Это зовется жизнью

По возвращению домой Леви удивился напряженной тишине. Кенни обнаружился на кровати, поверх одеяла в смятой одежде. Он лежал на здоровом боку, грудь в рваном ритме вздымалась и опускалась в такт шумному дыханию. На лбу выступила испарина, а на щеках — нездоровый румянец. Леви закатал рукава кофты, принес к кровати наставника ведро прохладной воды и несколько мотков чистых тряпок. Но его решимость резко пропала, испарилась, стоило оказаться вблизи с Потрошителем. Во сне, хоть и беспокойном, его лицо выглядело моложе. Морщины разгладились, оставляя лишь едва заметные линии на коже, а губы не трогали привычные оскал или усмешка. Если не знать всей правды, то этого молодого мужчину нельзя было назвать серийным убийцей, знающим лишь боль и страдание. Леви, аккуратно убрав выбившиеся пряди волос с вечно нахмуренного лба, вглядывался в черты лица своего учителя. Кенни был для него всем. Он подарил ему жизнь после того, как умерла мать. Жизнь под крышей дома Аккермана была соткана из унижения, боли и мучений, что сменяли друг друга изо дня в день, но все же так… Леви жил, а не сдох как помойная крыса в одной из грязных подворотен города. Кенни не был к нему добр, не проявлял родительской заботы и любви, но он оставался единственным человеком, которому было не насрать на него. В своем стиле, как умел, он показывал это Леви. Кожа мужчины была горячей, капли пота блестели в приглушенном свете масляной лампы, его трясло мелкой дрожью. Парень провел подушечками пальцев по лбу, вблизи висков, спустился к выступающей скуле. Быстро, воровато отдернув руку, дотронулся до плеча. Ткань рубашки влажная — пропиталась чуть солоноватым потом; на спине, слева, вновь расцветал алый цветок. — Чертов старик, не смей подыхать, — тихо произнес Леви, смачивая ткань в воде, чтобы вытереть ей лицо мужчины и по возможности другие части тела. Но стоило ему прикоснуться тканью к пылающей коже головы, как Кенни открыл глаза и парень на своей шее почувствовал стальную хватку. Потрошитель сжимал горло, впиваясь пальцами в мышцы так, что от ногтей наверняка останутся лунообразные вмятины. В одну секунду Леви почувствовал, как голова стала тяжелой, а на глаза будто кто-то невидимый давил. Он перехватил запястье мужчины, стараясь разжать его пальцы. Хрипя, он втягивал воздух, как выброшенная на берег рыба. Беспомощная, без пяти минут дохлая. — Это ты, гаденыш, — расслабляясь, проговорил Кенни и прикрыл глаза. От неминуемой смерти, Леви спасло пробуждение и прояснение воспаленного сознания Аккермана. — Я, — воспитанник всеми силами пытался восстановить дыхание, держась за шею, кожа которой сохранила отпечатки смертоносных пальцев, что проступали яркими красными пятнами на фоне бледной кожи. — Кенни, давай я стяну одежду, ты весь мокрый. Не дожидаясь ответа, Леви начал расстегивать пуговицы рубашки. Руки дрожали от пережитой попытки удушения. Так хотел полагать парень. Кенни перевернулся на спину, жмурясь от боли, что терзала его в районе свежей травмы. — Леви… — не закончив, он вновь провалился в сон. Не часто Потрошитель звал его по имени. С трудом освободив мужчину от рубашки и брюк, которые бесформенной кучей легли на пол, воспитанник проходился влажной тканью по горячей коже. Медленно, тщательно, без обиды за последнюю попытку убийства. Ему вообще повезло, что Кенни не набросился с ножом, который обычно лежал под подушкой, или не выстрелил из револьвера, что должен был находиться в зоне досягаемости. Леви прошелся прохладной тканью по лбу, щекам, подбородку, спустился ниже. Вода от тряпки стекала мелкими ручейками вниз по телу, впитываясь в одеяло, на котором лежал Аккерман. Немного задержавшись на плечах и груди, парень занялся руками. Мужчина что-то неразборчивое говорил всякий раз, когда новая порция прохлады касалась его. Леви разрывала гамма противоречивых чувств, и он не знал, как справиться с этим. Большую часть своей жизни, особенно после побоев или очередных ухищренных тренировок, он хотел убить Кенни. Превратить его в вонючую груду портящегося мяса, растереть в пыль, чтобы