Кучерявый

      Осень настигла неожиданно, если выражаться правильно — резко. Некогда зелёные деревья, что радовали не только своими яркими оттенками, но и приятными тенями, что спадали на нагретую землю, позволяя спрятаться от лучей нагнетающе-нагревающего солнца, сменились неприятной желтизной и рыжеватостью. Вечно зелёная, пёстрая трава сменилась сероватыми цветами, а пейзаж многолюдного города вновь приобрёл свою былую бренность и давил нежеланием выходить из дома; особенно если учитывать тот момент, что за окном во всю лил дождь, будто кто-то неплохо так решил огреть этот и без того скудный мир ещё большей депрессией.       Чонгук вообще не понимал того, почему он обязан идти в школу — нет, дело ясное; он ученик старшей школы, перевёлся, круглый отличник и, скорее всего, коренной ботан, что предпочтёт провести свой вечер за горой книг, из-под которой его тёмной макушки видно не будет, нежели вылезет куда-то на громкую вечеринку в другом конце города со своими друзьями, которых, кстати, было всего двое, но тем не менее они всегда давили на него тем, что ему хоть иногда стоит вылезать из своей конуры, если он не хочет остаться невидимкой, однако сегодня день был действительно паршивый.       Стоит начать с того, что заядлые дружки — Чимин и Сокджин, на удивление Чонгука, сообщили ему о том, что они сегодня пропустят этот «замечательный» день и останутся дома — простуда схватила. Гук, конечно, в общем чате выразил своё негодование, однако вновь отправил это жалкое «отдохните как следуйте» с чёртовой улыбочкой в конце, хотя на данный момент он чуть ли не ломал бедную зубную щётку, сильно сжимая ту в своих ладонях.       Весь смех был в том, что эта троица меняла школу уже не первый раз, точнее её менял Чонгук, а они просто увязывались хвостом и уходили за ним, прикрывая свой поступок тем, что терять общение они не хотят, а подобный уход явно сбавит их связь до минимума — по крайней мере находиться в одном учебном заведении было очень удобно, ведь вы всегда знаете расписание друг-друга и можете с лёгкостью распределять время и встречаться внеурочное время.       Чонгук был благодарен своим друзьям, которые паренька решили на растерзание судьбы не кидать, так ещё и не позволяли тому в своей уютной комнате пропадать сутками напролёт, покрываясь толстым слоем пыли, вечно стремясь вытащить их неразговорчивого друга хотя бы на обычную прогулку по местному городскому парку, так что этот случай с неожиданной болезнью двоих тот опускает. И, конечно, он сделает вид, что вовсе не понимает причину их отсутствия — притворится, возможно, дурачком, помашет головой отрицательно в очередной раз и пропадёт в библиотеке, листая какую-нибудь интересную книгу с завораживающим сюжетом. Желательно фантастику, а лучше всего — звёздные воины. И он, несомненно, не будет упрекать Пака в том, что он вновь Джина тащит на сомнительные вечеринки в другом конце города, каждый раз заставляя старшего из их компании страдать вместе с ним.       