somebody that i used to know

Кличка «Шестиглазый» приклеилась к нему намертво после одной из операций, где Годжо неизвестным всем образом ночью почувствовал приближение врага и поднял весь лагерь на ноги. Надо было признать, что если бы не он, их всех положили бы в тот раз. Гето тогда спросил у него, не очень разборчиво, ведь зубы занимали бинты, как ему это удалось. — Я просто сильнейший, дружище, — оскалился Сатору, со звенящей радостью в единственном открытом глазу, протягивая свои огромные ладони к лицу Сугуру. Ресницы на втором глазу намертво слиплись от натёкшей на добрую половину лица крови из раны чуть поодаль от виска. Гето лишь фыркнул, проглотив остроумный ответ, который все равно прозвучал бы невнятно, отталкивая от себя его загребущие руки. — Ты такой неблагодарный, Сугуру, — моментально заныл Годжо, словно не они только час назад чудом пережили внезапное нападение. — Каким же черствым может быть сердце моего лучшего друга! — Ты можешь помолчать хотя бы минуту? — выплюнув ошмёток бинта, устало выдал Гето, избегая смотреть в открытый сейчас голубой глаз. — Думаю, нет. Я не рассказывал тебе? На самом деле четыре года назад я шёл поступать в театральный, но случайно ошибся дверью и так оказался на войне! — и самозабвенно рассмеялся собственной шутке. — Судьба благосклонна ко мне. Тут хотя бы есть шанс, что тебя прикончат, и ты не будешь мозолить глаза из прайм-тайма, — вздохнул Сугуру, аккуратно промакивая смоченным в каком-то антисептике бинтом лоб напарника. — То есть ты считаешь, что я был бы в прайм-тайме? Я всегда знал, что в душе ты любишь меня! Гето предпочёл сохранить молчание, сосредоточенно оттирая кровь с раны. Годжо неотрывно упрямо пялился ему в глаза, пытаясь поймать чужой взгляд, вертел головой, пока Сугуру не отбросил испачканный бинт, ведясь на навязываемые условия игры и заглядывая Шестиглазому в один широко распахнутый глаз. Обычно он предпочитал не попадать добровольно в эту ловушку — цвет и узор у глаз был изумительно гипнотическим, — но сейчас понимал, что Годжо не отвяжется просто так. — Ты будешь похож на окровавленный шмоток альбиноса, если не угомонишься, и не дашь обработать твою дырявую, в прямом смысле, голову, — ровно бросил Гето, не отводя взгляда. — Зато ты на меня посмотрел, — лучезарно оскалился Годжо. — Жаль, не у кого сейчас спросить, как тебя взяли в отряд. Обязательно поинтересуюсь, когда война закончится, и потребую установить мораторий на людей по имени «Сатору» в армии. — Ты думаешь, она закончится? — вдруг успокоился Шестиглазый, позволяя Гето спуститься к слипшемуся веку и оттереть белоснежные ресницы. — Конечно, — равнодушно пожал плечами Сугуру. — Войны всегда заканчиваются. — А мы? Мы останемся? — открыв второй, покрасневший, но уже свободный от кровавой корки глаз, по-детски наивно поинтересовался Годжо. — В смысле? — за год их совместной службы снайпер научился разговаривать с Сатору, толком не слушая его, чтобы не заполнять свою голову тоннами словесного шлака, которым тот в изобилии сыпал на кого-угодно на своём пути. — Мы ведь не умрем? До Гето дошло не сразу, а когда дошло, он замер на секунду, не убрав руку от лица напарника. Тот тут же прильнул к ладони щекой, воспользовавшись чужим замешательством. — Что за упаднические настроения? — Сугуру криво усмехнулся, отводя взгляд. — Ты же только что говорил, что ты сильнейший. — Да. Я сильнейший. А если с тобой что-то случится? — То есть я тебе не ровня? — наигранно возмутился Гето, ведь прекрасно знал, что Годжо так не считает. — Думай иногда своей прекрасной головушкой над тем, что мелешь! — обиженно буркнул Сатору, мотнув головой и скинув руку напарника со своего лица. Сугуру усмехнулся, протянул руку ещё раз, но Шестиглазый ускользнул от прикосновения. — Ты серьезно, что ли? — Гето даже привстал. Не так часто Годжо переставал хохмить. — Эй, — Сугуру легко обогнул того по кругу и выловил цепкими пальцами за подбородок, стараясь сжимать крепко, но не слишком сильно. — Даже если подумать, как ты выразился, моей прекрасной головушкой, то и дураку понятно, что я, как снайпер, в более безопасной позиции относительно тебя — штурмовика. Так что это я должен за тебя переживать, а не ты за меня. — А ты переживаешь? — тихо брякнул Годжо. — Подумай своей дурной белобрысой башкой, — усмехнулся Гето. Спустя неделю их отряд попал в засаду, из которой выбраться удалось лишь половине. Годжо на протяжении следующих нескольких лет снилось, как Сугуру сдал своё местоположение, чтобы отстрелить окруживших Сатору врагов, а после другой штурмовик из их отряда тащил Шестиглазого, скривившегося в немом крике, прочь от места засады через гребанный бурелом. С тех пор про Сугуру ничего не было слышно, несмотря на то, что Годжо ни на день не переставал его искать. А после война закончилась. Гето обманул его. Гето не осталось.

***

— Юджи-кун! — Да, сенсей, — мило улыбнулся парнишка. — Не слушай, чего бы ни произошло дальше, — буркнул второй парень, с мрачным взглядом. — Он сто процентов заставит тебя делать что-нибудь неважное. — Мегуми, ты такой злой, — закатил глаза Годжо, поправляя темные очки. — Так ты относишься к тому, кто тебя приютил? — Я к вам хорошо отношусь, — невозмутимо отозвался мальчик. — Просто Юджи доверчивый, а вы этим пользуетесь, мне хочется раскрыть ему на это глаза. — Я не доверчивый! — подскочил подросток. — А я ничем таким не пользовался, — поддакнул Годжо. Он, в целом, не жалел, что забрал к себе этих детишек, оставшихся после войны сиротами. У обоих мальчиков были сложные характеры, и в самом начале, когда он их только приютил, они вообще едва переносили друг друга, постоянно доводя этим Сатору до того, что он, никогда не считавший себя скучным взрослым, даже начинал читать им нотации. Но к тринадцати годам оба уже год как перестали устраивать перепалки на пустом месте. Юджи был страшно упрям и безрассуден, Мегуми — отстранён и раздражителен, но «приемного родителя» любили оба. Называли сенсеем, ведь попали к нему уже слишком взрослыми, чтобы считать за отца. Да и Годжо был не так уж и стар. Первое, что он узнал, когда война окончилась, и он вернулся в родной Токио: ему досталось огромное наследство собственного клана. Второе: Фушигуро Тоджи, его старый знакомый, погиб, и его сын оказался в приюте. Юджи уцепился за Мегуми и Сатору хвостом, когда Годжо приехал забирать младшего Фушигуро, и оставить его в детском доме Шестиглазый не смог. Лишь окончательно утрясая новую мирную жизнь, Сатору обратился к поиску новой работы. И попал туда, куда, как он думал, работать он никогда не пойдет — учителем рукопашного боя. Вот уже два года как он обучал детей драться, что после войны казалось всем востребованным. И вот уже как три с половиной года он не мог найти Гето. От него словно не осталось ни следа. Из отряда выжила только та часть, которая смогла уйти в ту злополучную ночь, от остальных не было никаких вестей. Чьи-то останки смогли разыскать, но от Сугуру не осталось ни единого следа. Казалось, он провалился сквозь землю. Будто его никогда и не существовало. Годжо поднял на ноги всех: военные части, бывших товарищей, бывших командиров, архивы похоронок… Сугуру никто не встречал. Знакомые, в основном, устало взглядывая в разочарованные глаза Сатору, говорили, что Гето, скорее всего, мёртв и лежит либо в одной из братских могил, либо где-то в земле. — Просто перестань его искать, — тихо бросала старушка-архивариус, когда Годжо в очередной раз приходил перебирать нетронутые бумаги. — Я понимаю, друзей терять тяжело, но он наверняка мёртв, иначе сам бы нашёл тебя. — Я не могу в это поверить. Он обещал, — слегка натянуто улыбаясь, отвечал Сатору. Но спустя три с половиной года он успел проверить все, что мог. Поэтому теперь просто изредка названивал всем, кто мог располагать какой-либо информацией, получая на свои вопросы однотипные ответы. — Так, давайте спать, — коротко бросил Годжо, опираясь на спинку дивана, где разлеглись подростки. Юджи ел чипсы, неотрывно глядя в экран на очередной боевик, а Мегуми торчал у него в ногах, читая что-то в смартфоне и изредка поглядывая в телевизор. — Можно досмотреть? Пожалуйста! — заныл Итадори, вынув руку из пакета с чипсами, чтобы сложить ладони в умоляющем жесте. — Мне нужно уйти, а вы опять будете зависать полночи, а с утра вас будет невозможно поднять, — хмыкнул Сатору. — Вы и сами все время опаздываете, потому что просыпаете, — подметил Фушигуро. — Один-один, — вздохнул Годжо. — Еда в холодильнике, если что — погреете, я вернусь поздно. И не вздумайте лечь спать позже двух часов ночи. Я узнаю и отыграюсь на вас на тренировках. — Хорошо! — обрадованно разулыбался Юджи. — До встречи, мальчики! — Сатору махнул рукой, подхватывая пальто и скрываясь за дверью в дом. Лучшее, что было в его учениках — это понимание, с которым они относились к ночным побегам Годжо. Словно понимали, что он уходит не просто так. Вот уже как три с половиной года как Сатору заимел привычку топить свои тяжелые мысли в алкоголе. Для бесцельного пьянства он старался каждый раз выбирать новые места, чтобы его не запоминали, ведь он ходил туда, чтобы выстрадывать все воспоминания в одиночестве, а не чтобы бухать в компании, какую несомненно приобрёл бы со временем, появляясь регулярно в одном и том же месте. Сегодня выбор пал на дорогой клуб. Там легко можно было просадить на алкоголь целое состояние, но сайт обещал взамен услужливый персонал и шумную обстановку. Годжо обожал шум. Он перекрывал его мысли, и окружающие редко фокусировали на нем своё внимание в шумной обстановке. А Сатору привлекал внимание, как минимум, почти двумя метрами роста и внешностью альбиноса. Абсолютный нонсенс для центра Токио. Такси притормозило у здания с лаконичной вывеской, и Годжо вылез наружу, поправляя очки на переносице и распахивая легкую куртку, намеренно, чтобы холод резче бил по телу. Там, среди мрачных синеватых чащ или полуразрушенных незнакомых строений, было во много раз холоднее, настолько, что спасало только тепло тела, лежащего рядом, в выбранном укрытии. Тела Гето, который, сколько бы не морщил нос и не противился вниманию штурмовика, никогда не отталкивал длинные замерзающие руки Сатору, пробиравшиеся под тряпьё, которым они укрывались, чтобы обхватить теплую грудь. Сугуру, почему-то, всегда был немного теплее, а может Годжо так казалось, когда он жался к нему, чтобы заснуть. — Вас ожидают? — хмуро поинтересовался секьюрити на входе. — Нет. Я один, — Шестиглазый подметил для себя внушительную фигуру мужчины, при этом явно достаточно ловкую, даже слишком для обычного заведения. Пожалуй, он недооценил сумму, которую сегодня здесь собрался оставить. Впрочем, это не было для него особой проблемой. Он лёгким шагом, ссутулившись, чтобы в глаза меньше бросался рост в толпе, почти пробежал к стойке. Музыка была не слишком навязчивой, но шум гостей не давал шанса толком слышать даже свой голос. — Текилу, — отчеканил Сатору, приземляясь за стойку. — Сразу три, и светлое нефильтрованное. И про персонал не врали. Бармен кивнул в знак того, что услышал, и продолжил заниматься своими делами, пока Годжо надвинул капюшон на всякий случай и беспардонно облокотился локтями о стойку. В голове то и дело всплывало, как было на войне. Сатору уже давно поймал себя на мысли, что сейчас, когда все кончилось, миновала постоянная опасность для жизни, раны уже не саднят каждый гребанный день — он бы хотел лучше вернуться туда. Там все было до отвратительного честным: и люди, и эмоции, стоявшие задачи были ясными как белый день: выиграть войну и не умереть, а ещё там, с запахом металла, пороха и влажной земли, остался Гето. Тёплый, пахнущий брезентом и оружейным маслом. Годжо не хотел жить без войны, если это означало жизнь без Сугуру. Выпив три текилы разом, он с усмешкой осознал, что никогда не говорил ничего подобного напарнику, и даже мысли его не были так оформлены. Снайпер, бывший рядом, казался там данностью, стабильным элементом при сумасбродном Годжо, который точно никуда не денется. Просто не может деться. — Может настойку на сливе? — предложил бармен. — Она лучше даёт в голову. — Так сразу становится ясно, зачем я сюда пришёл? — фыркнул Сатору. Мужчина коротко кивнул, наливая настойку, не дожидаясь внятного ответа. — Она была красивой? Годжо дернулся от вопроса, подняв недоуменный взгляд на бармена, запоздало понимая, что его глаза в самом деле не видно за очками, а после хрипло поинтересовался: — Что вы имеете в виду? — Люди в таком состоянии приходят только в двух случаях: когда с кем-то расстаются, и когда кто-то умирает. Первое встречается чаще, оттуда мое предположение. — А разве это не одно и то же? — криво усмехнулся Сатору, обхватив рюмку, скрывшуюся в его огромной ладони целиком. — Очевидно, у вас все не так просто, — выдержав паузу, хмыкнул бармен. — Простите. Я не буду лезть. Годжо равнодушно с виду пил чёртову сладковато-тягучую сливовую настойку одну за одной. Он не строил иллюзий и не стремился обелить собственные мысли: он мечтал, чтобы Сугуру выжил, потому что тот нужен был ему самому. Здоровый эгоизм, присущий каждому, с поправкой лишь на то, что Шестиглазый и тогда, и сейчас был готов абсолютно на все, лишь бы Гето просто разрешил хотя бы присутствовать рядом. Сейчас иллюзии присутствия Сугуру можно бы добиться только наличием алкоголя в крови в сумасшедших количествах. И Сатору своего добился. Мысли растекались услужливо, повинуясь полутора литрам настойки и трём шотам текилы, влитым в себя за несчастных пару часов, а тело едва слушалось. Звуки сливались в один неразрывный шум, пока Годжо кидал на стойку деньги и, ссутулившись и раскачиваясь со всей высоты своего роста, брёл через зал к месту, где должны быть туалеты, чтобы хотя бы умыться и не появляться в одном доме с детьми в совсем уж свинском состоянии. Но открытая дверь натолкнулась на преграду, а ничего похожего на туалет за ней не оказалось. Сатору пробубнил извинения, не поднимая глаз, тому, кого толкнул, а после совсем уж постыдно запнулся о порожек и рухнул всем корпусом вперёд. И на удивление, не упал, уткнувшись лицом во что-то мягкое и… — Ты что, не закрыл? На кой черт мы берём приватку? — Я никогда не закрывал. Сюда никогда не догадывалась завалиться, даже самая последняя пьянь, видимо, кроме этого. С почином. …и пахнущее Гето. Сатору поднял взгляд, замыленный алкоголем, с трудом сфокусировавшись на лице перед ним, пока чужие руки легко вернули его в вертикальное положение. — Проваливай, дружище, — губы Гето изогнулись в слегка брезгливой улыбке, а взгляд