ничто больше не напоминало о его существовании. Ведь этот человек причинил ему столько боли, от которой хотелось сбежать, свернуться в кокон и покрыться километровым слоем гранита. Замуровать себя, чтобы никто и ничто не мог больше прикоснуться и забраться в душу. Но с каждым годом Кенни требовалось все больше чужих страданий, чтобы продолжать существование в этом гнилом мире. И в противовес этому Леви испытывал привязанность к нему; его преданность была сильнее той, что испытывает подобранная на улице шавка к своему хозяину. Хотя Леви и являлся ей. Кенни был для него всем: учителем, палачом, товарищем… Богом. А после того, как Аккерман зарезал заказчика лишь потому, что тот прикоснулся к его ученику, что-то внутри Леви в очередной раз хрустнуло. Звонко и оглушающе. Сам того не ведая, Кенни сломал подростка, перекроил его. Просто еще раз приковал к себе. Парень навис над мужчиной, вглядываясь, запоминая мельчайшие детали его лица. Он был готов поспорить, что никто еще не видел Аккермана таким беззащитным, таким не обремененным проблемами выживания. Ладонь сама собой легла на его шею, несильно сдавливая. Сейчас или никогда. Леви впервые выпал шанс закончить свои мучения. Для этого требовалось просто сжать пальцы. Но вместо этого он продолжал смотреть на учителя, лишь слегка надавливая на шею, балансируя на грани реальности и фантазий. Взгляд серых, затуманенных болезнью глаз вывел подростка из раздумий. Их лица разделяло сантиметров тридцать, потому участившееся дыхание мужчины подросток чувствовал кожей. А после чужая рука легла на выбритый затылок, надавливая вниз так, что Леви был вынужден сократить расстояние между ними. Бесконечность, уложенная в пару секунд, и их губы соединились. Жестко, сухо, больше похоже на удар, чем на ласку. А после Кенни углубил поцелуй, сохраняя природную жестокость и скованность движений. Леви не двигался, подчиняясь горячей руке, давящей на затылок и тонким, обветренным губам. Кенни, чертов Кенни, умудрился дважды за день сломать остатки его личности. И Леви продолжал терпеть, выносить это, переваривать в глубине себя, чтобы потом в одиночестве вновь из обломков собирать свой стержень, который когда-то был монолитным. Мужчина, словно очнувшись от забытья, оттолкнул от себя парня, прожигая того ясным взглядом. Щеки Леви предательски горели впервые за короткую жизнь не от боли, а от смущения. Это был его первый поцелуй. Но большее удивление вызвал тот факт, что если прикосновение полицейского вызвало в нем сплошное отвращение на всех уровнях — сознания и тела — то Кенни… Леви краем сознания хотел еще раз почувствовать на себе руку Аккермана, которая не била и не сжимала до хруста. — Проваливай, — смог сквозь сбившееся дыхание проговорить Потрошитель, закрывая глаза предплечьем. — Убирайся. — Я еще рану не обработал, повернись спиной, — настоял парень твердым голосом, хотя внутри его колотило, а поперек горла стоял огромный ком. — Тебе с первого раза непонятно, ублюдок? — не смотря на парня, прорычал с нарастающим нетерпением мужчина. — Кенни, упрямство свое засунь в задницу. Знаешь же, что это необходимо. Я закончу и уйду. Молчание. Леви слышал громоподобный звук собственного сердца, ломающего ребра, а после тишину разбавила спокойная фраза: — Только без твоих поглаживаний, руки переломаю. Выдохнув, подросток приступил в очередной раз обрабатывать порез, который выглядел в разы хуже. Края воспалились, стали ярко-красными, во всю длину запеклась кровь. Корочка в нескольких местах содралась, откуда при каждом движении мужчины сочилась сукровица с кровью. Парень работал быстро, и через десять минут Кенни был крепко забинтован. Дав напоследок жаропонижающее лекарство из запасов, Леви укрыл учителя своим одеялом и ушел на кухню. Ночь он провел в компании алкоголя и табака. Рассудок кричал, что произошедшее — абсурд, который требуется искоренить из сознания, а после никогда не допускать повторения. Но Леви, игнорируя собственные совесть и мораль, вспоминал поцелуй. И проводя подушечками пальцев по губам, ему казалось, что он чувствует след чужих.