А сейчас тёмноволосый паренёк закидывает учебники в свой портфель сероватого оттенка с какими-то значками на внешнем кармане, что смысла особого не несли и были куплены, вероятнее всего, просто потому, что смотрелись интересно, кидает взгляд в зеркало, что было удобно встроено в дверцу шкафа, обязательно в полный рост, поправляет волосы и покидает комнату, пересекая кухню и закидывая любезно приготовленный матушкой бутерброд с ветчиной. Чонгук утром есть не любил, от слова совсем, однако ради женщины, что готова была на благо своего младшего сына читать над тем мантры, ел. Через силу и, кажется, постепенно это входило уже в привычку и подхватить какой-то лёгкий перекус с обеденного стола выходило на автомате.       Чонгук — младший в семье Чон. Ещё у него есть несуразный брат-раздолбай по имени Юнги, что, к слову, очень нравился его лучшему другу — Чимину, однако последний в этом никак сознаваться не желает, однако Гук не дурак, видит его взгляды в сторону брата и лишь хмыкает недовольно, еле заметно, не решаясь влезать в его траблы — что старше ровно на два года, однако, видимо, воспринимал эту разницу в возрасте как нечто огромное. И не сказать, что сам младшенький против подобного расклада событий, ведь брат — всегда хорошо, но только не в том случае, если он страдает тем самым синдромом «старшего брата», включая периодически чрезмерную заботу.       Мин, к сожалению матери Гука, ангелом не являлся. Он ещё в восемнадцать лет с подозрительной компанией связался где-то на улицах, стал часто пропадать из дома, нередко вовсе и на связь не выходил, прогуливал пары и был успешно отчислен из-за многочисленных пропусков. Мать, как понимающая женщина, устраивать скандал не стала, просто пыталась надавить на старшего жалостью, однако добилась лишь недовольства со стороны Юнги, что выразил своё нескрытое желание уйти с головой в сферу автомобилей и мотоциклов, открыть собственный автосервис и не зависеть от какого-то места в крупной компании напыщенного босса-индюка. В тот день криков в доме не было, но Мин в очередной раз сорвался в час ночи неизвестно куда и не появлялся ровно трое суток.       Чонгук открывает дверь подъезда, ловя капли недавно прошедшего дождя своей головой. Он недовольно морщится, натягивая капюшон свитшота, вставляет наушники в уши и включает «money trees», желая поскорее добраться до более-менее тёплого помещения школы, однако звонок, поступивший от вновь не ночующего дома Юнги, рвёт планы напрочь, заставляя на некоторое время зависнуть на месте. Младший удивлён таким неожиданным звонком брата, ведь тот, как правило, в семь утра отсыпался, да и в принципе сам по себе предпочитал больше сообщения, нежели звонки, однако подобные ситуации можно было назвать настоящим праздником.       — Да? — тёмноволосый прикладывает телефон к уху, заходя за угол многоэтажного дома и направляясь в сторону школы, — А я думаю, почему дождь льёт как из ведра, а это ты виноват, Юнги!       Гук не упускает момента поиздеваться над старшим братом, что лишь недовольно на это колкое замечание фыркает, что-то тихо про себя бурча.       — Ты идёшь в школу? — голос Юнги звучит, к удивлению, бодро и свежо, от чего внутри Гука начинает рождаться небольшая зависть. Этот говнюк что, выспался? — Вызови такси по адресу, что я тебе сейчас скину, мне нужна помощь, — и Мин, кажется, явно предчувствует желание младшенького отказаться, вновь начиная своб шарманку о том, что прогуливать уроки — плохо, однако прерывает этот порыв нравоучений за секунду: — Это не обсуждается. Жду тебя через пятнадцать минут.

