Проклятые слёзы

Старая деревянная лодочка. Ветер укрывающий раскалённым, немного пыльным воздухом. Крона согнутой ивы, поющая колыбель и прячущая под балдахином своим от лучиков яркого летнего солнца. Вода у самого берега точит серые камни и плескается на молодую, ещё не выгоревшую траву. Этот карман достаточно беспокойной реки был чуть ли не раем на земле, тихим местом абсолютного покоя и единения с потоком жизни, что неподвластен никому. Что-то незримое держало тут совсем юную девчонку. Лёжа на дне той самой лодки, она чувствовала как становилась частью этого большого водоворота природной силы. Только тут удавалось скрыться, спрятаться в шелесте листьев, плеске воды и иногда одиночном несуразных кваканье лягушек. Весь мир могло заглушить пение здешних птиц и резвость голодной рыбы, но в это время пернатые молчат, а последние опускаются ниже ко дну, спасаясь от жары обеденным сном. Хорошим временем для отдыха не пренебрегает и Розанна. Тихонько притаилась за высокими бортами лодки, разложилась на мешке, набитого уже сухими листьями кукурузы, и наблюдала за танцами стрекоз. Гуляет по телу ветер, колышет края длинной юбки, ворот рубахи и волосы светлые, в кончиках которых запуталась божья коровка. Глаза сами норовят сомкнуться, чтобы не видеть, а чувствовать то, чем всегда восхищаюсь девчонка. На ресницах собираются сонные слёзки и веки постепенно накрывают чёрные зрачки, но до тех пор, пока по лицу не проходят листья ивы, неприятно шкрябая щёки. Девушка пристаёт от удивления и тут же жмурится, оказываясь под прямыми палящими лучами. Оглядывается по сторонам и понимает, что отплыла от берега. Тому подтверждением служит поцвёвший, старый канат, свободно тянувшийся за кормой, вместо того, чтобы быть привязанным к выступающим над землёй корням ивы. Тугой узел не мог так просто развязаться и по короткому лохматому концу верёвки стало понятно — перерезали. Она смотрит на теннисный берег в поисках виноватого и к своему удивлению находит не одного, а с полдюжины человек, которые завидев её испуганное лицо дают волю хохоту. — Животы не надорвите, лободырные! — как завопит злостно на весь залив, так и у всего живого, что может ощутить силу в голосе моложавом, застынет кровь. Но дуракам сельским не понять, вот ещё сильнее надрывается, услышав как срывается Розанна в крике. Давно забыли об этом месте, может кто и не знал о его существовании, а если бы случайно набрёл, то всё равно бы не заметил спящую девчонку в старой лодке, что осталась тут после смерти местного рыбака. Только один единственный человек знал, где можно найти её в такой час. И лишь он привёл остальных, чтобы нагло лишили покоя, которой уже как дар для белокурой. Они от возбуждения скачут, словно кузнечик в высокой траве, и Дженни вместе с ними. В глаза сестре безвинно смотрит и ручкой весело машет, а потом убегает с парой девок, визгом заливаясь. Хлопцы запрыгивают в воду и начинают обливать их, нарушая хрупкое равновесие этого места. И плевать хотели с высокой горы на Розанну, что беспомощно стоит посреди залива. — Эй, вытащите меня! — снова встрепенулась, заметив спины, повернутые к ней. — Не, как-то лениво, — отвечает один из юношей и выжимает штанины поочерёдно. — Ты же плавать умеешь? — девушка смотрит на воду и озадаченно сводит брови к переносице. — Удачи тебе, смотри не забреди в кувшинки, а то русалки утащить могут. Снова гладь пресная отбивает смех, только теперь исключительно басистый и в цвете зелёном скрываются три силуэта. *** Женщина звонко смеялась, перебирая пахучие травы, пока девочка рьяно носилась по дому и зажигала свечи к ночи, чтобы хоть чутка развеять сумрак и осветить помещение. Солнце ещё не успело полностью скрыться за горизонтом, поэтому пару огненных лучей попадало в жилище, но толку от них было немного. — А я говорила, что ты ещё будешь пожинать плоды своей хмурой мордашки, — лились слова с уст этой женщины, даже не так, девушки. Она годилась в старшие сёстры, но Розанна всё равно настойчиво и так тепло называла её мамой. Аккуратные и мягкие черты, заключённые в круглый овал лица. Улыбка, с уголками губ опущенными вниз, и маленькой родинкой на подбородке. Большущие серые глаза с длинными белыми ресницами и нависающими над ними лохматыми бровями, что из-за светлого волоса просто терялись на фоне такой же белой кожи. Вьющиеся, густые локоны всегда были уложены в тугой колос, чтоб не мешались лишний раз, прямо как сейчас. Эмэль — она