Как закалялась сталь

В Москве холодно. Зима в кои-то веки самая настоящая, снег хлопьями валит, мороз такой, что последние мозги подмерзают при каждом вдохе. Несчастные армейцы у выхода из аэропорта столпились, ждут клубный автобус, который почему-то опаздывает, ругаются шутливо, просят Михалыча — может, ну его нахуй, матчи эти, давайте лучше обратно в Испанию рванём? Слава не хочет в Испанию, он домой хочет. У них старая квартира с подранными кошкой обоями — кошка померла от старости полгода назад, а обои они до сих пор не поменяли, — дует из рассохшихся окон, зато от старого чугунного радиатора шпарит так, что тепловой удар словить можно. Там мама, которая наверняка налепила пельменей к его приезду, хотя прекрасно знает, что у него свой режим питания, и пельмени он не ест. Там его продавленный диван и куча подушек, тёплое одеяло и колючий шерстяной плед — Слава планирует заползти туда и не вылезать примерно... никогда. Он просто устал за эти сборы. Не от тренировок даже, хотя тренировки были пиздец жёсткими, а от всего. В целом. — Замёрз? — спрашивает Игорь. Слава головой дёргает слишком резко, нервно. Ловит выпавший наушник, подсознательно радуясь тому, что скорость реакции ему наработали охренительную. Сергей Иваныч наработал, чего уж. Не только на тренировках ему мячи кидал, но и всякие вещи вне поля. Слава поначалу не понимал, зачем это надо, и жутко пересрал, когда ему в столовке яблоко прилетело прям в голову. А следом за яблоком прилетел саркастический комментарий: «Что, Ярослав, домой захотел? Так я тебя отправлю домой. В ящике из-под этих вот яблок и отправлю, если ещё хоть одно пропустишь». Слава потом две недели нормально есть не мог, нервничал, дёргался и оглядывался по сторонам. В него летели яблоки, бананы, гелевые ручки, ключи от номера Иваныча, теннисные мячики, сигареты с зажигалками и книжки. Слава в итоге научился эти предметы не глядя ловить, не напрягаясь совершенно. И так и не сказал Сергею Иванычу за это спасибо. Ч-чёрт, ну вот, опять... — Слава. Слава смотрит на подкравшегося со спины Игоря и мотает головой — не замёрз, мол. Подумаешь, минус одиннадцать, которые ощущаются, как минус двадцать три, а на нём куртка лёгкая, и шапку он где-то потерял, и руки в карманах куртки заебулдели. — Хорош хорохориться. Пойдём. Он даже не успевает спросить, куда они — Игорь безапелляционно тянет его за рукав куртки, тащит через толпу насквозь прямо к Виктору Михалычу. — Мы на базу не едем, — предупреждает. — Довезу ребёнка до дома, нам всё равно в одну сторону. Михалыч хмурится. Ему такое не нравится, он любит, когда всё по регламенту — вышли всем кагалом из самолёта, сели в автобус, доехали до базы, а дальше ебитесь как хотите. Слава так на экскурсии по всяким музеям ездил в пятом классе — их ставили в пары, заставляли крепко за руки держаться, чтобы никто не потерялся, и постоянно пересчитывали. «Поголовье баранов», — мысленно добавляет он про себя. И невесело ухмыляется. — Ну, езжайте, — вздыхает Михалыч. Он может построить кого угодно, но с упрямым Акинфеевым спорить бесполезно. Игорь берёт такси. Не заказывает какой-нибудь Убер через приложение, а заталкивает Славу на заднее сидение первого встретившегося на их пути частника с шашечками. Кажется, его совершенно не волнует, что он заплатит втридорога, ведь он деловито садится рядом, называет Славин адрес — и как только запомнил?.. — и просит водителя включить отопление посильнее. — Никогда не понимал, зачем обязательно на базу ехать, — говорит он, с неодобрением глядя, как Слава трёт друг о дружку покрасневшие от холода руки. — Угу. — Раньше ещё автобусы были ужасные... вам, молодым, повезло, вы уже на таких не ездили. Представляешь, приезжает икарус, красно-белый такой, из трубы выхлопной чёрный дым валит, воняет непередаваемо. Выглядит так, будто прямо сейчас развалится. Страшно, а всё равно садишься. А что делать? Откажешься — Газик заставит до базы пилить пешком. Едешь, трясёшься, каждую кочку жопой собираешь. Водитель всю дорогу курит, причём беломор какой-нибудь, а в салоне и так бензином воняет, не продохнуть. Самое страшное, если автобус заглох по дороге — молись тогда, чтобы починили и не пришлось до базы на перекладных ехать. Многофункциональный вид транспорта был, конечно. Можно было использовать, чтобы провинившихся наказывать. Вот не реализовал кто-нибудь момент — на колесо его сажали, а это страшнее, чем премии лишиться. Меня тоже сажали, когда пропускал... Слава истории Игоря искренне любит и всегда слушает крайне внимательно, но сегодня что-то идёт не так, и он не может перебороть сонливость. Чувствует, как потихоньку тяжелеет отогревающееся тело, моргает всё реже и в конце концов засыпает. И снится ему, как он едет куда-то на трясущемся икарусе, но ему не страшно, а хорошо и спокойно, ведь на водительском дымит Сергей Иваныч. Игорь его расталкивает у дома. Выходит вместе с ним из машины, помогает вытащить чемодан из багажника, хлопает по плечам ободряюще. — Иди, — говорит. — Пока не замёрз опять. И не грусти, хорошо всё будет. Прорвёмся. Слава сюрпризом для себя тянется к нему и обнимает. Игорь совсем не против — они сплотились за эти сборы, обрели взаимопонимание, выстроенное на общих боли и обиде. Михалыч и в прошлом году ругался, что вратари отдельной группой кучкуются, а уж после того, как их Иваныча выгнали, они вообще в единый организм превратились. Общались, естественно, со всеми, особенно Игорь — он капитан, ему по статусу положено, — но замкнулись друг на друге. — Спасибо, — бормочет Слава. Игорь ободряюще хлопает его по плечу и улыбается, а затем садится в машину и уезжает домой. Надо было попросить его помочь затащить чемодан на пятый этаж, — пространно размышляет Слава, — а то лифт опять не работает. Или не надо. А то совсем хамство какое-то получается. Родные Славку так рано не ждали, ждали только к ужину. Мама носится по квартире, причитая, что не успела ничего приготовить, дедушка с порога закидывает вопросами — как сборы, как ребята, тренировки как. Они созванивались каждый вечер, но им всё равно интересно, чем он жил в далёкой Испании. А интереснее всего, конечно, другое. — Как новый тренер? — спрашивает мама. Слава болезненно морщится. Вот обязательно ей топтаться по больному? Как-как, головкой об косяк! — Нормально, — отвечает, подтягивая к себе перечницу. Идея поперчить и без того жутко острый салат сейчас кажется ему просто превосходной. — Хороший мужик, нормальный тренер. Опытный. Работаем. По крайней мере, на несколько долгих секунд он может сосредоточиться на этом и не смотреть жутко проницательной маме в глаза. Слава богу, сегодня она не настроена чувствовать все интонации в его голосе. — Вот видишь! И чего ты все праздники убивался? Мне этот ваш Овчинников никогда не нравился... Слава, сцепив зубы, комкает подрагивающими пальцами салфетку. — ...ещё с тех самых пор, когда он в тебя фруктами кидался. И ругал тебя постоянно, и ни во что не ставил, и смеялся над тобой. Я помню, я это ваше видео смотрела с тренировки. Ну разве можно так? Слава хлопает ладонями по столу, смотрит на неё, испуганно замолчавшую, исподлобья голодным волчонком. Можно. Во всём, что делал и говорил Сергей Иваныч, была польза. Для Славиного будущего, для его карьеры. — Сергей Иваныч лучший тренер, и другого такого у нас никогда не будет, — чеканит он. И уходит в комнату, хотя не то, что не поел — не начал даже. Мама ещё полчаса нарезает круги вокруг него, пытается то ли извиниться, то ли довести его ещё сильнее. «Я ведь хочу как лучше для тебя!» — говорит. Слава думает, проще кивнуть, чем пытаться пробиться через эту глухую стену непонимания. Иваныч как-то Игорю сказал: «Да я лучше соглашусь. Чего мне спорить с идиотом, которому хуй что докажешь? Только время тратить». Слава запомнил. — Ладно, ма, извини, — говорит он примирительно. — Перелёт тяжёлый был, устал. Мама переключается, мгновенно превращаясь из обиженной на сына фурии в заботливую наседку. — И не покушал ещё... что, не хочешь? Может, поспишь тогда? Или тебе завтра на тренировку? Ну пару часиков хотя бы, оно всяко лучше, чем вот так мучиться... Спать Слава не хочет — выспался уже. Да и смысл сейчас ложиться? Вряд ли ему приснится что-то лучше, чем его предыдущий сон. — Я лучше погуляю, — говорит. — Холодно, Славуль. Я в магазин ходила, там как будто минус двадцать, хотя в прогнозе сказали, что минус одиннадцать всего. — Да я это... — бормочет он. — До Толи дойду, у него посидим. — А-а... ну к Толику сходи, конечно. Не забудь у него спросить, что задали! Тебе в школу в понедельник. — Конечно. Слава чувствует себя полным дураком, шнуруя ещё не до конца просохшие зимние ботинки — снег набился внутрь, пока он до подъёзда шёл, сам виноват, дурья башка, нечего было напрямик через сугроб переть. Мама обнимает его у порога. — Вернусь вечером, — обещает он. И выкатывается на мороз. Думает о том, что надо реально Толику написать, предупредить. Он, конечно, сомневается, что мама будет звонить его однокласснику и проверять, там ли её бесценный сын, но подстраховаться всё-таки стоит. Иваныч всегда говорил: лучше перебдеть, чем недобдеть. Да почему «говорил»-то? Говорит! Не умер ведь, слава богу, просто с ним контракт не продлили. Не продлили, суки. Вот и всё. Такси он вызывает исходя из тех же иванычевских незыблемых принципов про бдительность — скользя и кутаясь в капюшон куртки, доходит до перекрёстка, который не виден из окон дома, и только тогда открывает приложение. Долго ищет в километрах переписки адрес прибытия, но всё-таки находит. Радуется, что ехать не так уж и далеко — сорок минут всего. За эти сорок минут успевает окончательно стемнеть — в Москве и области зимой вообще темнеет рано, и после солнечной Испании к этому нужно заново привыкать. Таксист спрашивает его, у какого коттеджа остановить, а Слава только плечами пожимает — он тут всего один раз был, и то летом. Внутрь его не пустили — Иваныч умудрился папку с какими-то жутко важными бумажками в раздевалке оставить и домой уехал, а Слава по доброте душевной курьером подработал. Путь нихрена не запомнил, но забор, вроде, был тот самый. Высоченный такой забор, хрен перелезешь. Впрочем, Славе и не надо. Ему бы только постоять рядом. Воздухом морозным подышать и послушать — вдруг выйдет? У него собака теперь, должен же он когда-нибудь выгуливать собаку... Когда-нибудь наступает через час. За этот час, предсказуемо растянувшийся в бесконечность, Слава успевает пройти вдоль забора столько километров, сколько Михалыч не успевает натоптать по бровке за целый матч, и окончательно околеть. Он то достаёт телефон из кармана куртки, то убирает его обратно. Понимает — можно просто написать или позвонить, Сергей Иваныч его не съест и вряд ли осудит, но... он не хочет мешать. Постоит, послушает знакомое и так необходимое ему ворчание, и поедет домой. И, кажется, он слышит. Радостное тявканье, и голос Иваныча, который просит пёселя: «Не зарывайся ты сразу в сне... а, ладно, уже зарылся, глупая ты собачья морда. Да не отряхивайся ты на меня!». Улыбается занемевшими от холода губами. И начисто пропускает момент, когда калитка открывается и Иваныч выходит наружу, держа на поводке своего неугомонного питомца. — Будем с тобой учиться нормально ходить, да? По-человечески, Додо, не заваливаясь набок... Тороп, ты что тут делаешь? Слава застывает, как вкопанный. Не то, чтобы он планировал бежать, — он знает, от Иваныча не скрыться, он провинившегося балбеса чует лучше, чем заправская гончая. «По запаху страха найду и из-под земли достану, — шутит он. — Не зря такой огромный нос отрастил». — Слава, ты язык проглотил? Или остатки мозгов отморозил? С последним утверждением Слава поспорить не может, поэтому согласно кивает. Иваныч тяжело вздыхает, перематывает поводок на левую руку, подходит вплотную, трогает Славкин ледяной нос, неодобрительно цыкает. — За мной, — командует. Слава идёт — что ещё ему остаётся делать? — Смотри, — между тем говорит Сергей Иваныч, тыча пальцем в домофон. — Вот эта маленькая штука называется видеодомофон. Ты на кнопку нажимаешь, и в доме раздаётся... что раздаётся в доме, Ярослав? — Звонок, — тихо отвечает он. — Правильно! От молодец, можешь же, когда захочешь! Значит, ты нажимаешь на кнопку, и у меня дома раздался звонок. Я смотрю в монитор... пойдём, пойдём, я тебе покажу, как эта инопланетная технология работает. Так вот, я смотрю вот в этот монитор и понимаю: ага, это ко мне Слава Тороп в гости пришёл. А то так можно очень долго ждать, пока я из дома выйду. Состариться можно. Или насмерть замёрзнуть. Ты же не хочешь замёрзнуть насмерть, Слава? — Н-нет... — Вот так-то. Заходи давай, не стесняйся. Знал бы, что придёшь, растишку бы тебе купил... вот, кстати, мог бы заранее позвонить, сказать: «Иваныч, я в гости еду, купи мне, значит, растишку и коньяку». Слава, если честно, вообще не знает, что сказать. Не понимает — это Сергей Иваныч сейчас над ним крепко так издевается или всерьёз предлагает звонить... в следующий раз? Получается, он может быть — этот следующий раз? — Я... — мнётся он. — Я случайно, в общем... — Ага. Шёл-шёл, и пришёл ко мне под забор. Случайно. Из Химок своих, или где ты там живёшь. Слава потихоньку оттаивает. Вешает куртку на крючок, в который ему тычет Сергей Иваныч, снимает ботинки, не забыв тщательно отбить налипший снег о коврик у двери, и замирает в просторном холле, стараясь затолкнуть поглубже любопытство и не пялиться по сторонам. Хоть разок сделать вид, что он взрослый адекватный человек. Так, чисто для разнообразия. — Я не хотел вас... ну, беспокоить. Вот. Иваныч долго на него, барана, матерится и спрашивает, что с ним сделали за последние сборы, если он превратился из настоящего мальчика в безмозглое полено. Что, впрочем, нисколько не мешает ему одной рукой подпихивать его, полено, в сторону кухни. — Руки помой и найди там чего-нибудь пожрать. Я всё-таки Додо должен выгулять, а то он свои собачьи дела прямо в твои модные ботинки сделает. Слава изо всех сил пытается не улыбаться. — Сергей Иваныч, а почему Додо? — спрашивает. — Ну, он вообще Дуглас, но Дуду — это как-то оскорбительно. Да, Лоло? Лоло тихонько прыскает. И очень хочет Иваныча обнять. Обязательно бы обнял, да только не знает, может ли, имеет ли право, особенно после того, как нагло объявился у него на пороге. Пока он раздумывает, Иваныч оттаскивает от него щенка, который так и норовит обнюхать Славку, а по возможности на него запрыгнуть, и уходит. Слава честно моет руки и даже суёт нос в забитый под завязку холодильник, но есть не решается — только чайник ставит в качестве компромисса и заваривает чай в кружке с логотипом ЦСКА. Интересно, думает, откуда дома у Иваныча взялся чай. Он ведь только кофе пьёт. Очень чёрный и очень сладкий. — ...а наследил-то, наследил! Вредитель, одни проблемы с тобой... Слава на автомате косится на пол — а вдруг это его ругают? — и успокаивается, когда видит талый снег, обильно насыпавшийся с собачьих лап. — Помочь? — предлагает. Ему просто хочется быть полезным. — Ну, помоги, коли не шутишь, — милостиво разрешает Иваныч. И кидает в него тряпку. «Хорошо, — думает Слава, — что мама не разрешила собаку завести». Он как раз успевает натереть пол до блеска и стоит, как дурак, с тряпкой в руках, не представляя, куда её положить, когда дверь ванной открывается. Маленький дружелюбный вихрь несётся прямо на него, неуклюже перебирая свежевымытыми лапами и — снова, ч-чёрт! — оставляя на полу мокрые следы. Слава чувствует себя шестируким Шивой, пытаясь одновременно приласкать Додо и заново вытереть чёртов пол. И не покраснеть под пристальным взглядом Иваныча, который стоит, скрестив руки на груди, и любуется этой картиной, даже не пытаясь спрятать саркастичную ухмылку. — Ты поел? — Не... не хочу. Я чай попил. — Из моей любимой кружки, вижу я. — Ой. — Да не ойкай ты. Садись давай. Да куда на кухню пошёл? Или ты всё-таки есть хочешь? Нет? Тогда на диван падай, на диване-то, наверное, удобнее, чем на табуретке? Ты прямо с самолёта, что ли? Слава снова тушуется, чувствуя себя ужасно глупо. Но всё-таки рассказывает — медленно, осторожно. Как прилетел, как его Игорь до дома довёз, и как он не выдержал и сбежал... — А чего сбежал-то? Дома всё в порядке? — Да просто мама... глупость, короче, сказала. Иваныч добродушно фыркает. Роется в шкафу, достаёт оттуда большой тёплый плед, накидывает на Славины плечи. — И что сказала? — спрашивает. Слава краснеет до самых ушей. Стрёмно ему это озвучивать, а врать Сергею Иванычу он не может, не умеет, да и не хочет. Тяжело ему в глаза врать. Невозможно практически. Особенно когда он смотрит так, будто самые потаённые уголки души сканирует. — Сказала, — тихо говорит он. — Мне с новым тренером лучше будет. — Так. — И мы поссорились. — Почему? — Потому что не лучше. Иваныч вздыхает тяжело, садится рядом со Славой, руку закидывает на спинку дивана, намеренно или не очень касаясь пальцами Славиного плеча. — Я вот слушаю вас с Игорем и никак в толк не возьму, — говорит. — Что с Крамаренко-то не так? Слава ведь не может ответить: «Просто он — не вы»? Или может? — Ну просто... — Так, Изяслав, соберись. Сформулируй мысль, а потом озвучивай. Ты как интервью «Чемпионату» раздавать собираешься? Интервью Слава раздавать не собирается, но об этом ему лучше даже не заикаться — он достаточно долго знает Иваныча, чтобы представлять, что в ответ на это его заявление последует многочасовая лекция о том, что такое СМИ, и как вовремя данное интервью может помочь (или помешать) карьере футболиста. Он действительно тратит несколько драгоценных секунд на то, чтобы унять клокочущую бурю в груди и разложить мысли по полочкам, а затем медленно, слово за словом, вываливает на Сергея Иваныча всё, что он пережил за последние сборы. Рассказывает, как они с Игорем первый раз вышли тренироваться по новой, одобренной руководством, программе и решили, что это херня полная, а не программа. Как ходили разговаривать и с Сергеичем, и с Михалычем, как пытались донести, что раньше совсем по-другому тренировались, и как раз за разом осознавали, насколько бесполезны их попытки. Их «по-другому» осталось в эпохе Овчинникова, и эта эпоха закончилась в конце прошлого декабря. Ещё Слава рассказал, как на пятый день сборов Игорь поймал его после обеда и тихо сказал: «Будем с тобой ходить отдельно тренироваться, если хочешь». Как они спёрли пару мячей и начали выбираться на поле по вечерам — тайком, чтобы никто не догадался, куда и зачем они ходят. Как Слава уставал от постоянных нагрузок, но не сдавался, потому что понимал — им это нужно. Короче, всё что мог на него вывалил. — Вы нас всегда учили в голове траекторию просчитывать, — тихонько добавляет он. — Говорили, главное понимать, куда мяч летит, а выпрыгнуть каждый дурак сможет. А этот... он говорит, надо отключать мозги и доводить тело до автоматизма. Игоря тоже прыгать заставляет. Как... ну, как нас с Даней! Ладно мы, но у него-то колени! Я не могу уже, ему падать больно, понимаете? И мне больно смотреть, как он... он ведь может прямо на тренировке сломаться, вот просто так! — Тише, ребёнок, тише. Иди-ка сюда. Иваныч Славу к себе поближе подтягивает, руку тяжёлую на его плечо кладёт, и Славе сразу как-то легче становится. Немножко, но всё-таки. — Мы разговаривали с Игорем. И до сих пор периодически разговариваем. Думаешь, кто вам программу тренировок накидал? А худеть ему кто посоветовал? Это как раз чтобы падать легче было. Когда ты лёгкий, меньше шанс, что сломаешься. Слава на него смотрит с надеждой и внимает. Кажется, даже дышит через раз. Может, ещё можно придумать что-нибудь, чтобы всё исправить? — Я, конечно, не говорю, что ввиду отсутствия в вашей конюшне прекрасного и бесценного меня всё сразу же пошло по пизде, — ехидно ухмыляется Иваныч. Впрочем, он тут же мрачнеет: — Но сейчас мы ничего не можем изменить. Знаешь, Лоло, в жизни иногда наступают такие моменты, когда нужно покорно сложить лапки и просто плыть по течению. — Неужели совсем ничего нельзя сделать? — тихо спрашивает Слава. — Выходит, что ничего. Разве что вы всей вратарской когортой объявите голодовку и потребуете, чтобы меня вернули... — Игорь уже, считай, объявил, — мрачно усмехается Слава. — Только этого не заметил никто. А он вообще на скелет похож стал. Просвечивает прям, видели фотки? — Видел. Игорь дурак. Ты же понимаешь, говорить: «Мы с Овчинниковым по-другому работали» — не вариант. Это надо подойти к Крамаренко и прямо в лоб ему сказать, мол, так и так, Сергеич, у меня коленям пизда, ко мне нужен особый подход. А Игорь гордый, у него язык отсохнет. Это я мог ему где-то чего-то сказать и мозги вправить. Он меня слушал, потому что мы с ним работали, считай, восемь лет, со сборной ещё. А так... Сказали — прыгай, значит, будет прыгать. Пока не сломается опять. — Может, мне с Дмитрием Сергеевичем поговорить? — Ну, поговори, — смеётся Иваныч. — Если тебе жить надоело, то обязательно поговори. Только учти, Игорь тебя будет убивать медленно и мучительно. Слушай, Слав, свою голову на чужие плечи не приставишь. Если так хочешь ему помочь, лучше с ним самим поговори. Хотя сдаётся мне, у него есть план на тот случай, если он закончит карьеру раньше, чем мог бы. Смешные вы такие. Он, вон, за тебя переживает. Всё звонит мне, говорит, рано тебя из-под нашего с ним крыла отпускать. Не дорос ещё. Слава кивает — наверное, в этом Игорь прав. Если бы руководство продлило контракт с Сергеем Иванычем, он бы ещё стольким вещам мог его научить! — Мне вас не хватает, — говорит он раньше, чем успевает подумать. Иваныч вздыхает, гладит Славку по плечу. Потом вспоминает, что он здесь суровый наставник, который не должен проявлять жалость и сочувствие, и привычно ворчит: — Ну, развесил нюни, как третьеклассница! Вот я посмотрю на тебя через двадцать лет! Книжку, небось, напишешь про свою молодость, и целую главу посвятишь тому, как я тебя унижал и оскорблял. — И яблоками в меня кидались, — улыбается Слава. — О! От молодёжь пошла, свинтусы неблагодарные! Нет, чтобы спасибо сказал! В нашей молодости, знаешь, как скорость реакции проверяли? У нас, значит, за академией была такая площадка, а сбоку дворницкая. Там инвентарь всякий хранился, ну и в том числе кирпичи. Так вот мы эти самые кирпичи брали, тащили на площадку и... Слава любит истории Иваныча даже сильнее, чем Игоревы. Он понимает, что бо́льшая их часть если не выдумана полностью, то хорошенько приукрашена, но всё равно с удовольствием слушает — и про кирпичи, и про указку, и про гимнастов, на спор сигающих с третьего этажа. И всё-таки усталость берёт своё. Он сползает всё ниже и ниже и, наконец, засыпает. Слышит сквозь сон тихое: «Ну, тогда спи, Славка» и, кажется, чувствует, как виска касается что-то тёплое, но очень колючее. Завтра он проснётся в несусветную рань — почешет устроившегося в ногах Дугласа, потянется за телефоном и запаникует, увидев на дисплее восемь пропущенных от мамы. Успокоится только после того, как прочитает сообщение от Толика: «Ты куда проебался-то? Твоя мама таки позвонила. Я сказал, мы Мандалорца смотрели, и ты вырубился». Потом проснётся Иваныч и пошлёт его выгуливать собаку, а сам останется в доме — себе сварит кофе, а Славке приготовит завтрак. И даже подвезти предложит — «Но только до метро! Я в твои водители не нанимался». Слава всё-таки обнимет его у порога, не обнимет даже, а стиснет крепко-крепко и поблагодарит за всё и сразу. Иваныч ухмыльнётся и потребует, чтобы Лоло не страдал хернёй, а писал, звонил, не забывал и в гости приезжал хоть иногда. Разумеется, это требование он будет выполнять регулярно и с удовольствием. Но это всё будет потом. А пока Слава спит, подложив под голову руку вместо подушки, и снится ему сон, в котором они с Игорем едут куда-то на раздолбанном икарусе, а Иваныч, привычно зажав в зубах сигарету, травит свои замечательные наполовину выдуманные истории.