△△△

      И почему Чон не удивлён тому, что сейчас такси останавливается напротив какого-то старого многоэтажного здания, где обстановка двора желала оставлять лучшего, а мужчина за рулём смотрит на него с каким-то подозрением и, кажется, сожалением?       Брюнет с фырчанием осматривает местные достопримечательства, отмечая, что здесь он жить не стал бы даже в том случае, если денег у него вообще не будет. Детская площадка, ну или её остатки, была полностью разрушена и единственное, что от неё осталось, это какие-то перепачканные голубями лавочки, песочница, которая, видимо, эксплуатировалась местными дворовыми кошками как большой лоток, а вырывающиеся из-под остатков песка сорняки говорили о том, что удобряют их тут ежедневно, какая-то горка, вызывающая сомнения, и, видимо, уже кем-то на половину утащенный забор, ведь его добрая половина вообще была потеряна.       Чонгук вздёргивает плечами, понимая, что оставаться он здесь не желает на длительное время, ведь ощущение того, что на него кто-то сто процентов да смотрит из разбитых окон подъезда, видимо, изучая новобранца, который больше сходил на доброго маменькиного сынка, а не на шпану, становилось всё больше, а рука уже сама ползла в карман свободных тёмных брюк, выуживая оттуда смартфон. А Юнги постарался; на экране висит сообщение от брата, что сообщает код домофона, нужный этаж и квартиру, в конце приписывая «только давай быстрее», от чего из Чона вырывается недовольный вздох. Мин действительно напоминал толстого, избалованного и грубого домашнего кота, у которого лени было больше, чем желания даже встать поесть.       Третий этаж, квартира тридцать восемь, сломанный звонок и какой-то коврик без надписей под железной дверью. Просто чёрный, силиконовый, непримечательный коврик, видимо, необходимый для того, чтоб об него вытирали ноги. Именно так Гук и делает; для начала стучит в дверь, касаясь той костяшками, а затем пару раз двигает ногами на тёмной вещице, вытирая грязную обувь. По ту сторону раздаётся какая-то возня, затем замок на двери щёлкает, сообщая о том, что дверь открыта, и Чон дёргает за ручку, проходя внутрь.       Встречает того, несомненно, Юнги. Тот опирается плечом об косяк двери, что вёл в какую-то комнату, поправляет на груди свободную футболку с изображением его любимой рок-группы, чешет ногу пяткой и вскидывает голову в приветственном жесте. Чонгук первым делом окидывает взглядом обстановку сия жилища и отмечает, что выглядит оно не так уж и плохо, как он себе изначально представлял. Здесь, к удивлению, нет плесени, раздолбанных стен, жуткой вони и бегающих под ногами тараканов. К удивлению всё чисто и стерильно и Гук даже не брезгует дотронуться ладонью по стены, пока сам снимает с ног кеды, оставляя те в сторону.       Мин очередным кивком заставляет младшего последовать за ним, что последний и выполняет, плетясь за старшим братом верным щеночком, параллельно продолжая изучать местную обстановку. Мебели здесь немного, но всё обставлено со вкусом и приятно на первый взгляд. Здесь был какой-то свой шарм и Чон неосознанно сравнивает это место со своим домом, приходя к выводу о том, что ему тут было бы даже проще жить. Не было лишних вещей.       — Мама беспокоится, — Чонгук садится на табуретку за обеденным столом, соглашаясь выпить по чашке чая, — Когда ты вернёшься?       Юнги же вскидывает плечами в жесте «понятия не имею», ловко управляется с кухонными шкафами и ставит электрический чайник греться, пока сам выуживает две кружки, кидая в них пакетики с чаем.       — С кем ты живёшь? — понимая, что добиться чего-то другого Чон не сможет, тот ловко переводит тему, — Один?       — С другом, — Мин громко зевает, прикладывая ладонь к губам, чешет затылок и в ожидании топает ногой, — Он помогает мне с автосервисом.       — Ты открыл автосервис? — удивляется тёмноволосый парень, что открывает свои глаза широко в непонимании, кое-как удерживая свою челюсть от возможного падения на пол.       — Почти, мы пока только готовимся к открытию, работы ещё много.       