ангел. Не сияющий, светлый облик одарил её крыльями, а два молодых сердечка, что бились по сей день благодаря ей одной. И даже шрам от петли, уродливый и страшный, на всю тонкую и изящную шею, не мог омрачить её, просто лишний раз служил напоминанием об истинной сущности. А пережитый опыт стал мудростью, которую она заплетает в белые косы, что поседели от проклятия. — Тебе смешно?! — возмутилась девочка. — Они обрезали канат и моя лодка…она, — грязными ладошками вытирает красные глаза и кривится от неприятного чувства в груди. Даже если хмурилась и не была приветлива с этой ребятнёй, то не заслужила такого отношения. Никто не заслуживает. — Её вынесло из залива в реку, а мне пришлось плыть к берегу, через кувшинки, — Розанна вздрагивает от омерзения и банального страха. Вот они отголоски детских страшилок. — Мама, не смешно, меня могли утопить русалки! Она усаживается на деревянную скамью и подпирает подбородок обеими руками, при этом обиженно дует щеки. Чёрные глазюки неустанно следят за пальцами мастерицы, что короткими ноготками отщипывает листочки с молодых стеблей. Среди всего этого разнообразия девочка узнавала только листья мяты, которая росла под окнами и после вечернего сбора наполняла спальню сестёр травяной прохладой. — Птичка моя, ты должна была занять хорошее место на веточке, щебеча вместе со всеми, но тебе было предпочтительней клеваться. Розанна пуще прежнего насупила брови и то, только потому, что мама говорила истину, к которой дочка не желала прислушиваться ранее, пока её сестра впитывала и удачно применяла. Она прекрасно понимала, что насмешки вовсе не искренни, а поступки старшей были лицемерны. Маленькая, эгоистичная натура хотела, чтобы приняли её сторону, но щебетать в дуэте воробьёв против голосистых воронов — идея отчаянных, маленьких и эгоистичных натур. Надо было подрасти, окрепнуть, подобрать красивые слова, в кои хочется поверить, и искать таких же бунтующих, что не боятся всеядного человеческого зверя. Нетерпеливая Розанна уже получает розгами по мягеньким местам и непокорно рыпается, хотя сказано, что от этого будет только больнее. — Я тоже хочу буянить и делать что вздумается, кричать о наболевшем и помогать таким же, но меня слабую никто слушать не будет, и я совсем не хочу заканчивать пеплом в тлеющем костре или умереть в порогах реки, — откровенничает мать, понурив взгляд и трогая себя за шею, на месте шрама от петли. Она знала о чём говорит, уже обжигалась этим огнём. А сейчас делает всё возможное, чтобы эти девчушки не повторили. — Ведьмам остаётся лишь смериться. — Но я не ведьма, — тут же выпаливает Розанна, когда касаются незажившей раны, а в ответ слышит уставший вздох. Уже который раз они возвращаются к одному и тому же. — Тогда кто? Человек? — озорно зыркает ведьма и бросает перебирать травы. Ответом становится уверенный и быстрый кивок, после которого на лице Эмэль появляется хитренькая улыбка, а руки пахучие скрашиваются на груди. — Но ты же отказываешься от них, — пожимает плечами и голову на бок склоняет, заставляя своими словами Розанну закипать в противоречиях. — Потому что иначе чувствую, но однажды у меня получится, я смогу найти в себе силы и сказать кем являюсь, что ненавижу, а что люблю. И мне не будет страшно, и будут те, кто повторят за мной мои же слова. — Довольная собой улыбается и в голове рисует фантазии о своём великом будущем. В планы не входят насмешки и издевательства, слёзы и страдания. Как жаль, что юный разум не видит границ реальности, но в этом и сила его. Наверное, единственное и действительное, чего она хотела получить это силу. — У тебя получится, — женщина притягивает девочку к себе и их тень, отбрасываемая на стену от свечи, живо и танцующе сливается. Объятия успокаивали больше, чем поддерживали и веры в них было чересчур мало, но любви с излишком. — До тех пор пообещай мне молчать и учиться, — просит ведьма, сильнее сжимая ребёнка, и Розанна согласно качает головой. — Я дала слово вашим родителям, что выращу вас и научу выживать, пока души не окрепнут и у вас не получится колдовать. — Я не ведьма, — повторяется юная леди, от раздражения сцепив зубы, и пытается отлипнуть от женщины, что когда-то приняла такую ответственность и взрастила двух чужих детей. Крохам суждено было не родившись погибнуть ещё в утробе, или уже при жизни быть убитыми. Так случалось со всеми детьми их родной матери. Ведьмы боятся и бегут от кровных уз, любого тёплого чувства, что хоть как-то похоже на любовь. Рано или поздно, поселившись в заточённых душах, оно возвращало боль, о которой многие забывают. Именно забытая боль заставляла бросать детей, уподобляться низшим демонам глушить одиночество в глупой, пустой страсти, опасаясь чего-то сильнее похоти. Договором молота было определенно судьбы тысяч новорождённых нечистых и их вечное скитание в таком же бегстве. Дженни и Розанна родились посреди заснеженного леса, когда их мать вместе с Эмэль не успели добраться до деревни, в которой повитуха помогла бы при родах. Спустя долгие часы мучительных криков, страданий и рвущейся маны в пуповине, на свет появились две малютки. Они были дочками самого чарующего колдуна, сумевшего откусить кусочек от свободолюбивого сердца молодой ведьмы. Наверное, этот утерянный кусочек и не позволил ей погубить его детей. Но никакого материнского тепла — только снег. Последующие дни был тоже один холод. До тех пор, пока они не оказались брошенными в скрипучей корзинке на пороге дома той самой ведьмы, что принимала их у подруги, под старой елью с промёрзшей корой. — Дженни видит в тебе душу, значит и колдовать будешь. — Снова прижимает к себе непослушную, когда та пытается удрать. Зарывается лицом в белокурые волосы на затылке. — Кстати, а где Дженни? — Она опять с тем мальчиком из войска, — злорадно хихикает Розанна. — Ещё успеет тебе принести в подоле, — заключает девчонка и вырывается с объятий, поворачиваясь к столу, чтобы начать перебирать травы. Ведьма опять тяжело вздыхает и продолжает рассматривать профиль, в котором читаются черты знакомого колдуна. Яблоко от яблони, это обоих касалось. Уродиться такими копиями своих родителей. Старшая напоминала о любимой подруге, каждым движением, взглядом и брошенным словом, даже любвеобильность стала её проблемой. А младшая стала продолжением упрямства, отцовского любопытного ума, его душевного одиночества и желания знать чуточку больше, чем ведомо остальным. Перебирает светлые пряди, между пальцами пропуская волосинки золотые до самых кончиков. Распутывает, заправляет за ухо ещё влажные прядки у самого лица и поглаживает по голове свою воспитанницу. Будь Розанна кошкой, то уже бы давно начала мурлыкать, одобрительно подставляя макушку под нежные ладони. — Божья коровка, — внезапно останавливается женщина и двумя пальцами выуживает безобидное насекомое. Удивленно вскидывает бровями и зачаровано смотрит на оранжевую неподвижную точку в своей руке. Девочка тоже отвлекается и любопытно заглядывает, будто впервые видит. — Умерла, — печалится Розэ, еле касаясь пятнистого тельца, что продолжает не двигаться. *** — Куда мы идём? — девушка спотыкается о выступающие корни и тут же заливается звонким смехом, пока парнишка не накрывает своей ладонью её губы и жестом просит быть тише. Стемнело совсем недавно, и с заходом солнца исчез шум гурьбы. Остальные ребята из шайки разбежались по домам, оставляя сладкую парочку совсем одних. Им совесть не мешает до позднего часа лазить, прячась от назойливых взрослых, которым уже не понять буйного подросткового нрава, что хочет попробовать всё. Вот и зажимаются, сидя под кроной низкорослой груши, а затем перебегают в другой сад уже под вишню. И так до бесконечности долго, но время вдвоём не ощущается, кровь горячая в голове сознание мутнеть заставляет, прямо как сомы ночами у берегов мул поднимают своими хвостами. По замкнутому кругу эмоций и чувств, неуклюжих прикосновений и нелепых признаний в любви. Первых поцелуев и пока ещё невинных объятий. Дженни была падка на мужское внимание, но упрямое сердце вопреки желанию никогда не сдавалось. Не позволяло запустить глубже и открыть потайные уголки, со скрывающимися там переживаниями. Такой была природа ведьмовская, и в отличие от Розанны, старшая никогда не сопротивлялась ей, просто смирилась и принимала. Ей не была страшна боль, которой всегда грозились нечистые. Она ещё не успела её потерять в силу возраста, но опыт предков в ней тянулся ниточками голубыми через всё тело и на инстинктивном уровне заставлял чувствовать страх. Но сильнее было счастье и радость, которое распускалось внутри с каждым шагом, что отдалял её от сущности собственной, от колыбели. Сейчас эти маленькие шаги вели её по краю тёмного леса, а юношеская рука, крепко сжимающая её ладонь, стала отличным дополнением. Хворост хрустел под ногами и иногда лицо цепляло паутину, которую крохотные паучки только наплели. Молодая листва шелестела зловеще, но так всегда бывает ночью, и даже обыкновенный шорох заставляет оборачиваться, испуганно тараща глаза в темноту. — Ты больше любишь кошек или собак? — внезапно интересуется парень, а девушка озадачено поднимает глаза вверх, но после короткого раздумья отдаёт своё предпочтение последним. — Неожиданно, — выдаёт он и довольно опускает глаза. — Почему же? — приостанавливается Дженни, когда они выползают из зарослей на протоптанную тропинку, и луна, сквозь щели в плотных тучах, чуть лучше освещает их лица. — Они преданные и любящие, никогда не оставят и пойдут за тобой хоть на край света. — В этих животных было сосредоточено всё то, чего так не хватало ведьме, хоть сама она напоминала больше кошку. В ответ на её слова молодой человек сильнее сжимает руку и тянет за собой, вдоль тропинки, которая была вытоптана не только человеческими ногами. Спустя три минуты ходьбы на горизонте показалось приличного размера конюшня, во всяком случае это было первое, что пришло в голову Дженн, когда она увидела здание. А спустя секунду раздался вой вперемежку с лаем. — Это же псарня войска, — неодобрительным тоном возникает девушка и в отказ тянет парня назад. –Туда входить можно только псарям. — А я кто? — хихикая тихонько, пареньку удаётся сдвинуть растерянную Дженни и провести её ближе к месту, что заливалось гулом. Теперь понятно почему так далеко разместили от самого селения. — У нас необычный приплод, — улыбается юноша, когда они подкрадываются вплотную. Деревянная постройка казалась уж очень старой, хотя возвели здание относительно недавно. Всему виной необработанная древесина, что из-за дождя, холода и знойного летнего солнца успела поддаться времени и потерять прежнюю стойкость. Много видеть не надо, было достаточно входной двери, что весела на кованых петлях и уже успела рассыпаться по краям. У входа, в траве валялось большое, пузатое нечто — охранник. Заснул в россыпи винных бутылок из местечкового кабака и под слабое пламя догоравшей свечи, что стояла на поросшей мхом бочке. Одной рукой он держался за ножку табурета, с которого, по всей видимости, напившись, рухнул на землю и уснул. Хмельной был, синее слив, поэтому даже глаз запитых не раскрыл, когда заскрипела дверь и лай усилился трёхкратно. Дженни уши руками закрывает и за ногами тащит солому. Вонь стояла ещё та, снаружи она казалась терпимее, но зайдя внутрь глаза начинали слезиться. Псы прыгали на ограждения из толстых прутьев и голос подавали беспричинно, будто приветствовали гостей. К удивлению, виляли своими хвостами и немного подвизгивали. Молодой человек поглаживал некоторых по голове, беспечно просовываю руки сквозь ограду, а девушка шла следом и в каждом вольере пыталась углядеть обещанных щенят. В конце были пустующие клетки, возле одной из таких и остановилась парочка. — Они что породистые? — слегка насмешливо любопытничает взволнованная Дженни, чтобы узнать причину их необыкновенности. Парень уверенно кивает, расправляясь с примитивным замком в виде двойного крюка, что вручную сжимался вокруг прутьев. — Ярчук! — торжествующе воскликнет он и тянет дверь на себя. Дыхание сбивается и не успели из глаз хлынуть проклятые слёзы как на девушку из вольера выбрасывается псина, темнее любой ночи. Клыками огромными вгрызается в живот, пытаюсь достать к душе нечистой. Дженн спиной на солому валится, будучи прижата сильными лапами. Вопит от боли, ногами судорожно колотит и руками уже покусанными по морде окровавленной бьёт. Перед глазами, невнятными обрывками, через взлохмаченные волосы лишь картинки происходящего всплывают и от собственного голоса она глохнет. Затихает лай посторонний и остаётся только крики душераздирающие, и зверское рычание. Парень за шею оттащить пытается собаку, в ужасе непроизвольно сжимает животного сильнее. То хрипит, но ведьму не отпускает, хищно вцепившись в бедро. Головой со стороны в сторону трясёт, рывками разрывая раны ещё больше, а Дженни стонет, ногтями впиваясь в пол и солому липкую сжимая в руках. С кашлем на губах появляется кровь, которая стекает по подбородку и смешивается со слезами из чёрных глаз. Она сжимает челюсти, подобно собаки, и всю силу вкладывает в кулак, которым безжалостно и точно попадает прямо в нос ярчука. Костяшки встречаются с черепом животного и слышится хруст, за которым следует визг и жалостный скулёж. Собака зарывается мордой к пацанёнку, и хвост поджимает. А ведьма, освободившись этой же, только уже сломанной рукой, отползает подальше и еле как поднимается на ноги. Почувствовав твёрдую землю, не проронив ни слова и не дожидаясь, пока псина оклемается, она хромает к выходу. Последний раз смотрит на поражённого мальчишку и скрывается за дверью, теряясь в летней ночи. *** Чистейшие простыни, выстиранные ещё прошлым утром, были нагло испачканы трясущимися руками, что крепкой хваткой срывали сшитые между собой лоскутки ткани со спящей Розанны. Она немедля вскакивает, не успев до конца раскрыть глаза и отойти от сна, который и так подходил к концу: на дворе стояло ранее утро. Соседские петухи давно напевали свою любимую и уже привычную песню восхваления нового дня. А люди, что торговали на большом рынке в ближайшем селение, ещё до пробуждения домашней птицы собирались все вместе и, загрузившись на имеющиеся повозки, уезжали на места торговли. Эмэль тоже покинула дом до рассвета, чтобы продать часть вчерашней мяты. Предупредила Розэ о своём отъезде, а перед самым уходом оставила на лбу спящей девушки невидимый след поцелуя. Только этот момент так и затерялся в пелене крепкого, сладостного сна, когда старая деревянная кровать не так уж противно скрипит, а подушка со взбитым пухом становится самой удобной на Свете. Поэтому девушка сразу не поняла кто стал причиной её оборванного отдыха. Она моргнула пару раз и потёрла заспанные глаза руками. Они немного опухли от вечерних слёз, что она пролила при разговоре с матерью. С разборчивостью картинки пришёл ужас, что отобразился на лице, когда она увидела сестру судорожно рыскающую что-то по тумбе. Дженни сидела в кровавой луже и кровь не переставала струиться по её ногам, на одной из которых, под разорванной одеждой, виднелся след от укуса. На несвойственно бледной коже проступал холодный и липкий пот, почти насквозь пропитавший одежду. Она звенела стеклом лекарств, что мама и Розанна заготовили на предстоящую долгую зиму. — Зачем тебе снадобье от скверны? — напугано спрашивает у сестры, когда та залпом осушает сосуд, которой девушка тут же узнала. — Одевайся. У нас нет времени, они скоро прейдут, — командует Дженн и закашливается после второго выпитого пузырька. Но младшая даже не сдвинулась с места, продолжила прожигать спину в край измотанной ведьмы. Без ответов Розанна не собиралась оставаться, поэтому вынужденная Дженни поднялась на ноги и обернулась к упрямице. — На меня напал ярчук* и это видели, — узренное заставляло отвернуться. Казалось, что практически всё нутро было наружу. В месиве и полусвете тяжело что-то понять, но вид старшей говорил сам за себя. Она еле держалась на ногах и сквозь боль умудрялась улыбаться, понимая свою участь. Удивительно то, что ей хватило сил добраться до дома и при этом никому не попасться на глаза. — Это конец, — при всём желание Розанна не могла остаться равнодушной. От ран, оставленных ярчуком, ведьмы погибают не в силах преодолеть коварную скверну. Кончина эта не из самых приятных или безболезненных. Настоящие муки испытывают заражённые, пока медленно разрушается их душа и мана. Девушки хорошо об этом знали. Долгие годы это была единственная опасность для них. Пока они не попались на колдовстве — людям нечего предъявить, но ярчуки чувствуют нечистые души, даже когда те находиться в теле младенца, и чёрные псы не брезгуют убить и таких ведьм. До этого сёстры видели только удушенных щенков, которых мать приносила мешками после нескольких дней проведённых в лесу. — Я знаю, — не отрицает Дженн. — Но пока у меня есть время и выбор, я предпочту сбежать с тобой и сдохнуть где-то в поле, а не быть утопленной с позором. У тебя хоть будет шанс спастись, в противном случае нас обеих убьют. — Она опустошает ещё один пузырёк и кидает пустой сосуд к остальным лекарствам. Поторапливает младшую, пока та стоит и не шевельнётся, глаза опустив куда-то в пол. — Нет! Я не уйду! — воскликнула Розэ, когда Дженни взяла её за руки и попыталась потянуть за собой к выходу. — Сбежать с тобой? А как же мама? — продолжает противиться и вырывать кисти из хватки мёртвой, которая укрепляется синими нитями, что наколдовывает старшая. Обвивает сестринские ладони и одолевая отчаянное сопротивление, приближает Розанну всё ближе к двери. — Её не тронут, все же знают, что мы подкидыши Эмэль, — нагло лжёт. Наверняка, её уже успели перехватить по дороге к рынку и задушить в каких-то кустарниках, там же и бросить тело на растерзание изголодавшимся за засушливое лето животным. Жалости не принято проявлять ни к ведьмам, ни к людям покрывающих их. От такого очевидного вранья Розанна ещё сильнее начинает вырываться, стремясь отбиться от раненой сестры ногами. Она пинает Дженн в живот, прямо в свежую рану, от чего девушка со стоном валится на пол, а синие нити тянут за собой белокурую и та падает следом. Словно котята, беззвучно надеются уложить одна другую и ёрзают на полу, обмениваясь хаотичными тумаками. Со стола падает ваза с травами и пару глиняных мисок, разбиваясь с характерным звуком. Младшая шипит, когда ведьма всё-таки залезает на неё и шею тонкую обвивает маной, что продавливает кожу и не даёт вдохнуть. Девушка давит с такой силой, что сестра, кряхтя уже начала пускать слюни и колотить по рукам безжалостным, которые никак не отпускают. — Пожалуйста, перестань быть упрямой дурой хотя бы сейчас! — Дженни безысходно срывается на крик, сдерживая в густых ресницах слёзы. — Вот он момент, когда нам надо уходить. Ты можешь умереть в другой раз, но не сегодня и не по моей вине. Давай, мы должны ещё немного побороться! — Выплёскивает из себя ману и та пол вокруг них поджигает. Кольцом расходятся маленькие фиолетовые огоньки, но девушек не задевают, словно проходят сквозь. Ведьма спустя мгновение смягчает хватку, когда на глазах сестры тоже проступают слёзы и легкое умиротворение ложится на лицо после этого, расслабляя каждую мимическую мышцу. Нечистых так не убить, поэтому Дженни совершенно спокойно забирает руки и как никогда прежде смотрит на Розанну, которой слабо верилось в заботу и праведные наставления со стороны старшей. Это натянутость между ними. Они и не помнят, когда ощущались друг другу родными. Отталкиваются, словно камень от воды, запущенной исподтишка лягушкой вдоль глади. Так было всегда и сейчас не стало исключением. Только кто из них камень, а кто вода? — Земля твоей душонке пухом, — язвит Розэ через оскал, злостно и одурело отпихивая от себя сестру, что силы все потратила на удержание младшей. Дженни никогда не понимала причину такой ненависти. Сама она испытывала лишь легкое раздражение от поведения Розанны, но до такой лютой злобы она не доходила. Ведьма качает головой и, помогая себе руками, привстаёт. Проходит мимо безнадёжной девушки, что продолжает сидеть в пепле наколдованном. Это могло быть её последним благим делом, но чужими усилиями ей так и не удалось искупить вины. Розэ взглядом провожает её. За босыми, испачканными кровью и пеплом ногами тянуться нечистое пламя, испепеляя деревянные брусочки под стопами и подол потрёпанной, грязной юбки. А на обессилено болтающихся руках, тончайшей паутиной колыхается мана. — Увидимся в колыбели, если наше чернодушие позволит нам умереть. — держа руку на двери, небрежно бросает Дженни, словно старается невзначай подстегнуть ту самую частичку в ведьмах, которая заставляет их бороться за жизнь. Она, потянув на себя, отпирает дверь и на секунду застывает, увидев толпу мужчин, что стояли не в меньшем удивлении. Они стали непроизвольными слушателями сестринской перепалки и все громкие, неаккуратно брошенные слова сейчас стали неоспоримой истиной для этих мужей. Розанна подвелась ещё немного и перед силуэтом сгорбленной сестры увидела гордые широкоплечие фигуры. Среди них затерялась маленькая и щуплая статура юнца, который привёл беду в этот дом. Один из мужиков, который стоял во главе, громко вдохнул сморщивая нос, и рыжая кучерявая борода потянулась вверх к таким же темпераментным усам. Покатая грудь взвилась и опустилась в характерном движении, а в грубых руках зазвенела толстая старая цепь, что была сложена в своеобразную петлю. Дженни, не опустив головы, взглянула на ржавые звенья, а следом в серьезные глаза бородача, что прятались под густыми тяжёлыми бровями. Девушка резким сильным рывком захлопывает дверь, но та в туже секунду разлетается вдребезги от сильного удара того металлическим кнутом. Старшая еле успевает отскочить в сторону, чтобы куски разлетевшегося дерева не попали в неё. Дженни немедля и без доли колебания бросается вглубь дома, даже не взглянув на сестру, что испугано прижалась к полу. Вслед за беглянкой бросаются все остальные. Забегают в дом бурным потоком желая утопить каждого здешнего обитателя. Дженн шустро шмыгает в их с Розэ спальню, а затем в приоткрытое окно, которое запускало в дом мятный запах и сейчас стало спасением для миниатюрной девушки. — Спускай ярых! — приказал один из