***

Парень бегал к местному подпольному врачу, выкупая у него все необходимые препараты. Он несколько раз на дню, кормил мужчину разноцветными пилюлями и настоями, менял по расписанию повязку. Лихорадка отступила, и Аккерман пошел на поправку. Они не возвращались к событиям того дня, словно ничего не было. Взгляд Потрошителя стал привычно злым, губы растягивались в зверином оскале, с языка слетали унизительные колкости в сторону воспитанника. — Из тебя вышла бы отличная баба, Леви, — заявил Кенни, вместо горького лекарства опрокидывая в себя приличную дозу виски. — Не знал, что я в твоем вкусе, — на автомате, даже не вникая в смысл сказанного, ответил подросток, прикуривая сигарету от спички. Повисла тишина, распространяющаяся по углам, затекая во все щели. Медленно, лениво она обволакивала все, что попадалось ей на пути. Выпустив дым, Леви пятерней убрал челку с лица и посмотрел на мужчину. Тот не выпуская бокала из руки, пристально смотрел на него. Серьезно, вдумчиво, будто перед ним сидел не парнишка, которого он растил с детства, а кто-то совершенно незнакомый. Случайный прохожий, встретившийся ему на площади возле центрального рынка. От такого разглядывания Леви стало не по себе, во рту пересохло; сигарета тлела в пальцах, пепел вот-вот должен был упасть на столешницу. — Подойди ко мне, — фраза на ровной ноте, но в ней чувствовался приказ. Леви поднялся с насиженного места, затушил сигарету в пепельнице-блюдце и в несколько шагов оказался рядом с кроватью учителя. Мужчина сидел, опершись спиной о подушку; на прикроватной тумбе со сломанной ножкой стояла полупустая бутылка виски, которую Кенни купил на выигрыш в одну из карточных игр — еще одно пристрастие грозы Военной Полиции. Аккерман плеснул крепкий алкоголь в пустой стакан и привычным движением протянул его парню. Тот не стал ждать словесной команды, принимая из рук Потрошителя дорогое пойло и опрокидывая его в себя. Напиток моментально начал жечь горло, пищевод, падая на дно пустого желудка. Только сейчас Леви понял, что в его рту ничего кроме сигарет не было за эти сутки. Тепло в считанные секунды начало распространяться внутри, перебегая от органа к органу, разносясь по сосудам. Не успел Леви свыкнуться с эффектом первого стакана, как ему протянули второй, сам же Аккерман отхлебнул с горла, вливая в себя остатки со дна. Стоило бокалу опустеть, как одним ударом руки, он был выбит. Стекло со звоном разлетелось по полу, осколки разных калибров отскочили во все стороны. Леви лишь успел отдернуть руку, отозвавшейся болью, как Кенни ухватил его, ловко перебрасывая через себя и впечатывая спиной в сбившийся матрац, нависая сверху. Правая рука и левая нога в опасных захватах, грозящих переломом, если Леви решил бы пошевелиться. Потрошитель вжимал его в кровать, находясь в угрожающей близости. Лицо Леви залила краска от злости за быстрый проигрыш, смущение, взявшегося из ниоткуда. Несмотря на то, что он подрос, даже будучи раненым, учитель ловко мог уложить его на лопатки. Хотя про себя Леви твердил, что сейчас он поддался, расслабился в пьяном дурмане… но все же где-то в глубине сознания отдавал отчет, что ему просто далеко до Кенни-потрошителя. Просто запредельно далеко. Аккерман склонился ниже, парень почувствовал, как длинные пряди волос, выбившихся из вечно уложенной прически, коснулись щек. Почти невесомо, легко, щекочуще, а вслед за этим обветренные губы коснулись его. На этот раз Кенни не медлил, сразу углубляя поцелуй, больно