Это зовется жизнью

Вдох. Тягучий, холодный воздух пробирался в легкие со свистом. Парень открыл рот в немом крике, когда тяжелый кулак попал ему в бок, выбивая дух из неокрепшего тела. Он пытался защититься от нападающего руками, пряча лицо, но напавший был сильнее. Ребро ладони больно ударило по хрупкому запястью мальчишки, отчего тот с тихим стоном прижал к груди горящую от боли руку. Парень поднял заплаканные глаза и посмотрел в обезумевшее, застланное злобой лицо. Тело проняла крупная дрожь, а с губ сорвалась тихая просьба прекратить.

***

Кенни вернулся домой не в духе. Третий раз за месяц. Убийство состоялось, заказчик будет доволен — по-другому Потрошитель работать не умел — но без происшествий не обошлось. Это Леви понял сразу, услышав хлопок входной двери, что, отскочив от голых стен, разнесся по комнатам с низким потолком. Каждое действие мужчины сквозило бешенством и нескрываемой агрессией. Под его тяжелыми шагами половицы разваливающейся халупы, именуемой домом, скрипели, словно из них выжимали жизнь. Леви поднялся с пола, бросая влажную грязную тряпку под ноги, приветствуя вошедшего. Он молча стоял и следил за мужчиной из-под опущенных век. Под голыми ступнями росла лужа остывшей мыльной воды. — Чего встал, засранец? — прорычал Кенни, падая на стул и выуживая пачку сигарет из кармана пальто. — Жрать неси, недомерок. И парень подчинился. Беспрекословно побежал на кухню, возвращаясь обратно с миской горячего варева — супа. Мужчина курил, заполняя комнату едким дымом. Табачный запах уже въелся в стены, не пропадая даже, когда Кенни на несколько суток уезжал по делам в соседние города. Мальчик заметил, что руки мужчины испачканы в чем-то темно-алом, что отпечаталось на фильтре сжатой в корявых пальцах сигареты. Кровь. Она давно стало неотъемлемой частью жизни паренька, стоило ему впервые в жизни увидеть этого человека.

***

Высокая фигура в бежевом пальто и черной шляпе лишь своим присутствием внушала страх. Первородный и абсолютный. Острые черты лица, холодные — почти прозрачные — акульи глаза и оскал. Звериный, уродующий лицо. — Ой, ей, ей, — подойдя к кровати, запричитал незнакомец, — а ты весьма так… знатно схуднула, Кушель. — Она умерла. Незнакомец повернул голову в сторону источника тихого звука. Если бы не род деятельности, то он мог бы решить, что это слуховая галлюцинация или обрывок разговора из соседних комнат. К своему удивлению, возле стены на корточках в оборванных лохмотьях с многочисленными пятнами грязи сидело существо. Исхудавшее с ввалившимися глазами и щеками лицо, тонкими как палки конечностями, отросшими патлами темных волос и огромными светлыми глазами. Точно такими же, как у некогда живой женщины, от которой остался лишь труп и… этот ребенок. — А ты жив? В ответ молчание, лишь серые глаза наблюдали за ним сквозь ширму длинных волос. — Да ладно, ты ведь понимаешь меня, крысеныш? Как тебя зовут? — вошедший не переносил, когда его вопросы игнорируют, и складывающаяся ситуация начинала злить. — Леви. Просто Леви, — ответил мальчик тихим, обессиленным голосом, сжимая острые коленки пальцами. Мужчина выдохнул, прислонился спиной к противоположной обшарпанной стене и произнес, пряча лицо в тени полей шляпы: — Вот как, Кушель, думаю, ты права, не стоит называть своего имени… И он медленно сполз вниз, скользя спиной по битой стене. Выпрямив ноги, устроился на полу, по которому сквозило холодом, отчетливо чувствовавшимся сквозь одежду. Его лица не было видно, как и рук, спрятанных в карманах поношенного пальто. — Ну, а я Кенни. Просто Кенни. Я… знакомый Кушель, — тихо, но уверенно проговорил он. — Приятно познакомиться, сопляк. Глядя из-под полей шляпы на худого ребенка, мужчина отчетливо видел его сходство с некогда здоровой шлюхой из этого низкосортного борделя. «Дура, оставила его…» — сожаления в собственных мыслях не было, он просто не знал такого чувства. Констатация факта, проблемы, которую нужно было решать. Двое живых сидели в пропитанной смрадом смерти комнате, до их ушей доносились стоны, крики и звуки побоев. Рабочее время было в самом разгаре. Проще всего было бы прикончить сопляка, кинуть его тело к матери и убраться подальше, скрываясь в грязных переулках Подземного города, но что-то останавливало Кенни. Что-то неизвестное доселе, чуждое, свербящее внутри, не давало привычным движением распороть тонкую кожу шеи парня. Должно быть, он не ел несколько дней, а до этого лишь побирался крошками, потому, даже не тронув его пальцем и оставив здесь, мужчина бы обеспечил ему смерть. Медленную, мучительную, забирающую в свой темный мир на протяжении вечности. Дерьмовая ситуация, куда не глянь. Он еще раз шумно выдохнул, оперся рукой о пол и поднялся. Решение пришло ему в голову быстро, почти спонтанно, но отступать желания и времени не было. — Что ж, Леви, поднимайся. Будешь жить со мной, если не хочешь кончить, как эта шлюха.

