой-нибудь книге на память, — сказал он, и Итан почувствовал прилив такой острой нежности, что еле удержался от какого-нибудь глупого жеста и только растерянно улыбнулся в ответ. И конечно же, позже засушил лист, бережно положив его между открытками.       Хотелось ему и определиться с работой. Найджел предложил ему открыть собственную парикмахерскую, взяв кредит в организации, которая помогала бывшим заключённым начать своё дело, и Итан, вначале посчитавший идею абсурдной, всё чаще о ней задумывался. Как там Кузнечик говорил? «Всегда думал, что я херня бессмысленная на палочке, а я бизнесмен»? Вот и Итану перестало казаться таким уж немыслимым, что он может открыть своё дело.       Хотелось больше узнать о гомосексуальности, и он читал книги, смотрел фильмы, слушал рассказы Найджела. Найджел, по его собственному признанию, не особенно любил гей-клубы и считал, что это развлечение годится только для тех, кому ещё нет тридцати, но всё-таки они сходили в гей-клуб, и Итан только и успевал вертеть головой по сторонам. Множество народу, стеклянные двери, веселье, смех и танцы — никакой секретности, никакого стыда, совсем не похоже на то, что он себе представлял. Ошалев от музыки, света и толпы, он сидел за стойкой, пытаясь поверить, что всё это реальность, а не сон. В какой-то момент, чуткий к тому, что происходит вокруг, он понял, что на него слишком часто косятся, и почувствовал себя чужим.       — Они меня боятся? — спросил он у Найджела, неосознанно проводя черту между «ними» — другими, нормальными геями — и собой. Найджел поглядел на него с жалостью.       — Они тебя хотят, дурашка. Ты новенький, и ты выглядишь опасным, а это всегда интересно. Так что выбирай любого.       Итан сначала не поверил, но потом заметил, что стоит ему поймать чей-нибудь взгляд, как ему улыбаются в ответ. Смутившись, он взял Найджела за руку и сказал, что он уже кое-кого выбрал. Тогда Найджел повёл его танцевать — танцевать Итан не умел, и они просто стояли на танцполе, обнявшись и слегка покачиваясь в такт музыке.       И конечно, конечно же ему хотелось получше узнать Найджела.       Тот предполагал, что Итан может в нём разочароваться, прожив с ним неделю; Итан прожил с ним уже два месяца и пока только очаровывался каждым новым штрихом. Найджел ничем не походил на тех мужчин, бок о бок с которыми Итан прожил восемнадцать лет. Он часто улыбался, был вежливым и предупредительным, подшучивал чаще всего не над другими, а над собой. Он заботился о своей внешности — и, кажется, был о ней невысокого мнения, что Итана невероятно удивляло: он сам считал, что не встречал ещё человека красивее. Ему нравилось смотреть, как Найджел куда-то собирается — завязывает галстук, застёгивает рукава рубашки, поправляет пиджак, а потом заглядывает в зеркало и смешно морщит длинный нос: манера, которая вызывала у Итана приступы умиления и желание признаться в любви. Но когда долго молчишь, потом трудно начать говорить, особенно на языке любви, поэтому он молчал и только смотрел, впитывал его манеру говорить, его жесты, его улыбки.       Найджел поздно ложился и не вставал раньше одиннадцати; проснувшись, был заторможенным и молчаливым, долго пил кофе, принимал ванну, и только после этого оживал и становился похож сам на себя.       Найджел много работал, и работа у него была самая разная: то он редактировал переводы с итальянского, обложившись словарями; то писал рецензию на книгу, раздражённо фыркая и отпуская нелестные комментарии; то ездил брать у кого-то интервью. Найджел обожал Нью-Йорк и знал в нём каждый уголок; Найджел бойко болтал по-итальянски и с горящими глазами рассказывал о поездках в Венецию, а Итан слушал его и влюблялся всё сильнее с каждым новым словом…       Конечно, ему хотелось секса. Не только секса — любого контакта с Найджелом. Первые дни он не мог поверить, что — можно.       