My Deer, With Love.

Се Лянь слышал об этом — о течке, которые испытывают омеги его клана. Он это чувствует. Чувствует, как каждую осень пахнет феромонами в воздухе. Он видит, как другие из его клана справляются с этим, некоторые предпочитают страдать в одиночку, в то время как другие спариваются, а затем следуют младенцы. Но он знает об этом только из книг и разговоров. Из бесед, в которых омеги общаются приглушенным тоном и иногда хихикают. Из бесед, в которых альфы хвастаются тем, с кем же связали себя узами, что каким-то образом превращается в соревнование, чьи же узы продержатся дольше всех. Се Лянь другой: он никогда не испытывал течку или же гона. Среди клана ходят слухи, что он мог быть «одним из тех», знаете ли (а они понижают голос, из-за страха быть услышанными), которые «не могут понять». Это известно в их мире, и это происходит раз в несколько поколений: тот, кто проводит всю свою жизнь, не зная, каково это — быть движимым первыми толчками к размножению. Тот, кто, возможно, никогда не познает плотских удовольствий или страданий от необходимости проводить течку или гоны в одиночестве. Тот, который, к сожалению, может никогда не найти себе пару. Он думает, что иногда он выглядит довольно одиноким, потому что люди из его клана утешают его (довольно часто), а некоторые уверяют его, что он, должно быть, поздний цветок, на что Се Лянь может только неловко улыбаться, разрываясь между смехом и плачем. У них добрые намерения, но как бы поздно ни зацвел цветок, он уже взрослый человек, с полностью сформировавшимися рогами, и у его сверстников уже было несколько циклов, некоторые даже размножались более двух раз. Даже если бы у него должна была быть течка или гон, вызванный большим количество гормонов в непосредственной близости, это случилось бы много лет назад. Таким образом, в свои двадцать восемь лет Се Лянь не знает о том, к кому он относится: к альфам или же к омегам. Он не реагирует ни на альф, ни на омег, они его не возбуждают. Се Лянь принял это как «бессилие» из-за отсутствия лучшего объяснения. Это его не беспокоит, и он использует это как возможность сосредоточиться на своем совершенствовании. Тем не менее, неловкость по-прежнему нависает над ним, как темное облако, особенно когда его друзья извиняются, чтобы «заняться личными делами».

