somebody that i used to know

Мегуми пришёл к нему через час после того, как Годжо вырубился, пьяным вдрызг, едва оттерев запекшуюся кровь с губы и чужую — с костяшек пальцев. Фушигуро был эмпатичным мальчиком и понимал, что он крайне не вовремя, но ничего не смог с собой сделать, и Годжо ему это прощал. Он знал, после войны мальчику снились кошмары. Что такого случилось с ребёнком, после чего он так плохо спал, Сатору спрашивать не торопился: кому, как ни ему самому знать о том, как больно могут болеть потревоженные раны. — Ты пил, сенсей? — неловко осведомился Мегуми, пряча опухшие глаза и тормозя у изголовья кровати. — Да. У меня тоже есть некоторые неразрешимые трудности. Это не лучший выход — топить их в алкоголе, но меня не хватило ни на что другое. Не бери с меня в этом пример, — негромко бросил Годжо. — Ты можешь лечь рядом, я все понимаю. Фушигуро никогда не позволил бы себе попросить о таком, поэтому Сатору всегда предлагал это сам. Подросток легко влез на двуспальную кровать, спрятался под услужливо распахнутое одеяло и прижался поближе, схватив руку мужчины в свою, крошечную, по сравнению с ним. Да и весь он, в сравнении с Годжо, был чудовищно миниатюрным, хоть Шестиглазый и был уверен, что Мегуми пошёл в отца и вырастет под метр-восемьдесят, а то и метр-девяносто. — Почему тебе плохо? — Фушигуро никогда еще этого не спрашивал, но с чего-то вдруг решился. — Я потерял друга на войне. То есть, во время войны я потерял множество друзей, но один, можно сказать, пропал из-за меня, — тихо отозвался Годжо. — Пропал? То есть, не умер? — Все говорили, что он наверняка умер. Но сегодня, я, кажется, видел его, правда он убеждал меня, что меня не знает, — Сатору легко погладил мальчика по голове. — В любом случае, я намерен проверить это завтра. Спи, Мегуми, не забивай свою голову моими проблемами. Утром Годжо честно познавал все прелести смертельного пьянства. Если бы не двое приемных детей и их утренние сборы в школу, то он бы честно по-свински провалялся бы в постели весь день, а так он с больной головой и колотящим тремором благодарил Юджи за то, что тот понятливо соорудил завтрак, едва продрав глаза. После они с Мегуми вяло повздорили из-за какого-то потерянного учебника, собирая сумки, и лишь спустя полчаса уползли в школу, оставив мужчину одного в давящей тишине. Годжо сжимал подрагивающими руками кружку, вспоминая вчерашний вечер. Это точно был Гето. Это не мог быть не он, ведь он выглядел как Сугуру, и, что важнее, пах как Сугуру. Разве что, лоб его пересекал грубый зарубцевавшийся шрам. Но что должно было заставить его сказать, что он не помнит Годжо? Каков шанс обознаться, когда встречаешь человека, который занимал все твои мысли на протяжении трёх лет? Самое обидное, что среди всего, что Сатору так мечтал ему сказать, его в том состоянии, до которого он допился, скорее всего хватило только на полувнятное бормотание. Решение было только одно. Необходимо было заявиться в тот клуб снова, правда, после устроенного там вчера, на радушный приём расчитывать не приходилось. Больше информации о Гето у него все равно нет. Годжо завалился в кровать, чтобы поспать до прихода мелких со школы: день все равно был не рабочий, а клубы не работают по утрам. Разбудили его вернувшиеся дети. Фушигуро осторожно постучался в дверь и спросил у Годжо, что можно съесть на обед. Пришлось выползти на кухню и встать за плиту. Юджи с Мегуми спорили о войне, сидя за столом. Юджи уверял, что военные — герои, а Мегуми доказывал, что убийство всегда остаётся убийством. Сатору сооружал нехитрый обед: особыми кулинарными навыками он не обладал, сам любил только разнообразные сладости, а с кухней познакомился только три года назад. В детстве в его богатом клане еду готовили повара, на войне же готовить паёк не входило в его обязанности. Поэтому все, что он стряпал, не изобиловало особой изысканностью, в противовес довольно изящным вкусам самого Годжо. Гето иногда готовил, и делал это вкусно. — Ты же сам воевал, Годжо-сенсей, — Юджи вернул мужчину в реальность. — Скажи, ты — герой? — Я не герой, разве что просто сильнейший, — Годжо почему-то не думал над ответом ни секунды. — Я оказался на войне, едва хоть немного повзрослел, и четыре года провёл там, потому привык. Из-за этого мне очень тяжело жить без войны. У меня есть ощущение, будто так должно быть всегда. Это довольно уродливо, знаешь ли. В тему убийств ничего сказать не могу. На войне цена человеческой жизни максимально честна. Ты ценишь близких, и тебе совершенно плевать на остальных. — Но это же не правильно! — в один голос воскликнули мальчики. — Может быть. У меня не было времени разобраться, — усмехнулся Годжо. — Это просто было так. — Война у всех оставляет травмы? — коротко поинтересовался Мегуми, принимаясь за обед. Имел в виду он совершенно не это. Мегуми был аккуратным мальчиком, и на самом деле спрашивал про конкретно самого Годжо. Возможно, просто помнил Сатору в его лет шестнадцать — тогда он был вхож в дом семейства Фушигуро, — и припоминал совершенно иное состояние Шестиглазого. Тот был кичливым, самоуверенным, вечно либо радующимся, либо насмехающимся, либо на грани между этими состояниями. Впрочем, из изменившегося к нынешнему моменту, было лишь какое-то неуловимое внутреннее состояние Годжо, напоминающее что-то вроде… апатии? Он оставался и кичливым, и самоуверенным, и насмехался над всеми, но как-то… без особого интереса. И все остальное делал без особого интереса: готовил, прибирался, работал, читал книги. Интерес пропал где-то в конце войны, был потерян легко и неуловимо, что, секундным логическим выводом наталкивало на мысль о прямой связи с… — Черт, — Годжо сунул обожженную руку под холодную воду. Как он мог забыть, что не один искал Гето? Да, он единственный делал это так ревностно, так долго и так уверенно, но ведь он был не один. Следовало немедленно сообщить хотя бы паре человек, это упростит поиски, даже если те начнут хотя бы чаще оглядываться по сторонам. — Даже сковородка оставляет травмы, Мегуми, — аккуратно улыбнулся Сатору. — Важно не переживать из-за травм, а уметь их залечивать. Вы справитесь дальше сами? Мне нужно навестить Нанами. — А нас не возьмёшь? — Юджи к Кенто питал безграничную любовь, что, на удивление, находило ответ. — В следующий раз — обязательно. Пока мне нужно съездить одному. Не скучайте, — оскалился Сатору, подхватывая очки и пальто.

***

— Нанами!!! Закажи мне тоже!!! Сладкий латте и эклер! Нет, два эклера! Офисники из бизнес-центра, мирно обедавшие в столовой, обернулись почти разом. Годжо летел к стойке выдачи заказа на всех парах, со сползшим на половину плеча встрепанным пальто, по пути с грохотом уронив телефон и кошелек из кармана и чуть не сбив попавшуюся на пути девушку. Кенто обреченно оглянулся. Не то, чтобы он сходу не узнал голос, но надежда умирает последней, а в случае с Годжо ее нужно хоронить как можно быстрее, чтобы успеть смириться с появлением этого стихийного бедствия в твоей жизни. — Добавьте в заказ латте и два эклера, — Нанами даже не потрудился скрыть тяжелый вздох. — А салат и второе не нужно, спасибо. — Ты на диете? — ахнул Сатору, облокачиваясь старому товарищу на плечо. — Нет, просто увидел тебя и сразу растерял аппетит, — монотонно отозвался Кенто, поправляя очки. — Какие черти из твоей головы подсказали тебе, что припереться на мою работу — хорошая идея? — Не поверишь, но в этот раз это была логика, — лучезарно растянулся в улыбке Годжо. — Не поверю, — лаконично кивнул мужчина, подхватывая поднос с едой. В сторону излучающего счастье Сатору он старался не смотреть: Годжо был уникальным видом человека, который собственной радостью умудрялся не доставлять радости никому. Шестиглазый по пути до столика разулыбался паре барышень, зачем-то ухватил