Младший на это лишь понимающе мычит, кивая головой и отправляя свой взгляд на пальцы собственных рук, изучая ногтевые пластины с наигранным интересом. Если говорить честно, то сейчас Гук чувствовал себя крайне неловко, а точнее — неудобно. Нет, они с братом, несомненно, общались дома, нередко списывались по поводу каких-либо тем, могли по вечерам пропускать по стаканчику чая с молоком, сидя на кухне, пока мать спит, играли в приставку и в целом веселились, просто именно сейчас обстановка угнетающей немного была. И Чон не мог сказать о том, почему всё выходило именно таким образом; то ли потому, что Юнги стал редким гостем в их родительском доме, то ли потому, что оба парня уже не находили общих тем для разговоров. Мин предпочёл уйти с головой в автосервис и вечеринки, а Чон же просто хотел на отлично закончить школу и наконец податься в танцы.       На стол, перед самым лицом, падает кружка с чаем, а затем и тарелка с шоколадными печеньями. Гук поднимает краткий взгляд на Юнги, что в ответ лишь глоток напитка горячего делает и тут же опускает вниз, выдыхая через ноздри тяжело и долго. Кажется, Мин сам не настроен на утренние разговоры о том, о сём, и, наверное, младшему просто не стоило начинать разговоры о матери, что действительно переживала за старшего сына. Кажется, старшему лучше вообще ничего не говорить о доме.       В кухне висит напрягающая тишина, прерываемая лишь редкими глотками невысокого парня, что закидывает ногу на ногу и глядит куда-то в окно, внимательно изучая обстановку на улице. Чонгук же, сидя над кружкой уже три минуты, так к ней и не прикоснулся, да даже и не спешил. Он лишь устало ложкой сахар мешал, раздумывая о том, не будет ли мать ругаться на него за прогул, да и губу нижнюю постоянно прикусывал, выражая своё открытое беспокойство. Юнги это уловил, но говорить ничего не стал. Смысла не видел.       — Скоро придёт мой друг, — наконец выдаёт старший, откусывая от печенья добрую часть, туту же запивая чересчур сладкую вещь чаем, — Я вас познакомлю, иначе он точно сожрёт мне мозги по поводу тебя.       На это Гук лишь кивает, улыбку натягивая на лицо, вновь взгляд опускает и неловко перебирает рукава своей толстовки, не роняя и слова.

△△△

      На часах уже три часа дня, а так же сообщения от разгневанной матушки, которая продолжает яростно написывать младшему сыну о том, что дома его ждёт серьёзный разговор, однако недавно брошенные в переписке слова о том, что он сейчас находится у Юнги её пыл немного поумерили. Если говорить честно, то ехать домой сегодня не хотелось, а мысли о прогуле уроков не казались такими уж скверными. Несомненно, раньше Чон всегда думал о том, что прогуливать уроки — плохо, ведь ты пропускаешь важные темы и в будущем тебе придётся самому всё нагонять, увеличивая нагрузку в учёбе, однако сейчас, сидя с братом, который через силу, но вышел на контакт, прогул кажется не таким уж и плохим.       Сегодня Чонгук наконец сумел поговорить с братом нормально, без лишних нервотрёпок и внезапно возникавшей из любого угла квартиры матери, что попытается вставить свои пять копеек, дабы вразумить старшего сына о том, что все его интересы — бред сивой кобылы, на которой он далеко не уедет, и он этому рад. И ради такого события, если говорить честно, даже показаться не таким уж и святым вполне неплохо.

△△△

      Время близилось к ночи, часы на телефоне показывали добрых восемь вечера, а за окном уже давно непроглядная темнота. Чонгук кидает краткий взгляд на засыпающего Юнги, что уже с час клевал носом, не засыпая полностью, наверняка, просто потому, что неподалёку от него сидел младший брат, пришедший сюда ради его персоны, в связи с чем отключаться подобным образом было, честно говоря, неуважительно. И, с одной стороны, Гук привык к тому, что старший всегда норовил где-нибудь уснуть, однако сейчас такой поступок был бы больше неуважительным — наверняка именно так думал Юнги, что чертыхается, ощущая, как сбоку начинается возня. Тот свои глаза-щёлочки протирает кулаком, в непонимании глядя на младшего, что неловко чешет затылок, вскидывая плечами, да и намекает на то, что ему уже пора ехать. Несколько секунд Мин сидит отупело, ничего не предпринимая, кажется, пытаясь вернуться в этот мир, а затем кивает головой подобно болванчику, вытаскивая откуда-то из неподалёку стоящего шкафа деньги на такси.       — Я отдам, — произносит брюнет, с благодарностью во взгляде смотря на брата, который на подобное машет рукой, что-то бурчит себе под нос и удобнее устраивается на уже полностью освобождённом диване, готовясь отойти на ближайшие десять часов, а может и все пятнадцать в царство мягкого сна. Гук за этим зрелищем недолго наблюдает, краем уха улавливает тихое сопение и накидывает на невысокую фигуру плед, что лежал на спинке кресла, — Сладких снов.                     Дверь подъезда с грохотом закрывается, заставляя младшего лишь в мимолётном испуге вскинуть плечами, доставая из кармана тёплой осенней куртки телефон и набирая номер такси, вызывая машину по названному адресу. Его просят подождать десять минут, скидывая всё на то, что сейчас свободных машин нет, и Гук, немного постояв на улице, но уже успев продрогнуть до костей, думает о том, чтоб вернуться обратно в квартиру и посидеть в тепле до звонка на свой мобильник. И он это с радостью сделал бы, однако одёргивает от столь сладостной задумки возня откуда-то сбоку, а затем и еле слышимое кряхтение, что исходит ровно с той стороны улицы, куда свет фонарей, по счастливой случайности, не падает. Чон замирает, задерживая своё дыхание, фокусирует слух на недавно уловленных звуках, кажется, пытаясь навязать себе мысли о том, что ему послышалось, однако улавливает очередной протяжный стон. Младший от столь резкого звука вздрагивает, смущаясь до кончиков ушей, выругивается себе под нос о том, что люди в нынешнее время вообще с катушек сошли, раз позволяют себе столь развратные действия прямиком на улице, не стесняясь мимо проходящих людей, и готовится уйти, однако в этот раз его прерывает ругань из темноты, которая была построена вокруг матов.       Такого потока яростного, сочного и наполненного гневом мата Гук не слышал, наверное, с того времени, как Юнги ударился мизинцем ноги об дверь, затем на протяжении пяти минут прыгая на месте, придерживая в нелепом жесте свою ногу и матерясь на всю квартиру отборными словечками. В тот момент Чон, что наблюдал за этой картиной, смеялся громко, однако потом всю ночь не мог забыть этого потока ругани из уст брата — видимо, словарный запас того был хорошо подкачен. И младший, к слову, взял пример со старшего: не сказать, что он столь же часто употреблял подобные словечки, однако на будущее записал себе тяжёлых выражений в свой личный блокнот, ну, а мало ли помогут. И, видимо, это именно тот момент.       По глухому удару и очередному стону, что уже имел яркие оттенки боли, было не сложно догадаться о том, что происходит там, в этом непроницаемом чёрном пространстве. Кого-то бьют, и, судя по тому, как частота ударов начала нарастать, бедолагу не жалели. Гук, будучи всегда скрытным и тихим парнем, ниже травы и тише воды, предпочёл бы обойти подобную ситуацию стороной, ну или в крайнем случае закричать на всю улицу, а может быть и вовсе позвать спящего брата, указывая пальцем куда-то в темноту, однако внутри что-то неприятно вертелось, билось и кололось об стенки нежного мальчишеского сердца, заставляя небольшим ладошкам сжаться в столь же небольшие, но выглядещее агрессивно кулаки. Младший Чон набирает побольше воздуха в лёгкие, закрывает глаза, делая столь же большой выдох, и собирается с мыслями, открывая воспоминания о ругательствах старшего брата:       — Слышь ты, мудила ебаный, я тебе щас твои яйца повырываю так, что ты потом будешь собирать их по всему миру кусками, — не стесняясь на грубые слова начинает Гук, улавливая краем уха то, как удары затихли, а кряхтение становится тише. Кажется, бедолагу перестали бить, — Бьёшь людей в темноте, уёбок, значит боишься более крупных проблем? Да ты ебаный трус, позор! — сквозь зубы цедит Чонгук, продолжая выплёвывать усвоенные от Юнги выражения в сторону неизвестного и, к сожалению, еще не видимого для него самого оппонента, пока уши краснеют от стыда. Господи, узнай мать о том, что он сейчас тут говорит, она бы точно словила инфаркт! — Выйди сюда и поговори как мужик, а не как ебливое ссыкло. Или моча по ногам потекла?       