прикусывая, вторгаясь языком в рот парня. Абсолютно пугающе, напористо, до дрожи. Леви двинулся, потянулся к Потрошителю, но тот, почувствовав это, вмиг сильнее заломил руку, вызывая у подростка стон боли. Услышанное лишь подстегнуло наставника, подлило масло в огонь. Кенни кусал, терзал опухшие губы парня, наслаждаясь протестующим мычанием с его стороны. Леви все же смог вцепиться в чужое плечо чуть выше локтя, с каждым натиском сильнее сжимая пальцы. Аккерман удобнее ухватил воспитанника за бедро, отводя в сторону и устраиваясь меж ног — теперь, даже в попытках свести их вместе, парня ждало фиаско. Потрошитель почти лежал на нем, и Леви слишком хорошо чувствовал тепло его тела. Будто на него высыпали тлеющие угли, не жалея, с горкой. В груди жгло огнем от нехватки кислорода, губы отзывались ноющей болью, которую сам же мучитель слизывал языком. Наконец Кенни отстранился, смотря на свое творение: искусанные, припухшие губы, застывший румянец на скулах, блестящие глаза с расширенными зрачками, почти полностью занявшие место радужек и растрепанные волосы на серой примятой подушке. Мужчина самодовольно усмехнулся, выпуская бедро парня из плена и прикасаясь рукой к его лицу. Он завел ладонь под его шею, оставляя лишь большой палец на щеке, и сжал, заставляя смотреть себе в лицо. Глаза в глаза. Аккерман провел шершавой от многолетнего использования ножа и огнестрельного оружия подушечкой по скуле, склонился к уху подопечного и прошептал: — Даже если так, коротышка, тебе уже не сбежать. Я видел, как ты смотришь на меня, полагаю, ты не против, если я трахну тебя, — слова обожгли сознание парня, голос Кенни звучал безапелляционно. Леви дернулся в попытке отстранить от себя учителя, но его лишь сильнее прижали к матрацу, в правой руке что-то щелкнуло. Ладонь мужчины двинулась вниз по груди, животу, доходя до края кофты. Ловко забравшись под нее, Кенни прикоснулся к торсу ученика. Под пальцами явно чувствовались рельефные мышцы — следствие бесчисленных тренировок до полного изнеможения. От прикосновений живот поджимался, дрожь волнами распространялась по телу подростка, выдавая его с потрохами. Леви отвернулся, пряча лицо от пристального взгляда безумных глаз, которые сейчас казались серебристыми. Видя реакцию, Аккерман положил ладонь на грудь, что в бешеном ритме опускалась и поднималась. За ребрами быстро билось сердце, трепетало как птица в клетке. Высвободив руку воспитанника из захвата, Кенни подхватил край кофты, начиная снимать ее. Стянув до уровня запястий, Аккерман ловко связал ей руки парня, над головой. Своеобразные наручники по опыту убийцы должны были прекрасно справиться со своей задачей. Леви охватил страх, вкупе с желанием. Ласки мужчины, хоть и резкие, грубые, отзывающиеся болью, но так желаемые взрослеющим телом, мгновенно воспринимались организмом как живительная сила. Сила, подстегивающая действовать, отвечать, отдавать. Кенни всегда был властным, всегда получал то, чего хотел. Этот раз не стал исключением, ведь, осознавая неправильность происходящего, Леви поддавался напору учителя. Возможно, это было новым уроком, в конце которого он горько пожалеет о сделанном выборе, а может тем, чего ему не хватало столько лет. Кенни сжимал бока парня, оставляя на бледном теле красные пятна, кусал его шею, пока тот, запрокинув голову, обнимал его за шею связанными руками. Леви, все еще отдавая себе отчет, боялся задеть повязку на спине мужчины. Пальцы Аккермана уверенно пробегали по