Как закалялась сталь

Слава опять пропускает. Мяч лёгкий, летит прямо на него, сам идёт в руки, но сразу же выскальзывает, потому что у Славы пальцы не гнутся и совершенно не слушаются. Дальше всё как в тумане — рикошет, ещё один удар быстро среагировавшего Заура, и мяч летит в сетку. Минько свистит, бежит к Славе, матерясь и брызжа слюнями. — Тороп, блядь! Соберись и играй! — орëт. — Ты вообще представляешь, кто пришёл на тебя посмотреть?! Славе стыдно, что он расстроил тренера, он извиняется и невнятно блеет что-то в ответ. Пытается оправдаться, утирает потный лоб рукавом кофты. Он не знает, кто пришёл на него смотреть, потому и нервничает. Поэтому и лажает — может, не лажал бы, если бы ему прямо сказали, кто этот мужчина и из какой команды. Он чертовски странный. Он здесь не в первый раз и не во второй. Он приходит не на каждую тренировку, но стабильно появляется раз в месяц, а иногда и чаще. Смотрит на них, неуклюжих и неопытных детей, то головой качает с явным неодобрением, то наоборот довольно ухмыляется под длинный нос. Вечно сутулится, руки цепляет в замок за спиной, взгляд у него не злой, но какой-то тяжёлый, колючий, и это очень напрягает. Слава давно такого не чувствовал — чтобы чужое внимание так пугало, до мурашек по позвоночнику просто, до вспотевших под перчатками ладоней. Сегодня всё совсем плохо, ведь сегодня этот мужчина впервые смотрит не на всех разом, а только на Славу. Пристально наблюдает за ним из-под густых нахмуренных бровей, не выпускает из поля зрения ни на секунду. Да, Слава не знает, кто он, но если бы он встретился с ним один на один, пустился бы наутёк. На всякий случай. Мало ли! В голове упорно крутится дурацкая песенка из «Трëх поросят» про старого, страшного волка. — Соберись и играй! — требовательно повторяет тренер. — Ты можешь лучше! Слава кивает, поднимает голову от газона и вдруг встречается взглядом с серым волком. Он хочет, ужасно хочет опустить глаза, но почему-то у него нихера не получается, и он пялится в ответ, всеми силами стараясь не показывать, что нервничает. Стоит как последний дурак и заливается краской, и возвращается в реальный мир только после свистка. Волк молча любуется на него и хмыкает. Качает головой, разворачивается и, наконец, уходит. Слава выдыхает с неподдельным облегчением, чувствует, как замедляет ход бешено колотящееся под рëбрами сердце, как перестают дрожать колени. Минуты через три он снова спокоен, сосредоточен и почти что счастлив. Берëт два из двух и под конец трени, когда двусторонка заканчивается ничьëй, вытаскивает четыре одиннадцатиметровых из пяти. Тренер просит его задержаться. — Тороп, тебе четырнадцать лет, пятнадцать почти, — говорит быстро, нервно. — Ты не маленький уже! Какого чёрта ты так волнуешься? Это из-за Иваныча, что ли?! Он же не сожрать тебя пришёл, а посмотреть, как ты играешь! Слава, ей-богу, не знает, что ответить. Глупо — да, инфантильно — ещё как. Он ведь правда уже не маленький и правда всё-всё понимает. Понимает, что его старый, страшный волк, которого оказывается зовут Иванычем, скорее всего тренер, и просматривается к нему не просто так, а для того, чтобы потом куда-нибудь забрать. Слава очень хочет, чтобы его забрали через годик-два. О дубле ЦСКА он даже не мечтает, амбиции амбициями, но дубль — это пока не его уровень, но он бы и на третий дивизион с радостью согласился. Форма, бутсы, деньги на проезд и на еду, репетиторы — он знает, сколько всë это стоит, и не хочет быть обузой для своей семьи. Когда мама отвела его в первую спортшколу, давно ещё, в Химках, её не предупредили, что воспитывать футболиста — это жутко дорого. — Простите, — в сотый раз извиняется он. Роняет виновато глаза в пол, а тренер тяжело вздыхает и ерошит ему волосы. — Может, тебе правда пока рано... — ворчит, но уже совсем не злобно. — Может, в следующем году... ладно, Владик, иди уже, а то на автобус свой опоздаешь. Слава хватает сумку, хочет, наконец, выбраться за стены академии и глотнуть свежего воздуха, но вдруг останавливается — вот же дурак! Самый главный вопрос-то он не задал! — Валерий Викентьевич, — зовёт. — А это кто был? Ну, в смысле... Тренер оборачивается, отвешивает Славке оплеуху. — Овчинников это был, балда! Знать легенд надо! Хотя бы тренеров ЦСКА! Да не-ет, думает Славка, потирая ушибленный затылок. Быть такого не может просто потому, что не может быть. В его картине мира и так существуют два Овчинникова — длинноволосый и широкий, как скала, скандально знаменитый вратарь из начала нулевых и кругленький, улыбчивый Сергей Иваныч, который тренирует вратарей в основе ЦСКА. Одного Слава видел по телеку — дедушка пересматривал повтор каких-то старых матчей и позвал его посмотреть на «настоящего вратаря», другого он видел на прошлых сборах, когда их команда тренировалась рядом с основой. Славке было жутко неудобно и стрёмно вот так внаглую пялиться, но, блин, ему было ужасно любопытно! Поэтому он по возможности бегал до соседнего поля и смотрел, как работают «взрослые дяди». Чтобы не привлекать лишнего внимания, натурально в кустах прятался. Мечтал, что настанет день, и он к ним обязательно присоединится. Будет рядом с Акинфеевым тренироваться и смеяться над шутками Сергея Иваныча, эх, быстрее бы уже этот момент наступил... Таким он его и запомнил — полноватым, но крайне подвижным, улыбчивым и постриженным по-дурацки, чуть ли не под горшок. Это всего сезон назад было, в начале лета, а сейчас октябрь только. Откуда же взялся страшный серый волк с тяжёлым взглядом? Впрочем, если Сергей Иваныч конкретно так похудел и сходил к нормальному барберу, всё сходилось. Но почему он теперь серьёзный такой? Или он только со своими шутит и улыбается? Или Тороп ему попросту не понравился?.. Ну конечно, ещё бы Тороп ему понравился по итогам сегодняшней двусторонки! Неуклюжий, криворукий, мячи в руках удержать не мог. Не вратарь и даже не пародия на вратаря, а так, недоразумение сплошное... Слава ещё долго стоит на остановке и ждёт свой автобус. Ругается на себя и заодно пытается сложить все три так не похожих друг на друга картинки с такими разными Овчинниковыми в одного человека. Дома падает на диван и гуглит инфу, проигнорировав домашку, ужин и даже забравшуюся к нему под бок старенькую кошку, которой очень хочется, чтобы её гладили и любили. Он честно планировал почитать биографию Овчинникова на Википедии и пойти заниматься делами, а в итоге до позднего вечера тапает по ссылкам и никак не может остановиться — ржёт над старыми видосиками, читает статьи, даже книжку скачивает, которую Сергей Иваныч давным-давно написал. Чем больше информации он поглощает, тем меньше боится своего страшного серого волка. Ну да — взгляд у него и правда тяжёлый, зато он честный и прямолинейный очень. И чувство юмора у него, ну... специфическое, вот прям как надо. Славе очень нравится, как он над оппонентами издевается, и, пожалуй, он бы очень хотел, чтобы с ним работал именно такой человек. Такой, который не будет жестить или наоборот сюсюкаться, даже если ты конкретно проебался, а вернёт тебя своими саркастическими комментариями на землю. Пытаясь переварить полученную информацию, спать Славка ложится только в час ночи. Уже засыпает почти, и тут его подбрасывает на кровати — Сергей Иваныч ведь приходил на него смотреть! Значит ли это... нет, нет-нет-нет, быть такого не может, его ведь не могут хотеть в основу! Или могут? Вряд ли, он и до дубля-то не дорос, какая ему основа! Разве что Овчинников смотрит на далёкую-далёкую перспективу... с другой стороны, в ЦСКА в последнее время отчаянно не хватает вратарей! Правда, после Славиных показательных выступлений ему вряд ли что-то светит. Бля-я, надо было собраться, не обращать внимания на взгляд его тяжёлый и брови нахмуренные и играть, а он... В ту ночь Славка плохо спит, крутится с боку на бок, мучает и себя, и кошку. Ему очень трудно, но, кажется, он потихоньку смиряется с мыслью, что проебал очень крутой шанс. Обещает себе, что в следующий раз обязательно выделится, затащит, из кожи вон вылезет, но обратит на себя внимание... но Сергей Иваныч как назло приходит всё реже, а потом и вовсе перестаёт появляться в стенах их академии. В следующий раз они пересекаются на летних сборах. Их снова везут в Ватутинки, и они снова тренируются рядом с основной командой. В один из дней даже заканчивают одновременно, идут к базе бок о бок — старшие и младшие, одинаково уставшие и вымотанные. Слава останавливается только на минутку, чтобы шнурок на бутсе завязать, и поднимает взгляд, когда на плечо опускается тяжёлая рука. — Ой, здрасьте, — говорит тихонько, привычно уже заливаясь краской. — Вставай давай, расселся посреди дороги! — ухмыляется Сергей Иваныч. — Нормальным людям пройти не даёт... Помазун, не расслабляйся, это я не про тебя, это я про нас с Игорем, тебе до нормального, как до Китая раком, да и на человека ты не особо похож... Они огибают Славку и идут мимо. А Славка спешно поднимается на ноги и вздыхает тихонько — ну вот, опять. Любой другой на его месте сейчас бы за ними побежал, поговорил, наладил контакт, а он... — Тороп! ...а он стоит, с надеждой глядя в светлые глаза обернувшегося к нему Сергея Иваныча, и ждёт приговора. — Ты не думай, я за тобой слежу, — говорит тренер. — У меня камеры везде. И уши! Вкалывай давай, набирай форму, понял? Я на тебя рассчитываю. Слава поверить не может в то, что это и правда происходит. Его трясёт ещё сутки — руки ходуном, а с лица никак не слезает дурацкая мечтательная улыбка. Сергей Иваныч на него рассчитывает, и он его не подведёт! Он даже маме звонит, говорит, мол, мам, меня в основу собираются забрать, представляешь?! И плевать на то, что Сергей Иваныч не уточнил, когда именно, Слава... просто верит. Со всем юношеским максимализмом верит, потому что такой человек не мог ему соврать. Верит и ждёт, выкладываясь на каждой тренировке на сто, двести, триста процентов, вытаскивая такие мячи, которые никто из молодёжки вытащить не может — ни более опытные старшие, ни мягкие, прыгучие и бескостные младшие. Слава усердно мажет гепаринкой не сходящие с рук, ног и боков синяки, и улыбается, глядя в зеркало — однажды он станет настоящим вратарём. Но время идёт и идёт, а Тороп по-прежнему тухнет в академии. Жаркое лето сменяется осенью — бутсы скользят по мокрому газону, дождь мерзко моросит и не собирается прекращаться, ветер продувает с ног до головы, и мама всерьёз опасается, что однажды Слава сляжет с воспалением лёгких. Осенняя хандра не щадит никого, и Слава почти теряет надежду. Почти, потому что во время одной из тренировок Сергей Иваныч снова приходит и снова смотрит. Дождавшись очередного свистка тренера, он показывает ошалевшему от его внимания Славе большой палец вверх. Через неделю он узнаёт, что отныне будет тренироваться с основой. — Как же так, они там все взрослые уже, а тебе шестнадцать только-только исполнилось... — волнуется мама. — А если тебя обижать будут?! — Они профессионалы, — вздыхает он. — Не будут они меня обижать. — Ну ты мне сразу говори, если что, я жаловаться буду! Наверх пойду, к руководству! Мама всё бегает и бегает по потолку, а Слава отчего-то думает, что это ему со всеми этими новостями впору бегать и паниковать, а не наоборот. Но ему... нормально — хорошо и спокойно, именно так, как обычно бывает, когда ты на все сто уверен в своих силах. — Давай, что ли, рубашку тебе новую купим. И бутсы, Славуль, у нас нет новых бутсов, как же ты пойдёшь... — не унимается мама. Волнуется зря, ведь разбитые — они самые надёжные. От них кровавых мозолей нет, а значит, он не будет отвлекаться на адскую боль в ногах. Впрочем, на следующий день он выясняет, что от боли, хандры и излишне хорошего настроения его всяко отвлекут — над ним издеваются все, не только Сергей Иваныч. Мало того, что с подачи вездесущего Геллера он превращается из Славы Торопа во Влада Топора, так ещё и главный тренер смотрит на него так, будто всерьёз сомневается, что он долго протянет в дружной армейской семье. — ...так что вы его не обижайте, — не скрывая саркастических ноток в голосе вещает Виктор Михайлович. — Он у нас пока ещё не настоящий вратарь, но скоро им станет. Вещает, показательно выставив Славу в центр круга, чтобы всем-всем «взрослым» было видно, как он краснеет и смущается. Ещё и за плечо его держит крепко, чтобы не убежал. — Цирк, — бубнит под нос Игорь Владимирович. Благо, Гончаренко его ремарок не слышит. — От нашего Сергея Иваныча никто необученным не уходит, — говорит. — Да, Сергей Иваныч? Позже Виктор Михалыч настигает Славу у столовой, хватает его за рукав и тащит в свой кабинет. — С ним трудно бывает, не все выдерживают, — говорит про Овчинникова. — Он мужик хороший, но жестит иногда. Чувство юмора у него такое, понимаешь? Если будет совсем херово, ты не стесняйся, приходи. Разберёмся. Слава послушно кивает, хотя ничегошеньки не понимает. К чему эти предупреждения? Сергей Иваныч к нему, вроде, нормально относится, и на тренировке сегодняшней всё в порядке было. Ну, подъебнул один раз: — Тороп, тебя как звать-то? — Владислав... — Да понял я, что Владислав! Называть тебя как, Владом, Славой? — Да мне как-то... это... не критично. — Да твою же мать, Тороп! Дома тебя мама как зовёт? — Ну, Славой зовёт. — Во-от! Значит, будешь Славой. И начинает коверкать его имя, подтянув к этому делу и Игоря, — так Владик превращается в Станислава, Вячеслава, Святослава, Изяслава, Ярослава и почему-то в Лоло. Впрочем, он ничего обидного в этом не находит и даже посмеивается себе под нос, когда никто не видит. Позже Слава узнаёт у ребят, что Михалыч предупреждал его не просто так — с вратарями в ЦСКА отчего-то не клеится. Отчасти во всём виноват железный Акинфеев, который намертво прирос к воротам и готов отдать своё место только в случае совсем уж жёсткой травмы, а отчасти Овчинников, который, по слухам, не тренер, а зверь лютый. «Говорят, от него даже Илья в аренду сбежать хочет, — доверительным шёпотом сообщает Ваня Обляков во время обеда. — Хотя, вроде как, они нормально общаются...» Слава задумчиво трёт лоб, но попыток докопаться до истины не прекращает. Видит — вратари пасутся отдельной группой, закрытой, отгороженной от остальных, даже от него. Только Акинфеев туда-сюда курсирует, но ему ведь положено — он капитан, он должен быть в курсе, что происходит среди его команды. В столовой, в тренажёрке, в коридорах базы все откровенничают с ним по мере сил, но почему-то это работает только в одну сторону. Сам Игорь почти не рассказывает о личном, ловко уходит от всех неудобных вопросов. Отшучивается. Слава пытается всем своим видом не показать, как его вся эта ситуация напрягает — ходит, слушает, запоминает. И всё чаще посматривает на Илью. Он ещё не успел от «внешнего» мира непробиваемой стеной отгородиться, может, удастся из него что-нибудь вытрясти? И Славе действительно удаётся. Правда уже после новогодних праздников, на зимних сборах в Испании. Они делят одну комнату, и, кажется, Илья не против, что мелкий периодически пристаёт к нему с разговорами. — Слушай, а можно вопрос? Илья вздыхает. — Давай без лирики, просил же. Хочешь спрашивать — спрашивай. Слава мнётся, но быстро берёт себя в руки. Надо издалека начать и про самого Илью всё разузнать, а уже потом про Сергея Иваныча и Игоря аккуратно расспрашивать. А то мало ли... — А правда, что ты в аренду уйдёшь после сборов? Помазун ржёт. — От, молодё-ё-ёжь пошла! — тянет со знакомыми СергейИванычевскими интонациями. — Только пришёл, а уже думаешь, как бы меня выгнать и занять моё место? — Да я... да никогда! — пытается оправдаться Славка. — Я не к этому ведь! Я ж понимаю, я ещё не готов, я просто... Благо, до него быстро доходит, что над ним в очередной раз тупо издеваются, и он вздыхает обиженно. — Смешной ты такой, Владик, — солнечно улыбается Илья. Но на вопрос всё-таки отвечает: — Ну, вообще, да, есть варианты. Думаем сейчас с агентом, смотрим, чё как по условиям. Куда-нибудь да подпишусь в итоге, надеюсь. — А тут тебе чем плохо? — Почему плохо? — мгновенно вскидывается он. — Нет, почему сразу плохо-то? — Ну, от добра добра не ищут, да? — тихонько спрашивает Слава. — Так-то оно так, но дело не в этом! Чёрт, ну почему нельзя просто взять и объяснить по-человечески? Что у них у всех за привычка дурацкая — намекать и ждать, пока до неумного Торопа дойдёт, что они там имеют в виду? Почему он сам всегда должен выводы делать?.. — А в чём тогда? — А в том, что мне наигрываться надо. Практику получать на поле, сечёшь? Тут-то у меня практики ноль, я жопой лавку протираю, и пока с Игорем всё в поряде, так и будет. Не, Влад, ты не думай, я это без претензий и обид всяких говорю, ага? Я не претендую, я понимаю, что мне до уровня Игоря как до Китая раком. Просто мы с Иванычем сели, подумали и решили, что мне надо в аренду ехать, опыта набираться. Слава лоб трёт задумчиво. Вроде, эта версия звучит крайне логично и правдоподобно. Но почему тогда пацаны уверены, что Илья бежит от Сергея Иваныча? Впрочем, этот вопрос Илье адресовать бесполезно — откуда ж ему знать, кто и что про него думает? Этот вопрос надо Облякову с Дивеевым задавать, и Слава обещает себе, что попозже обязательно этим займётся. А к Илье у него есть другой вопрос, более насущный. — А если вдруг ты уедешь, а у Игоря Владимировича травма будет? Не дай бог, конечно, но всякое ведь может быть... Илья хмыкает под нос, тянется к Славе и хлопает его по плечу. — А тебя мы для чего вызвали? Будешь вместо меня отдуваться! — Но... но я ведь не готов ещё... — испуганно шелестит он. — Иванычу это не пиздани! — предупреждает Илья. — Сожрёт и не подавится. Это он твой тренер, и ему решать, готов ты или не готов. А вообще, расслабь булки, я до лета точно никуда не собираюсь. Может, до осени даже... Слава выдыхает и действительно расслабляется. Он верит, что до осени наберёт форму и превратится из неотёсанного полена хотя бы в жалкую пародию на вратаря, как Илья, — это, кстати, не его градация, а Иваныча. Слава не знает, как обстояли дела с чувством юмора у предыдущих вратарей, но лично его это ни капельки не задевает, наоборот веселит. По большей части ему действительно весело и комфортно работать с этими людьми. Да, Сергей Иванович — человек непростой, но Славе это сразу было понятно. Недаром нервничал под его тяжёлым взглядом год назад, в академии! Главное ведь, что кроме прочего Сергей Иванович честный и справедливый. Заслужишь — он тебя похвалит, проебёшься — обматерит с ног до головы. Он не делает для своих вратарей никаких поблажек, но никогда не требует от них того, что им не под силу. Он нравится Славе: он выбивает из Славы остатки инфантильности, он учит Славу всему, что знает сам, он заботится о Славе, как умеет, и Слава никогда бы не променял его ни на кого другого. — Ну как тебе работается с Иванычем? — спрашивает Виктор Михалыч, когда до конца первых сборов остаются считанные дни. — Очень хорошо, — честно отвечает Слава, не тратя на раздумья ни секунды. — Он замечательный тренер. Как жаль, что именно в этот момент его замечательный тренер, будто почувствовав, что разговор идёт о нём, проходит мимо. — Ну всё, — говорит саркастично. — Ярослав меня похвалил! Теперь могу спокойно уходить на пенсию. Слава пытается не ржать, но уголки его губ неумолимо ползут наверх. — Хорош над ребёнком издеваться, — возмущается Михалыч. — Да где он ребёнок? Вон, лосяра какой вымахал здоровенный, почти с меня уже! Того и гляди усы расти начнут, я тогда бритву ему подарю. Илюшке, вон, не подарил, и видишь, какая херня у него на лице выросла! Без слёз не взглянешь... Он ворчит и ворчит, добродушно ухмыляясь себе под нос, и Слава ловит себя на том, что ему жутко хочется побыстрее отвязаться от заботливого Виктора Михайловича и плестись хвостиком за саркастичным Сергеем Иванычем до самой базы. Может, с ним правда что-то не в порядке? Или дело в том, что он вратарь? Недаром же говорят, что все вратари на голову ударенные... Кажется, Слава и правда ударенный, ибо ничем иным он свой поступок объяснить не может. Всё начинается весьма прозаически — час назад довольный Илья подрезал у Кучаловых плойку и теперь рубится в какой-то шутан, а Славе в кои-то веки хочется посидеть в тишине и спокойствии. Он берёт книжку и идёт на балкон — в Кампоаморе темнеет поздно, и чтобы почитать, ему вполне хватит лучей медленно катящегося за горизонт солнышка. И вдруг он слышит из соседней комнаты хохот Иваныча и Игоря. И свою фамилию. Он честно не хочет подслушивать, не собирается даже, ему и без того есть, чем заняться. Да и возможностей у него нет — звукоизоляция в их отеле нормальная, на четвёрочку, это тебе не база в Ватутинках, где ты чихаешь у себя в комнате и слышишь: «Будь здоров» из обеих соседних... Да, подслушивать Слава не собирается, но зачем-то перелезает через перила, отгораживающие один балкон от другого, и замирает в уголке, не шевелясь и затаив дыхание. — ...вроде, нормальный. — Ну да, нормальный. Хороший, талантливый. Трудолюбивый, главное. У Славы сердце замирает, а потом начинает биться часто-часто. Это правда про него? — Что, думаешь, надо оставлять его на вторые сборы? — спрашивает Игорь. — А как же! Во-первых, лучше мы никого не найдём... по крайней мере, среди наших, да? — А среди не наших? — А ты у РоманЮрича спроси, есть у нас сейчас бабки на не наших или нет. Причём на таких, которые готовы послушно на лавку сесть, пока ты, значит, своё не отыграешь. Или ты на пенсию собрался? — Нет уж. Только после тебя. — Во-от! — гнусаво тянет Сергей Иваныч. Славу всегда жутко умиляет и немножко смешит это его довольное: «Во-от». — И потом, ты представь — выгоним мы его сейчас домой, и чего? Расстроится ребёнок, играть хуже начнёт. Решит ещё, что мама с папой его