***

Кенни Аккерман, известный как «Кенни-потрошитель», впервые привел кого-то в свой дом. Кого-то, кто должен был остаться с ним жить. С того мрачного дня началась их совместная жизнь, если ее можно было так назвать. На Леви легли обязанности по ведению хозяйства: уборка, стирка, готовка; Кенни же позволял ему жить под крышей, питаться тем, что оставалось на дне кастрюли, и иногда покупал необходимые для существования вещи. Довольно быстро мальчик понял, что его новый знакомый связан с преступным миром, ведь стирая его вещи, видел, как вода в металлическом тазу окрашивается в розовый цвет, постепенно становясь насыщенно алой. Впервые заметив это, мальчик вскрикнул и отполз в угол холодной ванной, отталкивая от себя таз ногой и разливая воду по кафельному полу. Стоило на пороге появиться взбешенному Аккерману, как крик замер в глотке, а в серых глазах мелькнул замах широкой ладони. «Боль — лучший учитель», — принцип, которым руководствовался Потрошитель, отвечая крепкими ударами на любую существенную или нет провинность подопечного. Рассекая прозрачную кожу ребенка, безбожно матерясь, прерываясь лишь на вдох, мужчина учил парня жизни. И Леви терпел, выносил знания из каждого урока, становясь сильнее, мудрее, способнее. Кенни профессионально перекраивал его сознание, личность, его самого, делая из него «нормального человека из помойной крысы». Ребенок не понимал, за что мужчина избивал его до потери сознания. Он терпел побои, не давая сдачи, не пререкаясь, стараясь в следующий раз сделать все лучше, чтобы учитель не разозлился. Ведь такой образ жизни — его обыденность. Так надо. Просто надо. О мотивах, движущих мужчиной, он узнал намного позже, или… думал, что узнал. Шли годы, Леви окреп и вытянулся в росте. Его мышцы окрепли, при движениях проступали рельефом под бледной кожей, а рефлексы улучшились в разы — тренировки Кенни не проходили даром. Потрошитель учил воспитанника всему, что знал сам и что позволило бы выжить в насквозь прогнившем мире. Рукопашный бой, обращение с ножом на улице, стрельба. Мальчик стоически выдерживал изнурительные тренировки, не только физические, но и моральные. Он слишком хорошо, в деталях, запомнил день, когда Кенни впервые всучил ему в ладонь перочинный нож и, сдернув плотный мешок с мычащего человека, валяющегося на земле, приказал убить. Его голос звенел леденящей сталью, такой же холодной и смертоносной, как лезвие в руках парня. — Я не могу, — сжимая в правой руке рукоять, отозвался мальчик. — Он же ничего не сделал. — Чего ты сопли распустил, недомерок? Это просто кусок вонючего мяса, который нужно зарезать. Ты же рубишь мясо как стряпуха? Что здесь сложного? — пророкотал Аккерман, носком сапога пиная жертву в бок. Связанный человек застонал сквозь смоченный в собственной слюне тряпичный кляп. — Действуй, мелкий! Леви с расширенными глазами возвышался над мужчиной, что сейчас извивался под ногами Потрошителя. Он несколько раз видел, как это делал учитель или один из его шавок. Но задачей Леви после завершенного дела было отрезать пальцы или кисти трупов, но лишать жизни… Он никогда не причинял вреда живой душе. Парень не двигался, не решался переступить черту невозврата. Внутренний голос кричал: «Подчинись, закрой глаза, переступи через себя. Так надо. Просто надо». Но Леви сопротивлялся, это было видно со стороны: крупная дрожь овладела телом, такая, что зуб на зуб не попадал. Ладони моментально вспотели, отчего воспитаннику пришлось перехватить нож, устраивая его в пальцах удобнее. — Маленький кусок дерьма, — взбеленился Кенни и одним рывком оказался подле воспитанника. Ударом ладони он выбил нож из рук, и тот с глухим звуком упал на утоптанную землю. Мужчина ухватил мальчика