Позднее лето Габриэля Лорки

Любовь моя, враг мой смертный, грызи же свой горький корень. Федерико Гарсиа Лорка.

— ISS «Буран», говорит Императорский дворец в Токио. Подтверждаем транспортировку. Готовы к приему одного человека. — С этого момента звездолет переходит под командование первого помощника Хильды Киани. Отправляйтесь в доки на станции Земля-1 и приведите весь этот бардак в порядок, Хильда. Верю в ваши способности. — Слава Империи! Команда отсалютовала единым четким движением, как один живой организм, и, закрывая глаза, он успел увидеть, как смуглое лицо Хильды со свежим ожогом на скуле полыхнуло почти экстатической радостью. «Хильда… Интересно, что обрадовало тебя больше — мои слова или то, что ты получила «Буран»? Так трудно найти по-настоящему верных людей… Можно ли по-прежнему верить тебе, Хильда? Свирепая, как волчица — и такая же ненасытная в постели… Верность — это всегда фикция. Есть лишь интересы». Вспышку телепортации он успел ощутить даже сквозь плотно сомкнутые веки. И спустя краткий миг небытия медленно открыл глаза на приемной платформе Императорского дворца. Им крепко досталось, когда у Теллар Прайм объединенные силы повстанцев прижали «Буран» к планете. Если бы он потерял систему Теллар Прайм, Филиппа бы ему этого не спустила. Потому что в Терранской Империи за такие провалы капитаны платят жизнями. Даже доверенные капитаны Ее императорского величества. — Рада приветствовать тебя во дворце, Габриэль. — Слава Империи! Как и предписывал кодекс, он преклонил колено — чуть поморщился — недавняя быстрая регенерация давала о себе знать. — Поднимайся, формальности можем пропустить. Как твои глаза? У самой Филиппы глаза всегда напоминали бездонные, внимательные колодцы, готовые вытянуть из тебя душу. Не всматривайся в бездну — кто из древних это сказал? Филиппа Джорджиу внушала ему дрожь. — Почти нормально, — сказал он, спускаясь с приемной платформы. «Формальности можем пропустить». Значит, он все еще в фаворитах. Значит, Филиппа им довольна и отозвала его на Землю не для того, чтобы отправить в быструю и бесславную отставку — или в камеру агонии. В битве у Теллар Прайм фотонная торпеда взорвалась у них прямо под носом — и пробила щиты, убив больше половины команды на мостике. Он очнулся среди огня, отер рукавом кровь, залившую лицо, — и пополз к капитанскому креслу. Несколько палуб были уничтожены, на доброй трети — бушевали пожары. Но он сумел. Смог добраться до пульта, а технический инженер сумел замкнуть на него управление огнем и голосовую связь. И корабль услышал спокойный голос капитана. — Техническим расчетам срочно прибыть в торпедный отсек, дубль-навигатор, подключитесь к управлению на резервном мостике. Он оглянулся — пламя лизало стальные двери, отрезая выход. Половина приборов мигала красным. Щиты полетели к черту, оставалось только вцепиться врагу в горло и умереть. И он вцепился. От двух кораблей повстанцев остались лишь облака раскаленного газа, третий уже горел вовсю, и это пламя стало последним, что он увидел прежними глазами, перед тем как еще одна фотонная торпеда выжгла носовой защитный экран — и лишила его зрения. Даже странно, что Хильда не добила его — в Терранской Империи так было принято, идти на повышение, перешагивая через трупы начальства. Видимо, верность, которая рождается в постели, получше многих других ее видов. Может, он не зря старался подбирать фанатически верных людей. А другие — другие знали, что капитан Габриэль Лорка не прощает даже намека на измену. Он очнулся в медотсеке, с плотной повязкой на глазах. Вокруг почтительно-тихо переговаривались люди, гудели медицинские приборы. Врачам пришлось вырастить ему новые глаза и регенерировать обгоревшую до кости правую руку. Это не считая мелочей вроде острой лучевой болезни и двух десятков переломанных костей. Это было больно — военная медицина Терранской Империи не грешила чрезмерной гуманностью к пациентам. Почти так же больно, как и камера агонии, где он как-то провел по милости Филиппы почти сутки. Но сейчас, кажется, ему предложат что-то более комфортное. — Я довольна твоими действиями под Теллар Прайм. Ты продержал оборону до прибытия основных сил. Я прибавлю тебе полос на шевроне… адмирал Лорка. Он невольно моргнул. Глазам было больно даже от мягкого освещения в анфиладе императорского дворца. Высокая светочувствительность — ахиллесова пята всех терранцев — снижалась с годами. Но его глаза недавно прошли регенерацию, и ему придется мучиться вот так еще долгие годы… — Я вижу, твое зрение все еще не до конца восстановилось, — сказала Филиппа, касаясь его плеча маленькой и жесткой, горячей ладонью. — Тебе пойдет на пользу небольшой отпуск, пока латают и переукомплектовывают «Буран». «Отпуск». Его отозвали с фронта не для того, чтобы разжаловать. Он ощутил прилив холодного торжества. Он опять вытащил счастливый билет. Оседлал судьбу, как огромную волну. — Слуга проводит тебя в предоставленные тебе апартаменты, они в Восточном павильоне дворца. Сегодня я жду тебя за ужином, адмирал. Серый рассеянный свет лился сквозь искусственные облака. Было тепло, но клены в саду перед Восточным павильоном были как взрыв в космосе — золотые и багряные. Он остановился на мосте, прищурился, глядя, как в пруду под ногами медленно проплывают призрачные тени карпов. На воду слетел алый лист. Шедший впереди слуга-андорианец почтительно остановился, ожидая, пока капитан — нет, уже адмирал! — Лорка выйдет из задумчивости. — Какое сейчас… время года? — спросил Габриэль. Неписаный кодекс терранской аристократии предписывал любить и знать историю Земли, разбираться в ее традициях и обычаях. Он знал тех, кто серьезно этим заморачивался — они восстанавливали древние ритуалы, платили бешеные деньги за блюда по старинным рецептам — без грамма синтезированного мяса, за одежду по старинному покрою. Таким был и его прадед, взявший в честь полученного графского титула фамилию какого-то древнего поэта. Самого Габриэля с детства учили многому … но при нем осталась лишь любовь к старинному холодному оружию, да пара полузабытых рифмованных строк, чей смысл затерялся в веках. Но он не любил Землю. Он любил звезды. Величественную, огненную и ледяную симфонию космоса. Стерильную чистоту боевых звездолетов. Устав и порядок, и восхитительные закулисные игры, которые так часто заканчивались перерезанной глоткой — но пока не его глоткой, и от этого его каждый раз накрывало до кончиков пальцев адреналиновой волной. Только в космосе он чувствовал себя живым. На Земле ему всегда тесно — под низкими серыми облаками установок искусственного климата. Он давно тут не был — и не хотел задерживаться. — Это время называется «праздник ясной осени», адмирал, — андорианец почтительно склонил голову. — Это позднее лето, наступившее не в срок — посреди осени.