охотников, понимая, что при таком раскладе им её не догнать. А Дженни всё быстрее превращалась в маленькую точку, которая надеялась найти спасение в лесу. После отданного распоряжения за ней понеслись спешенные с поводов два молодых ярчука и пару мужчин вслед за ними. Кто остался начали крушить всё на своём пути. Переворачивали мебель, рвали одежду и резали простыни, высвобождая клубки пуха. Об пол разбивались баночки с лекарствами, и снадобья растекались по доскам. Рукописные книжки отдельными страничками падали под ноги покрывая рассыпанные сухие травы. Басистые голоса орали, матерились, а сапоги отбивали ритм гула, что стоял в голове Розэ, проникая даже через прикрытые руками уши. Она робко раскрывает глаза и понимает, что для здешней суматохи она не больше чем мешок. Поэтому бросается к рядом лежащей разбитой посуде и хватается за самый большой осколок, который тут же пускает кровь по ладони. — Пусти! — пронзительно завизжала Розэ, когда вдруг со спины потянули за ноги и её вытянули на середину комнаты. Подбородок стёсанный моментально стал кровоточить, а мокрые глаза щиплет от нахлынувших слёз. Её тянут за шкирку и она, недолго думая, с разворота ударяет наглеца вооружённой рукой, вонзая осколок в шею того самого юнца. Окружающая её толпа охотников сильнее прежнего всполошилась, хватая под руки раненого мальчишку, что, схватившись за горло, хаотично бегал глазами по лицам собратьев. Он замертво падает, после недолгой корчи и становится первым, кого она убила. Розанна испуганно столбит посреди волчьей стаи, что зубы на неё навострила. Клыки оголённые уже готовы разорвать сучьего ведьмовского выродка, что за новым осколком тянет ручонки. Было бы разумнее сдаться и уже принять свою участь, ведь с битком набитого охотниками дома спасения нет. Но голову не покидает спина сбежавшей сестры, что каким-то образом смогла покинуть обречённые стены. Поэтому Розэ никак не может оставить надежду о спасении. Она всё ждёт злосчастной справедливости, но получает только по спине. Тот самый бородач со всей силы лупит цепью. Девушка с гортанным рычанием падает на колени, чувствуя как холод расходится по телу, а потом вспышками тепла возникает там, где грубо сшитые кожаные ботинки лупят её безжалостно. Сверху цепью ещё раз добавляют, рассекая светлую голову. Перед глазами всё плывёт и между корней ручьями бежит кровь, спускается по длинным волосам, пачкая дрожащие плечи и сконфуженное лицо. Звоном отдаётся каждый звук, и тошнота подступает к горлу сдавленное отчаянным криком. Её вытаскивают сильные руки с круговорота жестокости, специально сжимая патлы над самой раной, чтобы ногти грязные зарывались в свежо иссечённую плоть. Она даже руки поднять не может, даже ноги её не подчиняются, никакая часть тела не слушается. Она только глаза поднимает к лицам садистским, но даже оскалиться от боли не может. — Передай это своему папаше, — сильно напрягая челюсти рычит бородатый мужик, держащий её за волосы, и демонстративно плюёт девушке на лицо, которая безжизненно смотрит на всех них. Десятки рук тело юное швыряют со стороны в сторону, брезгливо касаются и всё для того, чтобы той самой цепью обмотать. Обмякшие руки к туловищу прижимают, а сверху звеньями, что кожу сдавливают до синяков. Клубком ржавым обездвиживают, чтобы идти не могла, а с «почётным» бесславием волоклась позади. Длинный свободный конец отдают главарю, что под счастливые возгласы вытаскивает Розэ из дома. Через пелену белую можно было увидеть испуганные лица соседей. Кто-то плакал, а кото-то ликовал поимке нечистой. Матери закрывали глаза любопытным детишкам, а кто-то не моргая смотрел пряно на лицо опозоренной девушки, что непроизвольно корчилось, когда камушки с тропы марали кожу на открытых участках тела. А взору посторонних открывалось многое. Полностью голые ноги из распоясанной ночной рубахи, нагие плечи и непокрытая грудь. Немного прейдя в себя Розэ пыталась пошевелиться, но только сильнее загоняла камушки себе в спину. Шлейфом за ней плелась малая часть охотников, ступая по следам алой крови, что оставалась на грязной земле. А за их спинами вспыхивала крыша родного дома. Из-за оставшихся извергов стены окутывались дымом чёрным и столбом густым, вместе с пламенем, поднимались к тучному небу. Её с позором тащили через всё селение на потеху всем. Стыд, боль и страх немного утихали, но только в пределах её смутного сознания. Спина и ноги были полностью стёрты, сама вся грязная