не любят и не ценят... — Прости, кто из нас мама, а кто папа? — Блядь, Игорь, ну ты как спросишь! Два папы, значит! Нет, погоди, так ещё хуже... ой, прости господи... Игорь снова смеётся — так громко, искренне, у Славы на сердце теплеет, он сам еле сдерживает радостное хихиканье. Даже рот ладонью зажимает, боится спалиться. Чё-ёрт, подслушивать нехорошо, и нужно бы скрыться с места преступления, но ему так интересно! И потом, вдруг он про себя ещё что-нибудь хорошее услышит? — Не забудь Михалычу сказать, что Слава остаётся. — Забуду я, как же, он меня каждый день спрашивает — как Тороп, как Тороп... — вздыхает Сергей Иваныч. И добавляет: — Ладно, заболтался я с тобой, пойду хоть покурю по-человечески... Слава холодеет. Покурить — это он на балкон идёт? Значит, драпать надо, и сроч... — Ах ты мелкий паскудёныш! — возмущённо гаркает Иваныч, хватая Славку за ухо и затаскивая в номер. — Подслушиваешь, значит! — Сергей Иваныч, — хнычет он. — Я не специально, я случайно, я не хотел! Ухо болит и горит огнём, но хуже всего не это. Хуже то, что Славе пиздец как стыдно — остро, мучительно, прям до слёз из глаз. — Не хотел он, как же! — Да пусти ты его, ну, — хмыкает Игорь. Сергей Иваныч вздыхает, но ухо из цепких пальцев всё-таки выпускает. Падает в одно из мягких кресел и... не ругается, нет, наоборот, долго-долго хохочет. — Вот же... любопытный пингвинёнок! — говорит, наконец. Слава молчит, хмурится, ухо трёт — бо-ольно... — И что, много интересного услышал? — Ну... ну так... — бормочет. Игорь улыбается довольно-довольно, и сдаёт Славку со всеми потрохами: — Да он только-только влез. Как раз когда его обсуждать начали. — И ты молчал! — возмущается Иваныч. — Так, ладно, иди погуляй, а? — Сергей Иваныч, имей совесть! Это моя комната. — Совесть я уже давно поимел. Иди-иди, говорю! Воздухом свежим подыши, тебе полезно будет. Игорь только руками разводит, вздыхает тяжело и выходит всё-таки. Слава держится из последних сил, чтобы не выбежать вместе с ним или хотя бы не крикнуть вслед: «Спасите!» — Садись, — приказывает Сергей Иваныч. Слава медленно перебирает негнущимися ногами, но всё-таки доходит до освободившегося кресла и неуклюже плюхается в него. Взгляд от ковра не поднимает — страшно. — Ну ладно, раз уж ты всё равно всё подслушал... можешь маме позвонить и сказать, что ты тут до середины февраля остаёшься. Правда, у вас будут три дня свободных, можешь домой слетать, если есть желание. Но я бы не советовал — мерзко сейчас в Москве, слякоть сплошная, заболеешь ещё. Он говорит, говорит и говорит — про отпуск, тренировки, планы на сезон. Про Илью говорит, которого они собираются сдать в аренду к осени, и про то, что к этому моменту Слава должен быть готов встать на ворота — у Игоря колени больные, он сломаться может от одного неаккуратного прыжка, и уж если сломается, восстанавливаться будет до-олго, хотя современная медицина творит чудеса, не то, что двадцать лет назад... — В общем, мы на тебя рассчитываем, — наконец, заканчивает Сергей Иваныч. И поднимается из кресла: — Да покурю я, блядь, сегодня или нет?! Слава понимает — да, это не поступок серьёзного вратаря, а сплошное ребячество, и всё-таки он подскакивает с места и обнимает своего тренера. Не обнимает даже, стискивает крепко-крепко, пытаясь таким образом выразить всё, что сейчас чувствует. — Я буду стараться, Сергей Иваныч, — тараторит сбивчиво. — И простите, что подслушивал, я... я больше так не буду, честное слово! — Ладно, Лоло, на первый раз прощаю, — улыбается он. И треплет Славку по голове: — Не подведи меня. Слава серьёзно кивает и обещает, что не подведёт.