***

И вот однажды осенью, когда дни становятся короче, а воздух прохладным и свежим, Се Лянь решает отдалиться, чтобы избежать сочувственных взглядов. Для всех тоже будет лучше, если рядом не будет социальной черной дыры, которая, как называют это некоторые альфы, «обламывает весь кайф». Он ступает в лес, двигаясь против ветра, пока не остается только запах деревьев и земли. Это место намного дальше, чем то, где он обычно блуждает, но спокойное и идеальное для медитации, что он и делает, скрестив ноги и закрыв глаза. Он направляет энергию через свои меридианы, чувствуя, как она течет по его венам к его сердцевине, где она закручивается, накапливается и рассеивается наружу. Цикл, который он повторяет, погружаясь в шепот ветра, шелест сухих листьев и сияние полуденного солнца. В ночь, когда он решает вернуться, сильный удар касается его спины. Он сбит с ног и прижат щекой к земле. Вся тяжесть лежит на его спине и голове, и воздух внезапно наполняется густым запахом… волка. Волк силен, а его духовная энергия напряженная. Это делает энергию Се Ляня неэффективной, и холодный страх, изначальный и инстинктивный от осознания своей беспомощности, охватывает его тело. Когда он чувствует, как острые когти царапают его кожу, его конечности оказываются парализованы. Его кровь стекает по виску, где острый коготь вонзается в его кожу головы. Лежа на животе, он слышит, как рвутся мантии, и морщится от горячего следа боли, идущего за острыми когтями, похожими на ножи, по его лопатке. Запах железа наполняет его ноздри. И в ухе он слышит дыхание. Оно громче, чем его собственное, но глубокое и томное. Эта близость вызывает у него слезы, выступающие на его глазах, прежде чем он их замечает. Он чувствует их горячие струи по переносице и слышит, как они падают, нежные капли падают на листья под ним. Он пытается привлечь лучшую натуру волка, но милосердие вовсе не является частью натуры голодного хищника. Как бы укрепляя эту веру, он чувствует острый укус волчьих зубов на своей спине. Зубы осторожно погружаются в щели, оставленные его когтями, и отдаляется от его кожи. Кратковременный острый ожог. Волк чмокает губами, пробуя вкус крови. Он хихикает, довольный своим открытием. Вот и все, думает Се Лянь. Конец его неопределенной жизни. Что скажут Фэн Синь и Му Цин? Он надеется, что даже когда он будет истекать кровью, так близко к смерти, они не снимут шкуру с этого волка и не повесят его шкуру на стену. В конце концов, пищевая цепочка не является субъективной. По крайней мере, его тело будет полезно другому. Если он не может воспроизводить потомство, то он может быть и пищей. Он вздыхает, и напряжение покидает его тело. Он надеется, что это будет быстро. —Эй, ммм… — бормочет он, чувствуя вкус грязи, когда его губы шевелятся. — Если ты собираешься съесть меня, можешь ли ты постараться ничего не оставить? Я не хочу, чтобы мои друзья видели меня… понимаете, искромсанным. Волк останавливается, его горячее дыхание касается задней части шеи Се Ляня, а затем он смеется. Это мужчина. Это не удивляет Се Ляня, который лежит под тяжестью тела волка на своей спине. Но смех холодный и невеселый, а голос юношеский. Почти мелодичный. Вес смещается с его тела, и это его удивляет. Возможно, даже его кровь нежелательна. Се Лянь дышит и с большим усилием перекатывается на спину. Его раны неглубокие, и вскоре боль немного проходит.  — Я никогда не встречал никого, кто просил бы, чтобы его полностью съели, — говорит волк, сидя рядом с Се Лянем. Его поза вялая, он положил руку на подперенную ногу и слизывает кровь и кожу со своих ногтей. Черные, замечает Се Лянь, отрываясь от пола.  — Я никогда не видел, чтобы волк останавливался посреди убийства, — осторожно отвечает он. — Прошу прощения, если моя кровь неприятна на вкус, — он почти обиделся. Почти. Волк ухмыляется, и Се Лянь замечает, насколько он поразительно красив. Его темные, волнистые волосы спускаются по спине. Его кожа бледна, и из-под изогнутой брови виден единственный обсидиановый глаз, который озорно мерцает. Повязка, закрывающая правый глаз, никак не влияет на его внешность. Его нос острый, а слабый изгиб, украшающий его губы, еще резче. Его мантии красные, как кровь на снегу, что ему идут, думает Се Лянь.  — Нет ничего плохого в твоей крови, — подтверждает волк, и Се Лянь не понимает того облегчения, которое он испытывает. Какая разница, какова его кровь на вкус? Он прочищает горло. Поправляет рваную мантию, украдкой взглянув на одежду волка. На его широкие плечи накинута шуба, а мантии небрежно свисают на его теле. Ему действительно нечего стыдиться. Се Лянь даже втайне завидует четким линиям груди и хорошо развитым мышцам живота, и лишь слегка раздражается ожерельями, которые привлекают столько внимания к его открытому воротнику. Се Лянь сопротивляется надувающимся губам. Его собственное тело тоже не такое уж и плохое, но он всегда был гибким и никогда не мог достичь такой массы. Он давно отказался от попыток и научился довольствоваться своими сухими мышцами и стройным телосложением. Чем больше он думает об этом, тем больше кажется, что этот волк просто хвастается. Очевидно альфа.  — Значит… ты не… ешь меня? Я могу идти? Волк улыбается и жестом сильной, но элегантной руки показывает в направлении, откуда пришел Се Лянь.  — … Большое спасибо, — Се Лянь складывает руки в знак благодарности, с хорошими манерами, как будто он не был в шаге от смерти. У него много вопросов, но, возможно, будет разумным не задавать их, учитывая обстоятельства. Его шаги осторожны при отступлении, и только когда он, наконец, поворачивается к волку спиной, он слышит этот юношеский голос, зовущий его.  — Подожди, гэгэ. Он не слышит шагов: волк быстр и молчалив, настоящий хищник. Он снимает шубу и кладет еë на плечи Се Ляня.  — Твои друзья будут волноваться, — говорит он, слегка кивая в сторону плачевного состояния спины Се Ляня.  — … — Се Лянь не может спорить, все еще ошеломленный и несколько сбитый с толку. Вместо этого он вежливо отвечает: — Спасибо, эм… — Хуа Чэн, — на этот раз ласково улыбается волк, — но гэгэ может называть меня Сань Лан. Стоп, стоп, стоп, он действительно обменивается формальностями с духом волка? Который пытался сломать ему шею не так давно? Его раны едва перестали кровоточить! Они все еще колют и побаливают! Се Лянь понятия не имеет, как он был вовлечен в этот разговор, но, пока другая сторона предложила имя, было бы грубо не назвать свое.  — … Се Лянь, — говорит он наконец, представляя, как его друзья отреагируют на всю абсурдность всего этого — если они когда-нибудь узнают.

