Кому он нужен-то?

Глава 16 *** Люблю слушать последние слова политических. У меня целая подборка таких видео. Они всегда так занятно выступают. Воодушевляются, стыдят прокурора, указывают на вопиющие ошибки следствия и бесконечно, отчаянно настаивают на своей невиновности. Будто не понимают, что судье проблемы их вины или невиновности до лампочки. А потом их уводят. Адвокат возмущается. Не понимает, почему ему надели наручники до оглашения приговора, да ещё в этом стеклянном аквариуме для подсудимых. Пытается выяснить, кто мог отдать такой приказ. *** Моя маленькая фантазия. Мне всегда хотелось видеть его в наручниках. Только я и он. Я бы заткнул этот рот, который вечно городит какую-то бессмыслицу, и наглядно показал бы, кто его хозяин. В последнее время такие мысли всё чаще и всё назойливее приходили мне в голову. Чем больше я пасовал перед ним во время разговоров, чем больше ставило меня в тупик его поведение, тем красочнее становились эти фантазии. В своих мечтах я имел его в своей спальне. В замызганной камере. На трибуне митинга оппозиции. В поле среди ромашек. Я догадывался, что это одержимость, что это не вполне нормально. Хорошо, что понятие нормы определяю именно я. *** Отчего-то мне казалось, что послушав, я смогу хоть немного понять его. Думал, он обратится ко мне. Куда там. Дворец он упомянул, разумеется. Вдруг кто-то забыл. А потом - сплошная демагогия. Что люди бедны, а должны быть богаты, что кругом ложь, а суды несправедливы. Я уже ожидал открытий, что Волга впадает в Каспийское море, а лошадь кушает овёс. Затем пустился в странные рассуждения о религии, даже неловко было слушать. Удивительно - человек в последний раз выступает, а говорит о таких пустяках. Но если быть откровенным (а формат дневника это предполагает), на меня его слова при всей их банальности произвели неожиданный гипнотический эффект. Я и сейчас помню их наизусть. Неудивительно, если учесть, сколько раз это переслушивал. И в тот день, и десятки раз потом. Когда было уже, в общем-то, поздно. У меня никогда так не выходило, бросать яркие красивые фразы, образные метафоры. Зато я умею договариваться в тихих кабинетах. Сами видите, какое умение важнее в жизни. *** Я пришел к нему с самого утра. Заметил, что никто в моём окружении или в СИЗО уже не задаёт вопросов. Видимо, это становится рутиной. Он стоит у окна и только слегка поворачивает голову. - А я уже начал думать: что-то давно тебя не было, - он снова смотрит на улицу. - Понадеялся, что ты отправился на какой-нибудь тайный съезд чокнутых узурпаторов. Его голос звучит устало. Молчу. Я не могу понять одну вещь. Почему он никогда не говорит со мной всерьёз. Уже в четвёртый раз я здесь, и до сих пор не услышал ничего ценного или хотя бы адекватного. По большому счёту, он либо дерзил, либо иронизировал, либо болтал на совершенно нелепые темы вроде политических свобод. Он будто не воспринимал меня как живого собеседника. - Не ожидал, что ты представляешь меня в роли Волан-де-Морта, - гляжу на него с усмешкой. - Что, в бункере была трансляция? Смотрели всей кальянной? - Знаешь, нашим твоя речь не понравилась. - Какая неожиданность. - Медведев считает, что это крайне слабое выступление и как оратор ты давно себя исчерпал. - Куда уж мне до Димона. - А Песков думает, что все эти разговоры о правде, высшей справедливости и прекрасном будущем звучат смешно, особенно если учесть, что лично твоё прекрасное будущее хорошо известно - два метра сосновых досок. - Классные у тебя друзья. Молчим. Я смотрю на него, он по-прежнему не оборачивается. - А моё мнение тебе интересно? - Нет, не особенно, - он слегка качает головой. - Зачем ты стараешься, придумываешь эти речи, какой смысл? Это никогда не покажут по телевизору. Ничего не изменится, решение по твоему вопросу было принято ещё до заседания. - Я догадываюсь, что это решение было принято ещё летом, - он переводит глаза на меня, усмехается, и я чувствую, что во мне будто что-то обрывается. Я