за отросшие волосы и притянул к себе, задирая голову так, чтобы их глаза встретились. — Смотри на меня, ублюдок. Если не ты, то тебя. Запомни это! Бери нож и вспори глотку этому жирдяю. Если не сделаешь ты — сделаю я, а после придет твоя очередь, уяснил? Леви дрожал в крепкой хватке Потрошителя. С каждым словом Кенни брызгал слюной, и мальчик чувствовал ее на своем лице. Глаза убийцы, налившиеся кровью, смотрели прожигающе, отчего внутренности сжимались в тугой, плотный узел. Парню хотелось сомкнуть веки и оказаться мертвым. Просто мертвым. Кенни занес руку и ударил ей наотмашь по лицу ученика. По инерции того развернуло в противоположную сторону, кожа мгновенно налилась краской и отозвалась болью. Кенни бил не целясь, инстинктивно, потому задел ухо парня, вызывая у того звон, раскалывающий череп пополам. И в одно мгновение, в одну секунду, в один миг Леви успокоился. Боль в щеке отрезвила. Внутри что-то щелкнуло, хрустнуло, переломилось, как кость при удачном ударе ноги. Это был его внутренний стержень. После многочисленных пыток, унижений Кенни еще раз сломал его. Так просто. Слезы высохли, ком в горле упал на дно желудка, дрожь исчезла, а разум очистился. Белый лист, абсолютная пустота. А в груди, где когда-то было сердце, зияла дыра. Леви, пошатываясь, словно пьяный от алкоголя, дошел до лежащего в дорожной грязи ножа. Подняв знакомое оружие, он принялся вертеть его в пальцах, изучая как в первый раз. Он провел подушечкой большого пальца по лезвию, чувствуя краем сознания, как острая сталь разрезает кожу. Леви из-под полуопущенных век наблюдал за Кенни, а после, повинуясь чему-то дикому, запрокинул голову, провел языком по нижней губе и усмехнулся. Оскалился, как это делал Потрошитель. Мужчина, не ожидавший такого поведения парня, стоял молча в стороне, являясь лишь свидетелем происходящего. Он с нескрываемым любопытством следил за каждым движением подопечного, хищно вглядываясь в его лицо, его действия. — Все так, как ты хотел, Кенни? — спросил Леви, присаживаясь за спиной жертвы на корточки, хватая ее за волосы и запрокидывая голову назад, натягивая до боли сальные патлы. Связанный мужчина брыкался и визжал, насколько позволяли силы и кляп в зубах. В его глазах давно блестели слезы отчаяния и осознания скорой участи. — Отвечай мне! — несвойственно для себя приказал парень Аккерману, одним движением разрезая жирную шею своей первой жертвы. Быстро и без сожалений. Это как шинковать овощи на кухне. Просто действие. Кенни опешил от резкой смены настроения мальчишки. Его взгляд больше не был как у загнанного в угол зверя, это был взгляд хищника. Свободного и грозного противника, заточенного в теле пацана. Таким палец в рот не клади — откусят по локоть. Мальчик подрос не только физически — жизнь вынудила, но язык тот еще не распускал. Это был первый раз, когда Леви повысил голос. И Кенни в глубине души, если она была когда-то у него, гордился своим творением. — Неплохо для начала, — надев маску безразличия, ответил Потрошитель. Сегодня он простит своевольность этому крысенышу, но только сегодня. — Вытри нож и руки, ненавижу грязных свиней. Он развернулся на каблуках и прикурил сигарету, спиной ощущая, как новоиспеченный убийца прожигает его спину взглядом. Кенни, понимая с самого начала, что рано или поздно пацан повзрослеет и у него появится гонор, был готов к переменам. Маленького звереныша нужно было приструнить, чтобы тот не успел зазнаться, почувствовав в руках власть над чужой жизнью. Аккерман слишком хорошо знал это, и лишь благодаря этому оставался живым и на свободе, вопреки сотне трупов за плечами. Если бы он позволил себе погрязнуть в фантазиях, что является всемогущим, его давно бы стерли в порошок.

***

С годами Кенни не становился добрее, роднее или милосерднее. Мужчина продолжал тренировать ученика, часто брал на задания, позволяя избавиться от цели. Леви лучше любой шавки учился, впитывая как губка воду все, что говорил или показывал Потрошитель. Маленького худощавого, готового протянуть ноги существа больше не было. Его место занял подросток с волчьими глазами, отточенными, почти молниеносными движениями и острым языком. Кенни хоть привычными методами и затыкал его, но тот все чаще и чаще позволял себе вольности, приводя убийцу в больший гнев. Ссадины успевали затянуться, синяки побледнеть, как пацан, нарываясь, получал новые. Аккерман чаще обычного возвращался пьяным, злым и неудовлетворенным реальностью, продолжая за столом в небольшой кухне налегать на крепкое пойло с удвоенной силой. Леви к этому времени успевал закончить с хозяйством и сидел на низком, просевшим до пола диване, читая утреннюю газету в тусклом свете потолочной лампы. Мужчина наливал себе почти полный стакан и опрокидывал его содержимое за пару глотков. Его взгляд сам по себе возвращался к жилистому парню, который совсем недавно отстриг волосы, обнажая шею. Утонченные, даже аристократические черты лица, темные волосы, вдумчивый взгляд серых глаз, бледная кожа с белыми шрамами — память травм, большую часть которых нанес сам Потрошитель. Этого паршивца можно было назвать красивым. И подобные мысли в последнее время часто появлялись в голове серийного убийцы, вызывая новые волны гнева, который тот заглушал литрами крепкого алкоголя. А если не получалось, то в ход шли кулаки. И он выбивал эту запретную, ненормальную красоту из парня, уничтожал то, что досталось ему от матери. В такие моменты он с особой жестокостью набрасывался на Леви, который хоть и сопротивлялся, но все равно оставался проигравшим. Ученик не мог превзойти учителя. Молящего скулежа, слез и ступора больше не было, лишь зарождающаяся злоба в глубине светлых глаз, таких же как и у самого мужчины. Но иногда настроение Кенни менялось не на добродушное, но нейтральное. Тогда Аккерман наливал янтарную жидкость во второй стакан и приказывал парню осушить его до дна. Удивительно, что после такого количества алкоголя, которое он вливал в подростка, тот оставался в сознании и почти на ногах. Такую выдержку стоило отметить. В первый же такой вечер, когда хмель затуманил разум, Леви попросил сигарету у мужчины. Тот лишь усмехнулся, достал мятую пачку и кинул ее на стол перед парнем. Когда сигарета очутилась меж тонких губ, Кенни молча поднес к ему лицу горящую спичку. Вспоминая, как это миллионы раз делал учитель, Леви прикурил. Как и ожидалось, стоило едкому дыму попасть в глотку, как парня пробрал кашель. — Недомерок, куда ты сразу половину затянул? Тише надо, меру знать, — Леви услышал подобие смеха. Он не был злым, как при погоне за жертвой, а ближе к искреннему, почти домашнему. Совсем не похоже на Кенни. — Вот так. Дым жег внутренности, пробирался в легкие, вытесняя воздух из них, оседая в тканях, становясь частью парня. То ли алкоголь усиливал действие табака, то ли табак — алкоголь, или все вкупе, но Леви почувствовал резко накатившие слабость и легкость. Будто все проблемы, все неурядицы отступили куда-то далеко, и теперь прятались за плотной ширмой. В голове поселилось спокойствие. После этого вечера Аккерману приходилось покупать сигарет в два раза больше: на свою долю и долю крысеныша, который чертовски быстро пристрастился к никотину. Роль Леви в банде Потрошителя возросла: он чаще стал выходить с ним на задания, самостоятельно вел переговоры с клиентами. Стал правой рукой, преемником, превзойдя всех, кроме одного. Кроме Кенни. Просто Кенни.

***

— Мелкий, завтра на точке встретишься с парочкой рогоносцев, — Кенни сидел задом наперед на роздолбанном стуле, облокотившись локтями о спинку, меж зуб привычно дымилась сигарета. Пропитанная кровью рубашка валялась в ведре, на Аккермане остались лишь брюки с осевшей на них пылью. — Не нравятся мне эти ублюдки. Леви зашивал свежую рану на лопатке мужчины, стягивая разошедшиеся ткани черной ниткой, смоченной в спирте. Под пальцами парень ощущал, как с каждым проколом по телу мужчины проходила дрожь, но тот держался стойко, не выказывая ни боли, ни какого-либо неудобства. — Понял, — быстро ответил юноша, совмещая края раны, из которой алым цветом выступали мышцы, струйками вниз по спине текла кровь. — Кто тебя так? Края рваные. Потрошитель цыкнул, и Леви решил, что останется с собственными догадками, но мужчина через минуту молчания заговорил: — Не ожидал, что у них в арсенале самодельные взрывчатки. Успел в последний момент отскочить, только осколок задел, — совершенно спокойно ответил Кенни, позволяя ученику зашивать последствие собственной ошибки. Леви ничего не ответил на признание мужчины, лишь мысль о том, что его учитель смертен, отпечаталось где-то глубоко в сознании. Он такой же человек, как и все остальные, с горячей кровью и плотными красными мышцами под кожей. И сейчас измазанными в красной, густой жидкости пальцами парень отчетливо чувствовал это. — Ты там предварительными ласками занят, что ли, ублюдок? Быстрее шей, чего застрял? — знакомый рык донесся до ушей подростка, побуждая быстрее работать иглой. А после Леви, сидя на низком табурете, впервые помогал Кенни отмывать спину от запекшейся темной коркой крови. Было странно, что Аккерман не попытался его утопить или задушить, ведь парень действовал неуверенно, тряпкой задевая свежий шов. — Сученыш, аккуратнее, — мужчина лишь матерился всякий раз, когда боль вонзала в него свои корявые когти. — Извините, — скороговоркой отвечал парень, возвращаясь к прерванному делу. Тело Потрошителя было крепким, закаленным в бесчисленном количестве драк, на кону которых была жизнь. Леви аккуратно, почти невесомыми движениями очертил несколько наиболее выделяющихся шрамов, наверняка напоминающих мужчине о событиях минувших дней. Из собственных мыслей парня вывел рев Кенни и стальная хватка на руке. — Пошел вон отсюда, крыса помойная, чтоб я не видел тебя, ублюдский выродок! — от резкого поворота мужчины в узкой ванной, вода выплеснулась за борт и лужами растеклась по треснувшему кафельному полу. Причину такой внезапной вспышки ярости парень не понял, лишь быстро вскочил с места, как только хватка Аккермана ослабла, и ретировался, с хлопком закрывая за собой дверь. Стоило воспитаннику убраться с глаз, Кенни проматерился в пустоту комнаты, откидывая голову назад. Этот парень. Этот ебучий парень парой аккуратных движений смог его возбудить. Может, дело было в том, что Кенни чудом избежал смерти несколько часов назад и сейчас по жилам тек адреналин, дурманя разум, пробуждая первородные инстинкты, или потому что он давно не посещал бордель для удовлетворения собственных нужд. Навалилась работа, усталость и что-то еще… набирались дешевые отмазки почему он не посещал злачные места, где за несколько монет шлюха без вопросов садилась на член и начинала скакать. А сейчас мужчина лежал по пояс в теплой мыльной воде, успевшей окраситься его же кровью. Спина слева, где красовалась зашитая рана, напоминала о себе ноющей болью, которая не могла перебить возбуждение, зреющее внизу живота. Пара аккуратных, можно сказать ласкающих, движений шершавых пальцев парня, и его член окреп, требуя разрядки. — Пиздец, — подвел черту Кенни, обхватывая член ладонью и начиная двигать вверх-вниз. После инцидента в ванной, Аккерман наскоро собрал вещи и ушел, оставив после себя громкий звук закрывшейся двери, от которого загудели стекла, и дымящуюся сигарету в блюдце со сколотым краем. Парень сидел на излюбленном узком диване с кружкой чая. Подать признаки жизни приравнивалось к попытке суицида в руках безжалостного серийного убийцы, чье имя было известно всем далеко за пределами Подземного города. Эту аксиому Леви давно выучил. В такие минуты от него требовалось стать мертвецом. Просто трупом. Стоило входной двери закрыться, как Леви подбежал к окну. Мужчина, сдвинув шляпу вперед и перекинув пальто через руку, удалялся вверх по улице. Довольно быстро его фигура исчезла в толпе прохожих. Леви чувствовал нечто странное в груди. Это неизведанное ощущение зародилось, когда Кенни с матом наперевес завалился домой и упал на стул, сумев с трудом скинуть с себя порезанное и окровавленное пальто. И сейчас, оставшись в одиночестве, прижимаясь лбом к холодному стеклу, парень проигрывал последние два часа в голове, во всех подробностях, не упуская деталей. — Давай, сопляк, помоги же, — прохрипел он, расстегивая пуговицы рубашки, пока ученик, сообразив что к чему, уже ставил кастрюлю воды на газ. — Тащи сюда бутылку. Леви вернулся с непочатой бутылью и набором для оказания первой помощи: бинты, игла, ножницы и нитки. Кенни пил из горла, отставляя стеклянную тару на стол, а подросток выверенными движениями готовился к процедуре Встав за спиной учителя, Леви щедро полил на рану из бутылки, которую несколько минут назад открыл мужчина. Янтарная жидкость попадала на рану, смывала кровь и частички грязи, бежала вниз по спине и впитывалась в пояс брюк. — Сука, — зашипел Аккерман, сжимая пальцы до белых костяшек, — оставь мне пойла, коротышка. Леви молча протянул тару обратно, приступая к шитью. Ему приходилось уже несколько раз латать убийцу, но сегодня будто что-то изменилось. Кажется, он впервые разглядел его: застывшие глубокие морщины меж бровей, мелкая сеточка у глаз — следствие постоянных усмешек и злорадства, вырисовывающиеся заломы у рта, делающие его на несколько лет старше, жилистое невероятно сильное и крепкое тело. Возможно, это был эффект бушующих гормонов или стечение обстоятельств. Это пугало, ужасало и одновременно притягивало. Погрузившись в противоречивые мысли, с несвойственной для себя бережностью по отношению к Аккерману парень стягивал края ужасающей раны.