***

Они не узнают: до тех пор пока деревья не обнажатся, а ветви не покроются слоями снега и инея. Когда воздух чистый, тогда они улавливают мускусный запах волка, который ощущается на одежде Се Ляня. Фэн Синь и Му Цин в ярости. Возникают вопросы, непрекращающийся поток недоверия и гнева, который Се Лянь пытается отклонить, но его ответы, кажется, только подливают масла в огонь.  — Он пытался тебя съесть?! — Но он этого не сделал.  — И ты снова встретился с ним?! — Чтобы вернуть пальто.  — Сколько раз тебе нужно возвращать его пальто?! — Пока он не заберет это обратно. Ведь зима суровая, и Сань Лан переживает.  — Сань Лан? Что, если он просто выжидает? Перерезать тебе горло, когда меньше всего этого ожидаешь? — Сань Лан — друг. Он не из неприличных.  — Это не неприличие… — Глаза Фен Синя широко распахнуты, а кулаки сжимаются так сильно, что суставы пальцев побелеют. Слова ускользают от него, а гнев поглощает его. Братство! С духом волка! В этом мире есть правила, и по уважительной причине духи придерживаются своих собственных правил! И почему эта шуба… Зачем, если нарочно не оставить его гнить? Му Цин закатывает глаза, и Се Лянь чувствует сарказм еще до того, как слова срываются с его губ. — Что ж, если самосохранение — утраченная концепция, я полагаю, мы должны благословить вас на смерть в суде. Ты предпочитаешь быть похороненным или сожженным, чтобы рассеяться в море? Се Лянь качает головой, улыбаясь своим чрезмерно заботливым друзьям.