мышцам подростка, изучая сантиметр за сантиметром. Он резко, не задерживаясь ни на секунду, проходился ладонями по бокам, животу, груди, перебирался на спину. И в эти моменты Леви инстинктивно, повинуясь воле собственного тела, приподнимался, вжимаясь животом в нависающего мужчину. А после с него бесцеремонно сняли штаны с бельем и перевернули на живот, вдавливая в подушку грудью и лицом. Кенни отстранился, через долгие мгновения в комнате раздался шлепок, и ягодицу парня обжег огонь. Аккерман схватил его за длинные пряди на макушке и потянул на себя, вынуждая повернуть голову вполоборота. — Сегодня ты будешь моей шлюхой, только моей, — в самое ухо, в самую сущность. Страх перед неизвестностью вгонял в ступор, а горячие прикосновения разгоняли и распаляли огонь в теле. Этот коктейль повышал градус до предела. Леви буквально чувствовал, как сердце с невероятной скоростью бьется о грудную стенку, норовя пробить ее. В ушах давно раздавался набат бурлящей крови. А после Кенни, удерживая его руки впереди, вцепившись мертвой хваткой в ткань кофты, заставил его сосать пальцы. Получив несколько ощутимых ударов по ребрам и будучи пару раз припечатанным лицом о кровать за сопротивление и неподчинение, Леви активно работал языком и губами, облизывая, обильнее смазывая чуть солоноватые пальцы слюной. Подросток, закрыв глаза, готов был провалиться со стыда и от злости, обращенной в первую очередь на себя. Он до сей поры не верил, что это происходит с ним в реальности. Внезапно его рот оставили в покое, а над ухом раздался горячий шепот: — Дыши глубоко, медленно и не сжимайся. А после Кенни, продолжая удерживать рукой за связанные запястья, развел его ноги, втиснув меж них колено. Мазнув меж ягодиц, он сразу ввел один палец, через несколько движений добавляя еще один. Леви дергался, инстинктивно уходя от болезненных ощущений, шипя ругательства куда-то в подушку. По позвоночнику поднималась боль, что вцеплялась в него зубами, смакуя медленно, томно, с наслаждением. Кенни, игнорируя скулеж парня, продолжал растягивать, орудуя уже тремя пальцами в тесном теле. — Я же сказал тебе не сжиматься. Но если хочешь быть порванным, как уличная шлюха, то так и скажи, — прохрипел он, подавшись вперед. По спине парня вновь легкими, невесомыми, как дуновение вечернего летнего ветерка после душного дня, прошлись отросшие пряди волос Потрошителя. Контраст приятного и боли, вкупе с разыгравшимся алкоголем, возбуждал. И Леви поддался, закрыв глаза и отпуская сознание в полет, далеко за пределы его костяной тюрьмы. — Сразу бы так, — одобрительно подытожил Аккерман, целуя ученика меж лопаток и сильнее разводя пальцы, подготавливая расслабившиеся мышцы. Боль отступила, оставив место дискомфорту и электрическим разрядам удовольствия, что периодически рождались внизу спины и разлетались по периферии. С каждым новым движением Аккермана эти импульсы становились ощутимее, увесистее, желаннее. Кенни вытащил пальцы, а Леви, подгоняемый возбуждением, качнулся назад, к человеку, который вел его в ад за собой. — Блять, Леви, да неужели в тебе так много от матери-шлюхи? — с издевкой, с оскалом было брошено мужчиной. — Дыши ртом, можешь прикусить что угодно, хоть ори, только не дергайся. Кенни приспустил штаны, смазал возбужденный член собственной слюной и приставил к разработанному телу. В сексе он никогда не подстраивался под партнершу, сразу навязывал свои правила игры. Так и сейчас, он одним толчком вошел в Леви, крепче стискивая