и в пыли, обездвиженная и замученная недолгой, жестокой пыткой. Еле дышит через грязь, оседающую на лице, и тихонько хныкает, желая побыстрее закрыть глаза, что слёзы горькие пускают. Ближе к реке земля поросла густой зелёной травой, которая сейчас значительно облегчила страдания девушки. Кузнечики рассыпались по сторонам от обессиленного тельца, а над головой облака теснились всё плотнее, лишая Розэ последней возможности увидеть любимое солнце. Под журчание речной воды звенели цепи, пока охотники освобождали полуживую девушку. Глаза еле открыты, через прищур, обращённый к небу, отображались птицы, что кружили в изобилии над сея действием. Её под руки хватают и ведут к воде, где уже ждёт рыжеволосый бородач. Стоит до пояса в реке и что-то безустанно бормочет. Она, как тряпка, тянется вслед за двумя сопровождающими, но стоило пальцам ног коснуться ледяной воды, как тут же сердце забилось чаще и в голове мгновенно прояснилось. — Я не ведьма! –Из последних сил она выстраивает слова в предложение, и малость сопротивляется. Снова начинает плакать и вертеть головой. — Не ведьма! — Стоны над водой расходятся эхом, которое тут же теряется между стволов деревьев тёмного леса. У неё не получится выплыть, она, как и все погибнет в порогах, в потоках бурных, а затем разорвут русалки в каких-то заливах. Душа останется лежать на дне и покрываться речным мулом до тех пор, пока всё не высохнет. Вода хладными иглами в ноги впивается, расползается болью всё выше и выше, заставляя тело каменеть. — Прошу, — скулит Розанна и хватает за руки мужчину, что давит той на плечи, полностью пеленая в реке, и смотрит со всем призрением, пытаясь настырную девчонку собственными руками предать воде. Горячую ладонь опускает на окровавленный, грязный лоб и резким движением уводит под воду захлёбывающегося от ужаса ребёнка. Розэ руками из-под холодной глади колотит, пытается вырваться и пузыри пускает, стиснув крепко зубы. Пальцы зарываются в рыжую бороду и тянут на себя. Из воды выныривает жадно глотающая воздух Розанна, с синюшными губами и ещё сильнее побелевшей кожей. В струйках воды и крупных капель тяжело разглядеть слёзы, что лились из абсолютно чёрных глаз. Мужчина ненароком заглядывает прямо в них и видит как танцуют бесы под проклятым светом. А между его и девичьи лицом маленькие синие искры вспыхивают хаотично и перед взором нитями соединяются, что тут же путаются в клубок. Будто живое создание пульсирует то увеличиваясь в размере, то уменьшаясь, пока на разрывает охотника на части. С камней прибрежных смываются брызги крови, и течение уносит их вниз по реке. Густая, красная лента струится за девушкой, словно языки беспокойного пыла. С усилием выползает на берег и тяжело ступая с ноги на ногу немо проходит мимо оцепеневших мужчин. Они камнем застыл не в силах даже моргнуть, а кто-то от страха рухнул на пол и выл, как маленькая девчонка. Они боятся посмотреть в глаза, которые воле по воле отпускает тьма. Розэ отходит достаточно далеко, но никто из этих трусов даже пальцем не шевельнул. Убили самого сильного среди них и ни у кого не находится смелости, чтобы остановить уходящую ведьму. Она оборачивается, сама испуганно бегает взглядом по искажённым лицам, и уже не так уверенно идёт. Хромает назад внимательно следя за горсткой слабаков, а потом внезапно срывается на бег. Она не задумывалась сколько километров оставила позади и таким же образом не думала сколько ещё стоит преодолеть. Вокруг одно бескрайнее поле с высокой травой. Она бежала без остановки не первый десяток минут, иногда оглядывалась, но не останавливалась ни на секунду. Казалось, что вот-вот послышится лай и её разорвут заживо. Девушка не чувствовала исколотых ног и онемевшего горла. Грудь давно болела, а руки тряслись на пару с коленями. С каждой секундой становилось всё тяжелее и невыносимее. Прилив силы из-за ледяной воды и первый всплеск маны держали её достаточно долго, но сейчас решили разом покинуть, от чего Розанна пройдя ещё немного камнем упала на землю. Попрысканные губы ненасытно заглатывают кислород, крылья носа раздуваются, помогая им и она закашливается от такого потока воздуха. Тело совсем истерзанное, отказывается снова поднимать её и продолжать путь. Его сил хватает только на то, чтобы скрутиться калачиком и сдержать очередную волну истерики. Маленький колючий, израненный комочек, что испуганно вздрагивает от каждой капли дождя, упавшей с тяжёлого и хмурого неба.