Можно дотрагиваться до его руки, обводить кончиками пальцев выступающую косточку на запястье, переплетать его пальцы со своими. Найджел как-то взял его руку, перевернул ладонью вверх и поцеловал шрамы на ладони, и у Итана от любви чуть не лопнуло сердце.       Можно его раздевать и целовать обнажающуюся кожу, тёплую, нежную, приятно пахнущую. Найджел в такие моменты тихо вздыхал и улыбался особенной, мягкой и томной улыбкой, от которой у Итана вся кровь приливала к члену, а руки начинали мелко подрагивать от возбуждения.       Можно гладить его и целовать. Можно запоминать, как он реагирует на прикосновения и что ему нравится. Можно впервые в жизни учиться доставлять удовольствие другому человеку — и Итан находил все эти возможности невероятно захватывающими и волнующими.       Самому ему трудно было передать контроль другому человеку, но Найджел был таким ласковым и мягким, что с каждым разом становилось всё проще расслабиться. Они много говорили в постели: Итан никогда не думал, что во время секса люди ещё и разговаривают; ему всегда представлялось, что акт любви происходит молча, лишь иногда прерываясь страстными стонами. Но оказалось, что куда спокойнее себя чувствуешь, если в процессе можно поговорить.       — Ты нервничаешь? — спросил у него Найджел в один из первых дней. Они сидели на краю постели, полураздетые, возбуждённые, и Найджел перехватил инициативу, а Итан напрягся и застыл. Вопрос застал его врасплох, и происходи дело при свете дня, он бы, пожалуй, не смог бы ответить откровенно, но в интимной доверительной темноте всё получилось само собой, и он ответил «да».       — А почему?       Думать над ответом было сложно, потому что Найджел целовал его в шею и поглаживал по бедру с внутренней стороны, подбираясь к паху, но Итан всё-таки сказал:       — Наверное, потому что ты… ну… потому что ты со мной что-то делаешь. А не я с тобой.       Найджел поднял голову, и в полумраке Итан увидел, что он улыбается и облизывает губы.       — Я могу прекратить, — сказал он и убрал руку. Без неё сразу стало холодно и одиноко, поэтому Итан перехватил его кисть и вернул туда, где ей было самое место.       — Не надо. Не прекращай.       Найджел поцеловал его долгим сладким поцелуем, одновременно сжимая и поглаживая член через мягкие спортивные штаны, так что когда поцелуй прервался, Итан уже почти и не нервничал.       — Я остановлюсь… — заговорил Найджел, прерываясь, чтобы поцеловать Итана в уголок рта, — если ты попросишь. Я в ту же минуту… — новый перерыв, чтобы провести губами по шраму на щеке, — остановлюсь. Не сделаю ничего… — от поцелуя в местечко под челюстью по всему телу Итана пробежали приятные мурашки, — чего бы ты не хотел.       Наверное, абсурдно со стороны выглядело — рафинированный нью-йоркский гей убеждал бывшего зэка, что тому нечего бояться, и всё-таки эти слова лились, словно тёплый бальзам, успокаивая тревожность Итана; он расслабился и полностью погрузился в ощущение близости и безопасности.       Постепенно он понял: говорить можно что угодно — Найджел не посмеётся, не обернёт откровенность против него. Удивительное новое чувство для Итана, который привык молчать обо всём, и больше всего — о том, что его волновало. С Найджелом было безопасно, и Итан понемногу учился доверять ему, одновременно чувствуя, как ослабевает непомерная тяжесть, которая всё это время давила на него — а он и не замечал, привыкнув к постоянному гнёту.       Ему наконец-то хотелось — и нравилось — жить, и он с радостным удивлением открывал для себя всё новые и новые грани этой новой, осмысленной жизни, проводником в которую служил Найджел. И пусть иногда Итану снились кошмары, в которых он снова и снова оказывался заперт в тюрьме, среди жестокости, грязи и насилия, кошмары заканчивались — а жизнь продолжалась.