говорю совсем не то, что собирался. - Хотя должен признать, прозвучало довольно убедительно. Таким тебя и запомнят. Ты ведь этого хотел? - Вообще-то, я планировал когда-нибудь выйти, - он прищуриваются. - Например, прямо сейчас. - Каким же образом? - Элементарно. Выпусти меня. - Что? - я думаю, что ослышался. - Хочешь, я скажу «пожалуйста»? - С ума сошёл? - Если только немного. Ровно настолько, чтобы испытать это средство, - смотрит на меня, и сейчас он точно серьёзен. Что-то есть странное в его взгляде, отчего мне трудно дышать. За окном растёт одно дерево, оно сейчас без листьев, и голые ветви отбрасывают причудливый узор на его лицо. - Ни для кого не секрет, что со мной случится в колонии. Но я же не слепой и вижу одну маленькую проблему: ты совсем не желаешь этого делать. Тебе давно следовало отдать соответствующее приказание, но по каким-то своим причинам ты всё тянешь и тянешь. Так блин, не делай того, чего тебе не хочется! Я знаю, что ты никогда этим не пользовался, но ты должен был слышать про такую удивительную штуку - президентскую амнистию. О ней написано в той красивой красной книжечке, на которую ты клал руку во время инаугурации и которую ни разу не открывал. Подумай только - какой это красивый жест. Точно произведёт фурор. Возможно, тебя начнут слушать приличные зарубежные лидеры, а не только каннибал Лукашенко. Заманчиво звучит, а? Смотрю на него в замешательстве. Не представлял, что он когда-либо будет меня о таком просить. Очевидно, это жест отчаяния. Хотя вполне вероятно, он просто издевается и это идиотская шутка. С него вполне станется. - Пока тебя не было, я всё ломал себе голову, - он внезапно улыбается. Меня всегда сводила с ума эта его медленная улыбка. - Ты же не просто так сюда зачастил. Но я абсолютно не представляю, что такому, как ты, может быть нужно. Могу пообещать, что когда приду к власти - видишь, я достаточно безумен, чтобы всё ещё верить в это - что я не трону тебя и твою многочисленную семью, даже твой чёртов уродливый дворец. Всё равно это архитектурное чудовище никому не сдалось. Вижу на лице скепсис. Окей. Так что мне сделать? Встать на колени и отсосать тебе, может? - спрашивает, и видно, что ему самому смешно. - Нет, не думаю, что ты настолько больной ублюдок. Поэтому я просто прошу тебя. Весь мир в курсе, что я сижу здесь ни за что. Соверши раз в жизни хороший поступок просто так. Я буду вечно тебе благодарен. Сотни тысяч, миллионы людей будут тебе благодарны. Мгновенно твой политический капитал взлетает круче биткоина. Твоё решение будет совершенно законно. Что скажешь? Сделай то, чего ты, ты сам, на самом деле хочешь. Ты же свободный человек, ё-моё! На несколько секунд я цепенею. Не получается сразу отогнать эту бредовую, дикую мысль. Я могу всё: развязывать войны, менять законы, выносить приговоры. Почему бы мне не отпустить одного человека? Плевать, что он всегда был моим врагом. Плевать, что я его совершенно не понимаю и видимо, никогда не пойму. Что, если просто позволить ему жить? Представляю себе его на свободе и чувствую, что просто был бы рад за него. Рад, как никогда ни за одного другого человека, чёрт побери. Я ведь действительно могу прямо сейчас так сделать, причём полностью легально. И он прав, я на самом деле этого хочу. Он смотрит на меня в упор и будто считывает всё это на моём лице. Откашливаюсь. - Я зашёл попрощаться. Завтра тебя переводят по этапу из Москвы, - сообщаю ровным голосом. - Эх, Вова. А ведь твоя тюрьма ещё хуже моей, - он закусывает губу и пристально смотрит мне в глаза. Сколько там всего. Понимание, страх, презрение, и какое-то бесшабашное веселье. Я отвожу взгляд, разворачиваюсь и почти на ощупь иду к двери. Всё затянуто какой-то мутной пеленой. Это не могут быть слёзы. Я не помню, когда вообще в последний раз плакал. - Заприте там покрепче, я ведь склонен к побегу, - говорит он мне вслед. А потом дверь с лязгом закрывается. *** КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ ***