Ближе

– Братан, ну ты че, все с твоим папой хорошо будет. – Дилан не врет ему и не приукрашивает ни разу – не от большого ума уверен, что при должном лечении вытащить можно хоть с того света. Он в порыве своем душевном сидит слишком близко и вцепляется взглядом слишком в каждую черточку, гладит осторожно по спине вверх-вниз. – Психотерапевт твой чем в таких случаях помогает? Ты только скажи, что мне сделать, и я сделаю. Слышь? Давай я вместо него сегодня. По окну стучит дождь, и где-то там в этом дожде не пришла еще домой Эрин. Не зацепилась за вешалки в коридоре нотка ее духов, не доносится с кухни монотонный шум черно-белой немецкой документалки о музыке, не политы цветы и даже экран ноутбука с прилежно вычитанными конспектами в полумраке гостиной еще не зажегся. – Отвянь от меня, Дилан, – отзывается сквозь затянувшуюся паузу Винни. И таким надломленным голосом это самое «отвянь» произносит, что Дилан наоборот максимально липнет. Тянет к нему свои ручищи и от первой же отсторожной попытки сопротивления валится с ним на подушки. Держит, покачивает на весу, как ребенка, прижимает к себе так крепко, как только может, а Винни, беднягу, навылет застреливает этой нежностью – сглотнув комок, он дышит ему в шею часто-часто, дрожит, корчится задушенно в его ласковых руках, и у Дилана намокает под лопатками слеза за слезой простыня. Дилан лежит в этом море отчаяния, домашний и славный, уютный и понимающий, и обнимает до хруста позвонков свое горе, забирается от тактильности свой идиотской почти безобидно, но не очень к нему под толстовку, от талии до загривка скользя поверх майки горячей ладонью, потому что любит по-своему, как умеет, и ничего лучше, чем показать эту голимую любовь, придумать не может. Винни трясет мелкими всхлипами и невыслушанными переживаниями, он хватает ртом воздух рядом с дилановыми губами и чувствует от его подбородка мягкий запах темного нефильтрованного, и тянется ближе — так близко, что упирается уже в лоб своей дебильной башкой, а Дилан, боднув его по-дурацки в ответ, никаких признаков возмущения не подает, жмется молча навстречу все так же тесно, и шаркнув его, доброго, по лицу щетиной, Винни убивает в себе что-то, отвернувшись в подушку. Дилан не его по факту и делать с ним нечего. От мыслей о смерти в одиночестве где-нибудь на пороге дома номер четыре, между улыбкой лучшего в Хоули игрока в покер и взлетающими в порывах ветра кудряшками Эрин, ему даже спокойнее. Винни думает, что хотел бы наверное именно так и сдохнуть, а Дилан, вообще-т недалекий обычно, улавливает вдруг эту паузу и вцепляется ему в волосы, чтобы пригвоздить к себе и не отпускать, даже если не получится успокоить. Упрямый как баран, когда надо. Винни затихает, прижавшись щекой к его щеке, но слезы от этого останавливаться не хотят, и он отворачивается снова. Дилан вплотную к нему неуклюже ерзает, чтобы оказаться на несколько сантиметров выше, врезается головой в распятый на старых обоях плакат Sex Pistols и тянет свободную руку к тумбочке. Мокрое пятно биполярки, пиздеца в личной жизни и несчастливой судьбы перестает, наконец, расплываться под ними липким морозом. Шмыгнув носом, Винни обмякает на глухо стучащем сердце – его стучит в унисон, но он этого не чувствует. Ему бы хотелось сейчас, наверное, ледянющего пива и пересмотреть по кабельному Клерков. Или, может, уткнуться носом в изгиб шеи прямо перед собой. Черт знает. Он лежит в прострации ровно до того момента, пока в тишине не щелкает зажигалка, а грудь Дилана не приподнимается гораздо отчетливее, чем от обычного вдоха. Слабый свет выдергивает на несколько секунд из темноты спальню. Виснет очередная пауза из тех, когда любое молчание автоматически становится выразительным. – Ты дунул только что? Ты, сука, прикалываешься? – Вскинувшись и уперев руки по обе стороны от подушки, Винни морщится в облаке выпущенного ему в лицо дыма. – Еб твою мать, Дилан! Я тебе не мешаю? – Ну извини, блин, – хлопают перед ним испуганные раскаянные глаза, – мне показалось, ты уже закончил. У Дилана очень милая родинка слева на лбу, но все-таки Дилан сволочь. – Закончил? Я и не начинал ничего, мудила. Забыли. – Винни оскорблен теперь до глубины души тем, что устроил в его спальне имеющее начало и конец зрелище. Вся эта боль, все эти слезы болезни, стыда и страха, слезы отвращения к себе исступленного и неизмеримо большого, все эти глупые слезы, которые могли быть понарошку, будто взяли и стали вдруг настоящими. Он отпихивает от себя Дилана руками и ногами, но из-за положения своего, для таких маневров не предусмотренного, валится беспомощно с ним рядом. И пружины кровати ходят ходуном еще некоторое время – насмешливый отголосок его попытки отпрянуть куда подальше. И Дилан лыбится, как назло, своей красивой физиономией, сгребая обратно в объятия, прикасается осторожно к его губам влажным кончиком косяка и сухими пальцами – закрывает рот так, что, кроме как через косяк, не вздохнуть. И Винни не дышит. Он успевает отпихнуть, отодвинуть от себя, отмахнуться до того, как появляется на пороге фигурка Эрин. – Мне начинать ревновать? Она такая славная со своей вишневой помадой и скинутой с плеча лямкой комбинезона. Ей бы петь под окном серенады, а не сидеть рядом с любовью всей ее жизни нелепым и бесполезным отбросом. Ей бы эту лямку осторожно поднять обратно на тонкое плечико. – Что ты, милая, – Винни отбирает у Дилана окурок и делает последнюю неполную затяжку, поднимаясь, – я уже ухожу. Подхватив с пола спальни свои кроссовки, он проскальзывает юрко мимо всяких приветственных поцелуев в щеки и шуршит уже где-то в коридоре. – Погодь, – Дилан вскакивает за ним следом, чмокнув торопливо на правах бойфренда свою сладкую Эрин в губы и прошептав ей на ушко весьма и весьма лаконичное «прости», – Вин! Куда ты так поздно? Ты можешь остаться, поспишь в комнате Тайлера. Эрин провожает его таким взглядом, что ясно сразу: Винни в комнате Тайлера спать не будет ни при каких обстоятельствах. Дилан мечется где-то в прихожей уже давно услышав, как хлопнула входная дверь. Дилан зовет его на следующий же день обратно под свою теплую куртку. На обед шаурмой и панкейками с кленовым сиропом. В постель. Под пижаму. В коридор на прощальные тыканья в шею, в теплые плечи, в холодные щеки. – Вы, ребят, это, что ли?... – спрашивает Эш Деннингс, натасканный своим цыганским гомосексуализмом по самое небалуйся анализировать и замечать химию между мужиками быстрее всех в комнате. – Спите вместе? Еще одна пауза захлестывает компанию целиком. Джей-Джей перестает гуглить карликов в костюмах ковбоев, а Карди заглядывает нетерпеливо и чуть ли не с восторгом всем четвертым поочередно в глаза. – Ну, – Дилан смотрит в другой конец бара на Винсента, ловит почти сразу сквозь проходящих людей и стекла бокалов его взгляд, – технически... да? Он отпивает из своей бутылки ирландский стаут одновременно с ним.