его бедра. Парень выгнулся и громко застонал от пронзившей его боли, сжимая кулаки, жмурясь до алых пятен перед глазами. Он потянулся вперед, стараясь избежать новой порции боли, которая раньше никогда не была ему известна. Из глаз брызнули слезы, в глубине рождался крик, готовый сорваться с языка. Леви сгорбился, уперся лбом в ставшую влажной подушкой и стиснул зубы до скрежета, сдерживая рвущуюся наружу просьбу остановиться. Но ведь он сам напрашивался, сам хотел этой запретной близости. Инстинктивно тело сжалось, отчего движения мужчины ощущались в разы больнее. Потрошитель смог открыть ему новый пласт жизни, подготовить к еще одному аспекту жизни в Подземных трущобах. — Черт, да расслабься же, — прошипел Кенни, раздвигая ноги парня еще шире и меняя угол проникновения, одновременно сбавляя темп — еще немного и он рисковал порвать его. — Себе хуже делаешь, паршивец. С почти медленными покачиваниями боль притупилась, а когда Аккерман начал гладить его ладонями, периодически прикусывая и целуя плечи или спину, электрические импульсы вновь стали зарождаться в теле. В низу живота сматывался плотный клубок возбуждения, и на этот раз оно уверенно подступало к точке невозврата. Дыхание сбилось, Кенни, почувствовав, что воспитанник под ним перестал дрожать и сжиматься до боли, принялся наращивать темп с каждым толчком, выбивая воздух из своих и чужих легких. Он всегда занимался сексом с женщинами, его заводили хрупкие фигуры любовниц, которых он мог иметь и жестко, и почти нежно, как мог. Но сейчас… в его руках был хоть и невысокий, но крепкий парень, без малейшего сходства с бабой, и власть над ним заводила Аккермана с новой, будоражащей силой. Не в одной проститутке не было так узко, как в Леви. В его и только его Леви, который сейчас, повернув голову на бок и прикрыв глаза, дышал через рот. На его губах и подбородке блестела слюна, волосы намокли от испарины. Взъерошенный, взмыленный, полностью отданный ему. Кенни вышел из желанного тела, подхватил за сильные ноги и перевернул на спину парня, оказываясь с ним лицом к лицу. Их члены были настолько возбуждены, что головками, блестящими от смазки, прикасались к животам. Аккерман наспех развязал руки парня, выкидывая ненужную тряпку куда-то в глубь комнаты. Подросток сразу протянул руки вперед, зарываясь пальцами в темно-русые волосы мужчины. Сейчас Кенни не выглядел суровым убийцей средних лет, закаленным и прожженным горькой реальностью жизни. Растрепанные прямые волосы, обрамляющие лицо, светлые, затуманенные похотью глаза, приоткрытые, раскрасневшиеся и чуть припухшие губы и в меру накаченное тело делали из него весьма привлекательного молодого мужчину. И где-то на задворках сознания, Леви понимал, что таким его видело множество женщин, может, и мужчины, если у Аккермана был подобный опыт. И от этих мыслей злость заполняла Леви сердце. Отдавшись ему полностью, он того же ждал от Кенни. Мужчина, упершись ладонями в матрац по обе стороны от головы парня, склонился к нему для нового поцелуя. Леви охотно кусал и ласкал языком в ответ, быстро учась в процессе. Он, чуть замешкавшись, раздвинул ноги и, приподнявшись, потерся членом о эрегированную плоть Аккермана. На это движение последний ответил рычанием, утонувшем во влажном поцелуе. Парень просунул руку меж их телами, неуверенным движением обхватил член учителя и направил его к разработанному входу. Кенни лишь растянулся в улыбке, входя сразу на всю длину. Леви, позабыв обо всем, цеплялся, сжимал, терзал