указал на дверь. — Сугуру? Гето Сугуру? Глаза могли врать, но даже если они действительно врали, Годжо целиком и полностью готов был в это поверить. Просто потому что хотел. — Что? Ты его знаешь? — Не имею ни малейшего понятия, кто это, — насмешка в знакомом прищуре глаз сменилась раздражением, смешанным с непониманием. — Да выкинь ты его уже! Боже, я сам сейчас его вышвырну! Гето перед глазами сменился на фигуру человека с хвостом серых волос, покоящимся на плече, и Сатору совершенно не устраивал такой поворот событий. А когда его попытались заломать, взыграли приобретённые рефлексы. Годжо не сбалансировал удар, так что его самого занесло следом за собственной рукой, но сероволосый рухнул плечом на стену, озадаченно хватаясь за разбитую скулу. И в этот момент Годжо понял, что если ничего не скажет сейчас, то проебет это удивительное наваждение, имеющее лицо Сугуру. — Гето, я Годжо, прекрати, мы же вместе… там на войне! Я… ты где, черт тебя дери, пропадал! Я искал тебя! — Выметайся отсюда, пока не доигрался, — зашипели хорошо знакомые губы, сжимаясь в плотную полоску. — Я тебя не знаю, ты нажрался и перепутал меня с кем-то. — Это не может быть правдой! Я никуда не пойду! — Сугуру, отойди, он выбесил меня, — зашипел сероволосый, вытирая кровь из лопнувшей губы. — Либо ты сейчас проваливаешь, либо я достану ствол, — мрачно добавил Гето, не сдвинувшись с места. — Будь уверен, не промахнусь. — Я знаю, ты никогда не промахиваешься, — усмехнулся Годжо, сжимая кулаки. — Я не выйду отсюда, даже если мне придётся избить этого до полусмерти. Если это ты, Гето, можешь даже стрелять в меня. Ты имеешь на это полное право. — Что за чепуху он мелет? — фыркнул сероволосый. — Выкину его отсюда за шкирку и дело с концом! Сатору никогда в своей жизни не влезал в пьяные драки, не знал, как в состоянии, в котором он едва мог стоять и говорить одновременно, будет вести себя его тело, но был готов наплевательски стоять до конца, даже если его реально сейчас пристрелят. Он шатко уклонился от летящего в него кулака сероволосого, и тот вылетел в дверной проем в основной зал. Годжо выскочил за ним, ставя подсечку и падая за ним на пол, точно попадая кулаком по его лицу дважды. В зале раздались крики, кажется, кто-то начал выбегать на улицу. Они покатились по полу. Спьяну Сатору пропустил пару ударов, но мастерство пропить было невозможно, и лицо сероволосого резво превращалось в кровавое месиво, пока не раздались три гулких выстрела. Годжо замер. Он почувствовал горячий воздух, обжегший последовательно правую щеку, следом левую и макушку. Если это был Сугуру, — а Шестиглазый ни с чем не мог перепутать этот запах, — значит, он целился намеренно мимо, но рядом, чтобы остановить и напугать. И Сатору послушно угомонился, прижимая сероволосого поперёк горла к полу. — Я оплачу ваше молчание и беспокойство, — ровно бросил Гето бармену. — А ты, вали отсюда. Я не помню тебя, и не знаю, кто ты. — Я Годжо Сатору, — в горле встал ком. Как так может быть? Годжо не мог обознаться. — Мы были друзьями! — У меня нет ни друзей, ни прошлого. Проваливай. — Гето добавил своим словам весомости, прижав холодное дуло прямо к белому затылку. — Быстрее, у меня кончается терпение. Не оставалось ничего, кроме как встать, задержав взгляд на болезненно знакомом лице. Сугуру выглядел в точности как раньше, не считая одной весомой детали в лице шрама, пересекающего весь его лоб. — Ты меня обязательно вспомнишь, — тихо бросил Сатору, отступая спиной к выходу, стараясь запечатлеть образ как можно тщательнее, чтобы на утро не счесть это за пьяный бред. Галлюцинации не бывают настолько реалистичными.