***

На следующий день Леви пришел на точку — местный бордель, где обосновал свой «офис» Потрошитель. Дел оказалось больше, чем он рассчитывал, но удалось со всем разобраться до заката. Сидя в огороженном углу первого этажа двухэтажного здания, Леви принимал клиентов Аккермана, занося в график тех, чье дело они возьмут. Рогоносцы — военные полицейские — были частыми заказчиками Кенни, вопреки тому, что руки мужчины по локоть в крови их сослуживцев. Закончив с последним обрюзгшим офицером, чьи свинячие глаза бегали по внутреннему убранству заведения, Леви в стиле Кенни попросил того убраться, но тот медлил. Мужчина средних лет с залысинами и круглым лицом, на щеках которого горел яркий румянец, протянул руку и положил ее на колено Леви. Парень секунды смотрел расширенными глазами на то, как чужая ладонь с пальцами-сардельками сжимает его бедро. Такой наглости он не ожидал. Просто непостижимо. — Может, мы с тобой поднимемся? — протянул мужчина, устремляя свинячьи глаза на Леви. Тошнота подкатила к горлу, в ушах — шум собственной крови, закипающей в сосудах. Внутренний зверь поднял голову в ожидании команды «фас». — Сука, быстро убрал свои клешни и убирайся нахер, иначе я вытащу твои же кишки и заставлю жрать их, пока через задницу не начнут выглядывать — зашипел Леви, сдерживая себя. Ведь если заказчик откажется от сделки, то для Кенни это может стать проблемой. — Да что ты так нервничаешь? Я тебе плохого не сделаю, — не унимался клиент, ведя рукой вверх по бедру парня. — Ты сколько стоишь? Дороже, чем остальные шлюхи? Слова мужика звучали в голове приглушенно, сквозь невидимую преграду ярости, место, где лежала его рука, жгло огнем. Единственным желанием подростка было сбросить ее с себя, а после долго шкурить кожу мочалкой. До одури, до боли, до чистоты. Просто чистоты. — Я предупреждал, — зло проговорил Леви, а после ловким движением сбросил руку так, что та отлетела на столешницу. Он легко поднялся с места, заходя за спину гостя. Перочинный нож блеснул в полумраке, а после в борделе раздался стон боли, за которым последовал крик: — Мразь, я же вас сгною. Вы еще попляшете у меня! Леви одной рукой обездвижил мужчину, а второй точным движением пригвоздил его к деревянной столешницей, вонзив лезвие ножа по рукоятку в ладонь, которая несколько мгновений назад гладила его по бедру. Полицейский, тяжело дыша, старался заглушить боль в теле, скуля, как побитая шавка. — Что здесь происходит? За спиной послышался раздраженный знакомый голос. Леви обернулся вполоборота и глянул на вошедшего, продолжая надавливать на рукоять ножа. Столешница под неказистой ладонью становилась влажной от теплой крови. Кенни отодвинул плотную ткань, служащую стеной и одновременно дверью, входя внутрь переговорной. Его лицо выглядело уставшим, на щеках и подбородке виднелась темная щетина. — Эта шлюха отказала мне, еще и это! Кенни, сукин сын, просто так не отделаешься! — визжащим голосом тараторил пригвожденный мужик. — Леви, это правда, что он говорит? — голос Аккермана абсолютно ничего не выражал, потому понять в какую сторону изменится настроение не представлялось возможным. — Да, — парень в подтверждение своих слов кивнул. — Сам ебешь его, а