***

Он встречался с Хуа Чэном несколько раз с момента их первой встречи, и волк никогда не вел себя неподобающим образом. Он внимательный, добрый, хотя иногда и дерзкий, но никогда не снисходительный. Также помогает то, что на него приятно смотреть. Но на самом деле, Се Ляню действительно нравится его компания, отсутствие осуждений и косых взглядов. Они встречаются два раза в неделю. Иногда трижды и разговаривают часами. В дни, когда Хуа Чэн чувствует себя особенно вялым — а это, кажется, случается во второй половине дня — Се Лянь раскладывает толстую серую шубу Хуа Чэна и совершенствуется, а волк во сне прижимается к его боку. Хуа Чэн крепко спит, а Се Лянь медитирует на звук его ровного дыхания. Есть очень ценные, редкие моменты, которые Се Лянь очень любит: это когда Хуа Чэн ослабляет бдительность, когда он спит, и его большие серые волчьи уши выскальзывают. Се Лянь считает, что они восхитительны, как они крутятся, когда он щекочет мягкий пучок меха у основания. В других случаях его хвост тоже виден, и если хвост расположен правильно, Се Ляню нравится расчесывать пальцами густой серебристо-серый мех. А в конце дня, когда пора расставаться, Хуа Чэн снова накидывает пальто на плечи Се Ляня. — Это согреет гэгэ, — говорит он каждый раз в обязательном порядке. Фэн Синь называет это кровавой вонью плотоядного. Му Цин говорит, что с таким же успехом он мог бы нести гниющую тушу. Но Се Лянь находит утешение в его мускусной простоте. Он утешает его своим весом, как твердая рука Сань Лана на его плечах, и своим уникальным и отчетливым запахом Сань Лана. Се Лянь в хорошем настроении, несмотря на зимний ветер, который обжигает его щеки, окрашивая его кожу в ледяной оттенок, пока он идет через лес на встречу со своим другом-волком. Он не замечает розоватого оттенка на носу, но Хуа Чэн замечает. Он хихикает и тянется к воротнику пальто, плотнее обхватывая его вокруг Се Ляня. Хуа Чэн дремлет дольше обычного и просыпается, когда солнце начинает садиться за деревья.  — Гэгэ, — бормочет он, кладя подбородок на плечо Се Ляня. Его дыхание щекочет волосы на задней части тонкой шеи Се Ляня, и дрожь пробегает по телу Се Ляня. Он чувствует, как нос Хуа Чэна толкается в его шею, за ухом, легкое прикосновение и он слышит, как Хуа Чэн глубоко вдыхает.  — Сань Лан…? Подталкивание становится настойчивым и нетерпеливым — странная настойчивость, которая овладевает Хуа Чэном. Се Лянь оказывается прижатым к земле, снова придавленным весом Хуа Чэна над ним. Только на этот раз он не боится быть съеденным. Мускус запаха Хуа Чэна усиливается, и глаза Се Ляня расширяются, когда Хуа Чэн опускается, касаясь его кожи. Артерия, которая пульсирует на шее сбоку. Отодвигает воротник мантии в сторону, чтобы получить доступ к ключицам, потирая изгиб светлого плеча Се Ляня. Се Лянь должен бояться, но его тело на удивление вовсе непринужденно, и он не сопротивляется. Вместо этого он восхищается процессом, так как никогда раньше не заполнялся ароматом. Временами он щекочет, а иногда дает ощущение… хорошее. Как слой безопасности или что-то более осязаемого, чем слабый запах Сань Лана, который со временем исчезает с его тяжелого пальто. Тело Хуа Чэна теплое, очень теплое, а глаз темнее, чем обычно. Ему не хватает мерцания, смеха и веселья, к которым привык Се Лянь, и вместо этого он горит диким голодом. Глубокое и темное желание, которое трясет нервы Се Ляня и дергает его за пупок. Нервно, но он осмеливается дышать — быстрый вдох, легкий вздох. И запах Хуа Чэна снова достигает пика, пьянящий и опьяняющий. — Сань Лан, ты… Как будто очнувшись от транса, Хуа Чэн моргает. Один раз, два раза. И он немедленно удаляется, уже не хищник, собирающийся пировать, а щенок — красивый, который знает ошибочность своего пути. Он хмурится, поджимает губы и вспоминает себя. Се Ляню трудно винить его, когда он выглядит таким милым.  — Гэгэ, я… — Хуа Чэн затихает, понимая, что ничто не сможет искупить его действия. Признаки есть — усиленный запах, похоть, подталкивание — начало его гона. Будь он проклят, если он говорит правду, и проклят, если нет. В конце концов, он попятился и начал кланяться. — Сань Лан просит прощения, — говорит он только это и ждет. Он выжидает в тишине Се Ляня, и он ждет, пока Се Лянь не вздохнет. Смотрит на волокна серого пальто под собой, готовясь к осуждению. Но этого не происходит, и перед его взором видятся тонкие пальцы Се Ляня, на секунду, прежде чем почувствовать руку на своей щеке. Это хорошо, кроме того, его руки согревают его кожу, и он успокаивается.   — Сань Лан, ох, — говорит Се Лянь спокойным и милосердным голосом, — тебе не за что извиняться, почему ты это делаешь? Хуа Чэн поднимает глаза и не смеет чувствовать облегчение, несмотря на добрую и обнадеживающую улыбку Се Ляня. — Но Сань Лан… — Но что Сань Лан? Думает он. Погрузился во врожденное желание? Даже если это был мимолетный момент? Посмотрел на гэгэ неприличными глазами? Аромат… Его руки сжимаются на коленях. Такая наглость. Хуа Чэн выглядит жалким в своем самоуничижении — этот великолепный, красивый образец волчьего духа. Стоит на коленях в покаянии, как будто их положение в пищевой цепи изменилось. Се Лянь пытается подавить смех, который разливается у него во рту, и он слетает с его губ в виде смешка.  — Это лучшее, что могло случиться, не беспокойся об этом, — он двигается вперед, пытаясь утешить Хуа Чэна, чувствуя себя немного виноватым. Он не имеет отношения к этому побуждению, но он воображает, что с ним может быть довольно… трудно справиться. Но это так неловко! Се Лянь внутренне сетует, думая, как нарушить тяжелую паузу. Затем он выпаливает, удивляя даже себя: — Сань Лан может меня заполнить своим запахом, если хочешь… если… это поможет… Боже, что он только что сказал? Родители заполняют запахом своих детей для защиты, но между двумя не связанными друг с другом взрослыми… Густой румянец ползет по его шее и распространяется на щеки, и он не может поддерживать зрительный контакт с Хуа Чэном, который смотрит — смотрит на него с мгновенным недоверием. Хуа Чэн сохраняет самообладание, но его запах раскрывает все. Он скатывается с него волнами, и Се Лянь неосознанно приближается еще ближе, привлеченный ароматом, как мотылек в пламени. Его близость опасна, и Хуа Чэн может чувствовать запах его волос. Это его волнует, проникает под кожу. Он идет прямо к его паху.  — Гэгэ, я… подожди, — говорит Хуа Чэн, держа Се Ляня на расстоянии вытянутой руки, — Возможно, будет лучше, если мы… будем держаться на расстоянии. На неделю, — по понятным причинам. Гон у волка может быть жестоким. Сейчас середина зимы, но на его лбу уже выступили капли пота, а печальное выражение лица требует понимания. Се Лянь кивает, с опаской спрашивая: — Ты будешь в порядке? — он садится на пятки, предоставляя Хуа Чэну необходимое пространство. Кажется, это снимает напряжение, и красивые губы Хуа Чэна приподнимаются в уголках. — Если гэгэ обещает увидеть меня снова, я буду.  — Милый болтун, — тихо смеется Се Лянь, протягивает мизинец, за который Хуа Чэн цепляется и касается мягкими губами костяшек Се Ляня.