ногтями спину и руки мужчины, подмахивая бедрами ему в такт. Боль почти исчезла, стала столь незначительной, что ни при каких условиях не могла сбить возбуждение, которое стремилось покинуть тело. Взорваться фейерверком в сознании, погружая в истому. Леви прикрыл глаза и откинул голову на подушку, притягивая к себе крепкую фигуру наставника так, что его собственный член оказался зажат меж ними. Кенни тяжело дышал, не сбавляя темпа, размашистыми толчками вторгаясь в теплоту и узость юного тела. Он готов был ругать весь мир, чтобы выразить хотя бы малую долю удовольствия, которое испытывал с этим мелким пацаном. Леви был, стал и будет только его. — Кен…ни… — простонал парень и кончил, сжимаясь всем телом в судорогах экстаза. Мужчина еще несколько минут вбивался в обмякшее тело, а после, с особым усилием натягивая его на себя, замер, изливаясь вглубь него. Тело сразу стало ватным, неповоротливым, ленивым. Кенни вышел из парня и завалился на спину рядом с ним, прикрыв глаза и переводя дыхание. Давно у него не было такой разрядки, опустошающей, очищающей голову, перезапускающей организм. Леви лежал рядом, чувствуя как сердце постепенно успокаивается, а дыхание перестает быть таким загнанным. Зад гудел от напряжения, как и ноги, но чувство легкости во всем теле было куда приятнее. Кенни был мягок с воспитанником, позволил узнать себя с другой, неизвестной до этих минут стороны, отчего что-то теплое зараждалось в груди парня. Раздался шорох, и в комнате запахло дымом. Леви медленно повернул голову и посмотрел на Аккермана, который, лежа на спине, курил, стряхивая дым прямо на пол. Его глаза были прикрыты, одна рука лежала на испачканном в сперме подростка животе. Приемник хотел было что-то сказать, но не решился, наблюдая за своим уже любовником. Страх, что это было на один раз, все еще оставался, но он пытался гнать эти мысли куда подальше. Словно не выдержав пристального взгляда на себе, Потрошитель открыл глаза и повернулся к воспитаннику. Тот протянул руку и забрал тлеющую сигарету из его губ, делая глубокую затяжку. Их зрительный контакт не прекращался ни на секунду. А после выдохнув едкий дым в сторону, Леви придвинулся и поцеловал мужчину. Быстро, страшась, что сейчас ему отвесят новую порцию ударов. Но ничего не последовало, Кенни продолжал бездвижно лежать на влажных простынях, позволяя парню проявлять инициативу. Леви докурил сигарету и бросил её в горлышко пустой бутылки, в которой оставались несколько капель припасенного мужчиной виски. Босые ступни опустились на пол и холод обжог их. Разгоряченная, влажная кожа слишком остро воспринимала перепады температуры. От сквозняка, гуляющего по их дому, по телу парня пробежались толпы мурашек. Чертыхнувшись, он встал и хотел было поднять свои вещи, как за спиной послышался спокойный голос: — Куда пошел, дурак? Оставайся, там холодно. Кенни… человек, который мог ударить плетью и здесь же приласкать, делая вид, что ничего сверхъестественного не произошло. Тот, кто учил его всему. Тот, кто все у него отнял, дав взамен что-то новое. Человек, который был, есть и будет для Леви всем. Его благословение и проклятие. Его Кенни. Просто Кенни. Парень забрался обратно на кровать, устраиваясь под боком у мужчины, тот небрежным движением набросил на воспитанника плед, до этой минуты, сбившийся в ком в ногах. Леви, натянул мягкую ткань до носа, пряча под ней улыбку; Аккерман закурил вторую сигарету, струйка серого дыма поднималась к потолку.