Нанами под руку (хотя тот старался делать вид, что они не вместе), игнорируя почти полностью сползшее по локтям пальто, но мрачноватая сумасшедшая аура, распространялась вокруг очаровательно скалящегося безмерно симпатичного Годжо — хоть и немного помятого, но понять это мог только сам Нанами, знавший его много лет. Годжо действительно умел устраивать пляски на костях, неуместно радоваться и абсолютно игнорировать дискомфорт окружающих. В данный момент он своей персоной доставлял дискомфорт половине офисной столовой, людям двадцати, по скромным оценкам Кенто. — Нанамин, я так рад тебя видеть, — подперев подбородок обеими руками, возвестил Сатору, пока Кенто старательно делал вид, что все хорошо, высыпая сахар в свой чёрный кофе. Годжо выкладывать причину своей атаки на душевное равновесие Кенто явно не торопился: его куда больше озаботили два эклера, которые он уплёл секунды за четыре, а после глотнул кофе и тут же перекривился. — Здесь совершенно не умеют варить кофе! — Шестиглазый выдал это значительно громче, чем позволяли правила приличия, и люди с, как минимум, четырёх соседних столиков обернулись на них. — А ты совершенно не умеешь себя вести, я же тебе об этом не ору на весь бизнес-центр, — процедил Нанами, начиная закипать. — Ты мне каждый раз об этом напоминаешь, придумай что-то новое, — отмахнулся Годжо. — На кой черт ты сюда приперся? Сатору глотнул ещё кофе, излишне претензионно закинув ногу на ногу и подмигнув симпатичной девочке администратору, а после сообщил, будто между делом: — Я нашёл Гето. Нанами подавился кофе. — Тебе по спинке похлопать? — невинно поинтересовался Годжо, уже протягивая свою руку к мужчине. — По голове себе похлопай, — просипел Кенто сквозь кашель. Он откашлялся, промокнул рот салфеткой, а после негромко бросил: — Рассказывай. — Я пил в баре, точнее, клубе… — Сатору, избавь меня от выслушивания твоих пьяных галлюцинаций, — тут же перебил Кенто. — Ты помешался на смерти Сугуру, и тебе померещилось. Если это все, с чем ты пришёл, то дверь справа. Годжо помедлил секунду, а после наклонился вперёд, замерев прямо перед лицом Нанами. Очки его упали на самый кончик носа, и два ядовито-голубых глаза взирали на Кенто в упор. — Я не мог ошибиться. Это был Сугуру. Веселость из голоса Сатору исчезла, будто рукой сняло, а в воздухе засквозило что-то тревожное. — Ладно, — кивнул Нанами. — Что произошло дальше? — Я был пьян, шёл в туалет, но по ошибке попал не в ту дверь и ввалился, видимо, в випку. И там был Сугуру и ещё один тип. Я назвал Гето по имени, но он как будто меня не узнал. Но это точно был он. Потом я подрался со вторым парнем из этой випки, и Гето, чтобы нас остановить, выстрелил. Трижды, по три стороны от моей головы. Пули пролетели в сраных миллиметрах, причём он явно не планировал меня убивать, а так точно стрелять умеет только Сугуру, ты сам знаешь. Кенто знал. Это именно он в тот день тащил упирающегося окровавленного Годжо в кусты, засунув ему ладонь в рот ребром, чтобы тот не шумел. Именно Кенто волок его, трясущегося от рыданий, подальше от бойни, где ещё были слышны крики боли Сугуру Гето, пятью точными выстрелами с действительно большого расстояния положившего всех окруживших Годжо вражеских солдат, чтобы тот мог спастись. — Что значит, что он тебя не узнал? — Он сказал, что у него нет ни друзей, ни прошлого. И взгляд у него был такой, словно он правда меня не узнавал. — А что-то ещё примечательное было? — Шрам. У него был шрам, который пересекал весь лоб. — Если он действительно выжил после того раза, то шрам — это неудивительно, — поморщился Нанами. — Я так понимаю, ты не оставишь его. Чего ты хочешь от меня? — Чтобы ты проследил за Гето. Меня он уже видел, я уже отличился, — мрачно усмехнулся Годжо. — Я буду пасти его у того клуба, он там явно свой, потому что бармен терпеливо отреагировал на стрельбу. Дальше я попробую с ним поговорить, а