***

Ощущение остается на его пальце несколько дней. Се Лянь подсознательно потирает большим пальцем по нему снова и снова, пока Му Цин не спрашивает, не защемил ли он нерв. На четвертую ночь, перед сном, Се Лянь думает о Хуа Чэне и прикладывает палец к губам. Он лежит в постели, закутанный в тяжелое теплое серое пальто Хуа Чэна. Он думает о том, как Хуа Чэн проводит свой гон: проводит ли он его в одиночестве или у него есть омега, которая поможет ему пройти через это? Он нежный или грубый — трахает беднягу омегу в пределах дюйма от его или ее жизни со своим бесстрастным лицом? Мысли Се Ляня блуждают, размышляя об обнаженном теле Хуа Чэна. Он ловит себя на том, что краснеет, но в его защиту одежда Сань Лана мало что оставляет воображению. Он думает о губах Хуа Чэна, розовых и чувственных на его пальце, на его шее и, возможно… на его губах. Каким бы был вкус Хуа Чэна? Палец Се Ляня осторожно скользит в его рот, прижимаясь к его неуверенному языку. Он думает о весе тела Хуа Чэна, о тепле кожи на коже и о том глубоком голосе, который шепчет ему в уши «Гэгэ». Его спина покалывает, и он чувствует боль, жесткую и странную между ног. Он пульсирует, в его штанах что-то тянется, и натирание ткани, когда он ерзает, раздражает его нервы. Он протягивает руку через ослабленный пояс, чтобы удерживать опухший орган, и по его телу проходится волна, заставляя его скручиваться. Это завораживает и волнует одновременно, он делает несколько экспериментальных движений, и он чувствует прилив удовольствия. Это… каково было бы, если бы Сань Лан схватил его? Он подавляет стоны, кусая шубу Хуа Чэна, уткнувшись носом в этот манящий аромат. Он продолжает гладить себя в устойчивом ритме, который ускоряется по мере того, как он чувствует, как мокнет кончик. Это кажется непристойным, теперь, когда движение его руки смазано, а его движения становятся короткими и быстрыми, нетерпеливыми, когда потребность в сексе становится невыносимой. Он думает о Хуа Чэне, когда кончает, пачкая свою одежду и руку. У него кружится голова, и он пытается отдышаться через приоткрытые губы. Его тело слабое, как будто вся его сила была выдоена из него, его ладонь влажная и липкая. Когда он восстанавливает достаточно сил и его член становится мягче, Се Лянь вытаскивает свое тело, слабые конечности и все такое из кровати. Его штаны — это первый предмет одежды, который он снимает, чтобы избавиться от сжимающей влажной ткани. Но облегчение длится недолго, потому что он чувствует, как струйка течет по внутренней стороне бедра, а не спереди. «…… Ой.»