для постоянных клиентов жалко? Кенни, муди… Договорить он не успел. Потрошитель привычным движением выудил свой нож из-за пояса и вспорол тому горло — вторая алая пасть раскрылась от уха до уха. Леви лишь успел отскочить назад, наблюдая как в замедленной съемке за действиями учителя. Хладнокровно, без сожалений, профессионально. Лишь в глазах блестело что-то новое, да и губы презрительно изогнулись. Комнату заполнили хрипы и бульканье: военный пытался что-то сказать, но рот мгновенно наполнился густой жидкостью. — Он принес хорошую сумму. Что теперь делать? Его наверняка искать будут, — первым нарушил тишину парень, стоя чуть в стороне. Аккерман вытер лезвие ножа о черный платок и обернулся к ученику, сверкая взглядом. В глубине уставших серых глаз закипала ярость. — Если я узнаю, что ты заделался шлюхой, ублюдок, твоя жизнь будет подобающей, уяснил? — Кенни, я же… Шлепок широкой ладони по лицу прервал его, заставив прижать ладонь к щеке, моментально залившейся краской, и прикусить губу. Несправедливо и больно. Просто обидно. — Я спросил тебя, все ясно? — зло прошипел в лицо Аккерман. Его дыхание было неровным, словно тот только что убегал от преследователей. Леви удивило это, но он не стал заострять на этом внимание. — Да, сэр. — Убери здесь все, Тонни поможет с трупом, — процедив сквозь зубы, Кенни сплюнул на пол и ушел, оставив Леви наедине с мертвецом, который имел на него определенные виды. Резкая слабость накатила на Кенни, ноги налились свинцом, отказываясь шевелиться. Голова стала туманной, и начинала протяжно, невыносимо ныть, словно кто-то изнутри в череп вбивал гвозди. Монотонно, один за другим, и боль при каждом ударе отзывалась в глазницах. Каждый шаг давался с трудом, воздуха в легких катастрофически не хватало, а кожа стала влажной от пота, что успел пропитать рубашку. — Зацепило, — тихо, себе под нос, проговорил Потрошитель, понимая, что виной такому состоянию травма, полученная на последнем задании. Стоило дождаться, когда Леви наложил бы повязку, и только после этого сматывать. Но в тот миг глаза застила пелена ярости, и голос разума затерялся в вихре чувств. И стоило ему застать весьма интригующую картину в переговорной, как новый приступ дрожи пронял тело. Его трясло не от совершенного убийства — дело обычное — и лихорадки, которая набирала обороты, забирая силы, а от слов мудака, которые окатили хлеще ледяной воды или крутого кипятка. Леви вырос, мальчишеских черт — за исключением роста — в нем не осталось, и сегодня этот факт заметил посторонний. Если этот рогоносец посмел подумать о том, чтобы трахнуть крысеныша, значит, череда аналогичных событий запущена. В Подземном городе не было морали, все пространство, все обитатели были по уши в дерьме. Убийства, проституция, воровство — три способа сохранить свою никчемную жизнь вдали от солнца. Пользуясь свободой действия, некоторые особо отчаянные горожане спускались вниз лишь для того, чтобы удовлетворить свои самые смелые желания. Потому подобное заявление полицейского было почти приемлемым. Но только не для Кенни, который на уровне инстинкта вспорол горло ублюдку, посмевшего посягнуть на его собственность. Леви был полностью его, без исключения.