Тоска

Его причастие произошло в одном из типично-русских дворов с ржавой, погнутой и облезшей детской площадкой, дешёвым, как его жизнь, кагором из ближайшего супермаркета, в том же доме этого квартала. Кровью Христа был этот самый кагор, а плотью, выходит, сам Достоевский? Озвучить эту мысль Гоголь не осмелился, знал, что звонко схлопочет по обомлевшим губам, поэтому наслаждался тем, как Федя льёт в его руки вино из тетрапака, наслаждался тем, как багровые капли стекают в полузасохшую зелёно-жёлтую траву и пропитывают суглинок, как кровь на знойной Голгофе; наслаждался тем, как Фёдор поил его со своей ладони, как кагор шёл носом и как слизистую жгло, что Коля аж стискивал зубы; наслаждался тем, как после вылаканного вина на губах ощущались чужие, настолько же пьяные губы, растянутые в улыбке. Не так он представлял, что отметит своё двадцатилетие. Хотя Федя и не знал, какой сейчас день; Коля не говорил ему. Да и представления были куда уж не лучше того, что происходило сейчас: честно, он вообще не планировал дожить до двадцати. Думал, что споткнётся зимой и замёрзнет где-нибудь в переулке промзоны, так и не решившись встать. А труп его нашли бы какие-нибудь наркоманы, которые искали закладку, а наткнулись на жмура в наметённом ветром сугробе. Их тандем — что-то между цирком и церковью, как будто клоун читает Библию, словно сборник анекдотов, а восьмеро архангелов разбивают лбы в поклонах шутовскому колпаку. До боли смешно и до смеху больно. По крайней мере, так представлялось Гоголю. У Фёдора наверняка было другое мнение на этот счёт.