ты будешь в машине неподалёку, и как только он решит исчезнуть или уйти от разговора — мы последуем за ним. — План прекрасный. Ты не учёл только один небольшой нюанс. Судя по ношению оружия и подобному поведению — Гето явно связан с чем-то незаконным, а ты навёл шумихи и наверняка его спугнул. Я бы на его месте больше в этом клубе носа своего не показывал. По крайней мере какое-то время. — Дай мне неделю. Ты неделю посидишь в машине, не больше, — взгляд голубых глаз смягчился, превратившись в умоляющий. — Я же знаю, что тебе тоже не плевать на Гето. — Мне не плевать, — старательно ровно сообщил Нанами. — Просто иногда мне кажется, что Гето легче было бы жить без тебя. — Я хоть раз сделал ему что-то плохое? — Годжо выронил это с большим трудом, словно нёс груз ответственности безумных размеров. — Нет. Но он ущемлял себя ради твоего спокойствия, и неоднократно, — Кенто упёрся взглядом в бумажный стаканчик, вновь выдержав долгое молчание. — Впрочем, ладно. Даже если Гето сознательно бежал от тебя — вы поговорите, и он сбежит ещё раз. — Вот и славно, — так же резко вернулся в своё привычное нездорово-радостное состояние Годжо. — Жду тебя у нас в восемь на ужин, потом поедем. Юджи по тебе соскучился. Только упоминание Итадори заставило Нанами замолчать и не отказываться. В самом деле, Сатору заслужил такое отношение Кенто ещё во время войны. Годжо служил в звании старшего лейтенанта, в то время как Нанами носил звание капитана, и, по логике вещей, Шестиглазый был обязан повиноваться старшему по званию, но тому, казалось, правила были не писаны. Было абсолютно неясно, как Годжо — мальчика из богатейшей семьи, в которой его отец занимал должность министра обороны, а дядя — заместителя директора Центрального банка, — занесло в армию. Ему было семнадцать, он был красив и ухожен, никого ни во что не ставил, и казалось, не должен быть приспособлен к условиям, в которые его занесло. Каково же было удивление Нанами, когда выяснилось, что Сатору идеально обращается с огнестрельным и холодным оружием, лучше всего отряда подкован в рукопашном бою, а в армию и вовсе напросился сам, сбежав из дома и руководствуясь при этом совершенно неясными причинами. Ещё совсем мальчишка, который должен быть жеманен и брезглив, наплевательски пачкался в грязи и крови, терпеливо спал на сырой земле, не задумываясь лез на передовую и близко дружил с сиротой, отправленным на войну прямо из детдома — Гето Сугуру. И все в Годжо вроде было неплохим, кроме одного, решающе раздражающего Нанами качества: Сатору был шумным и неуправляемым. Приказы пролетали мимо его ушей со свистом, и он делал все исключительно так, как сам считал правильным, что, спасибо его более-менее светлой голове, редко наносило кому-то серьёзный ущерб, зато серьезно подрывало авторитет старших и военную дисциплину. Про манеру говорить не затыкаясь не стоило даже упоминать. Гето, бывший лучшим из увиденных Кенто за всю жизнь снайперов, был полной противоположностью Сатору. Узнать, откуда ещё почти ребёнок из детдома научился так стрелять, никому так и не удалось. Сугуру словно родился с винтовкой в руках. В остальном Гето был собранным, расчетливым, молчаливым по большей мере юношей с мрачным прищуром темно-серых глаз. Что толкало его к Годжо — Нанами никогда не понимал. Гето умел почти все, был вежлив и скуп на эмоции, в то время как Сатору всегда ошивался рядом с ним, умел только воевать, галдел без умолку и не стеснялся высказывать все, что думает. Но после того дня Нанами слегка переменил своё мнение относительно Годжо. Он ещё не видел никого, кто так ревностно был готов расстаться с жизнью, чтобы спасти близкого человека. Казалось, инстинкт самосохранения Сатору отключился на корню. Годжо с первозданной ненавистью убивал всех из вражеской армии, а после с нечеловеческим упорством искал Сугуру. И вот он пришёл с новостью о том, что нашёл его.