Тоска

Над ними было небо. Неба было много. А наверх будто кто-то поставил ледяную глыбу и расколол её, мерцающих осколков было, забавно, тьма. Красиво. Почти так же, как у Феди на родине. Так далеко, должно быть. Рядом с капотом остывающей семёрки было тепло. Чёрт знает, как скоро владелец хватится этого корыта. Всё равно их уже не будет завтра в этом городе. Пускай даже с этой машиной. Бак почти на нуле, но на километров сорок должно хватить. «Опять о ерунде на ночь думаешь?» — привычный до странной боли в суставах голос Коли, Достоевский слышит его, когда тот раскладывает на колючей сухой траве такое же колючее сухое одеяло, да к тому же ещё и пыльное — валялось на заднем сидении; Коля укрывался им, пока черноволосый вёз их на этот пригорок. Сказал, что из верблюжей шерсти. И правда — Достоевский кладёт ладонь на некрасивое охро-красное одеяло, чуть надавливает — верблюжье. Федя вскидывает тихую и совершенно ничего не значащую улыбку вверх, на стоящего Гоголя, и щурится, словно бы солнце светило ему в глаза. Коля не раз говорил, что думать о «делах» на «отдыхе» (обычно перед сном) — вредно и бесполезно. «Всё равно ничего нового не надумаешь. Отдыхай». — Ты прав, — будто проиграв, Фёдор поднимает руки вверх и чуть склоняет голову и встаёт. Коля улыбается, смотрит чуть пустым взглядом и трёт подбородок. — Холодно ночью… Хоть толк от твоей шапки будет, — приглушённо говорит он, чтобы затем сесть на одеяло. Было бы у них что поесть, Гоголь обязательно достал бы, но никто об этом не вспоминал, пока они выезжали из города. «Зря не взяли, — бормотал Гоголь в машине перед тем, как уснуть. — Ты слишком бледный… Поесть тебе надо…» Федя скользнул взглядом в зеркало заднего вида, с которого, потрескивая, свисали деревянные чётки с покоцанным крестом. Коля засыпал. «Я всегда бледный,» — полушёпотом произнёс Федя, не желая тревожить колин сон. Первым ложится Достоевский, и блондин ложится за ним. Чуть придвигается, Федя чувствует свободной от одежды полоской кожи тёмно-красную фланелевую рубашку Николая и бережно обхватывает пальцами его плечо. Светлая голова ложится на его колени, узкие пальцы — в криво обстриженные, чёрт знает, сколько не мытые, но родные до кариеса в зубах, до болевого помешательства пряди. Федя целует его макушку. — Ты знаешь, я ведь и спустя десять лет разрешил бы тебе гладить себя по голове, — бормочет Коля полусонно, обеими руками сжимая свободную Федину ладонь. Тоже целует её, растирая только оставленный поцелуй немеющими подушечками пальцев. Потом царапает, вдавливая переливающиеся в тусклом звёздном свете ногтевые пластины в белую кожу на запястье Фёдора. Достоевский закрывает глаза.

***

Просыпается Федя от того, что нечем дышать. Распахивает глаза, смутно ощущая давление ниже челюсти, уже тянется за финкой в изношенном сапоге, но мигом отпускает, едва опознаёт Гоголя. Гоголя, который сидит на нём, перекинув ногу через его туловище и обхватив пульсирующими ладонями его шею. Он смотрит на него с какой-то гремучей смесью ужаса и веселья, понять трудно — рот открыт в широчайшей улыбке, уголки губ будто вздёрнуты нитками, а вот глаза, кроме страха, не выражают ничего. Со стороны это выглядит наверняка чудовищно. Коля видит, что Достоевский открыл глаза. Видит и немного ослабляет хватку. — Сделай это, — сипит Федя, аккуратно кладя руки на напряжённые запястья. — Убей меня. Николай передёргивает головой, глубже глядя тому в глаза. Сейчас ночь. Не видно, как покраснело от нехватки кислорода лицо Достоевского. В какой-то степени даже жаль. Фёдор смотрит уверенно и лукаво, потирая большими пальцами чужие ладони. — Проверь, тварь ли ты дрожащая, — заканчивает Фёдор. Коля заливисто-жутко смеётся, крепче обхватывая чужую шею, вдавливая кадык, чувствует, как ослабляются чужие ладони на его запястьях и… Пугается. Гоголь почти отшвыривает собственные руки с болезненно-бледной шеи, хватается ими за грудки Фёдора и, обезумев, падает на него, громко дыша, и панически-тихо хохочет. Федя приходит в себя, видя перед собой беспорядочные всполохи светлых волос, чувствует, как между плечом и шеей легла чужая голова, а ключицей ощущает тепло — Коля дышит. И он, Федя, тоже. — Нет, нет, нет, — шепчет Гоголь, ослабляя хватку на ткани, ведёт руками выше, на этот раз обхватывая федину голову за ушами, и целует в макушку. — Я пока не могу этого сделать, — отстраняется. Целует в губы. Честно — плевать, насколько долго они уже не чистили зубы, как давно не меняли одежду, потому что вся игривая холодность трескается, едва Гоголь вплетает жёсткие пальцы в его чёрные волосы. Такие же немытые. Шапка падает на одеяло. Коля не смотрит, лишь раз за разом прикладывается губами к чужому высокому лбу. — Я не имею права.