Это было последнее, что успел выплюнуть тёмноволосый перед тем, как из темноты слышится шорох. Видимо бедолагу, за которого так отчаянно вступился Гук, бить перестали, однако теперь сам младший ощущает на себе какой-то мерзко-скользкий взгляд, чувствуя своей задницей то, что он сейчас нарвался на крупные, блять, проблемы! И поджилки от этой неизвестности начинают трястить, и Чон готов отдать все свои деньги на то, что он вполне может вызвать от страха землетрясение. А мозг, предатель, начинает подкидывать пареньку самые разные мысли о том, как его сейчас будут бить. И теперь в недавно непроглядной темноте начинала вырисовываться фигура здоровенного мужика, весом под сто килограмм точно, с огромными мышцами и столь же широкими плечами, с угнетающей гримасой на лице и неприятным лицом. И дело ясное, что это фантазия неопытного парнишки разыгралась, однако страшно всё равно было ужасно.       Чонгук от страха плечами вскидывает, когда из темноты на него реально кто-то идти начинает, а внутри самого парня что-то предлагает бежать как можно дальше, как можно быстрее, а желательно — к Юнги, что жил-то всего лишь на третьем этаже. И Гуку эта идея, на самом деле, очень даже нравится, и он уже косится на дверь подъезда как на своё возможное спасение, однако улавливая то, как шаги становятся быстрее и ближе, понимает, что свой шанс-то он сейчас проебал!       Рождённый бегать пизды не получит — молвит про себя младший, разворачиваясь на пятках и давая дёру в другую сторону, чувствуя, как у него второе дыхание открывается. Он спорт не любил, вот совсем, даже близко с ним стоять не хотел, однако сейчас он будто ощущает, как внутри вырастает, как минимум, ещё двадцать дополнительных лёгких, что дают тому больше воздуха для побега. Он недавно брошенные слова как мантру себе под нос повторяет, заворачивая за угол, сталкиваясь с такой же кромешной темнотой, в панике начинает оглядываться вокруг и спешит в неизвестном тому направлении, думая о том, что потом по карте определит своё местонахождение. Определит сразу же, как только от погони позади оторвётся.       А его преследователь, кажись, обладал как раз прекрасной физической формой, потому что сам Чон уже начинал выдыхаться, чувствуя, как ноги страдальчески подкашиваются, и одна случайная ямка или случайно попавший под ногу небольшой камень могут стать полноценной причиной его неуклюжего падения. Парень лишь за собачку куртки хватается, расстёгивая ту, ощущая, как он начинает потеть, ведёт ладонью по лбу, стирая капли пота, что стремились попасть в глаза, и бежит дальше, почти целуясь с деревом, которое взялось из ниоткуда. У него Чон останавливается на пару секунд, давая передышку, да и меняет направление, стремглав направо.       — Блять, блять, блять, — шепчет тот под нос, ведь третий глаз, выросший на затылке, как бы намекает на то, что его-то, епт твою мать, догоняют! И если он не подбавит скорости, то его точно схватят за руку и отмутузят здесь, в лучшем случае забирая его деньги, телефон и часы, подаренные братом на день рождение. О нет, часы точно нельзя — он спрячет их в трусы. Да, точно, что-что, а подобное добро надо хранить ближе к сердцу, ну или к яйцам. Чисто так, символически.       И, как видел Чон, как предчувствовал то, что его побег-то точно не будет снят самим Фрэнком Дарабонтом, и уж точно не заслужит похвалы публики, его не будут крутить в кинотеатрах и по телику, и уж точно не будут лелеять, ведь сейчас Гук позорно спотыкается, теряя равновесие и, кажется, ощущая, как он подворачивает лодыжку, болезненно вскрикивая, да и руки перед лицом ставит, лишь бы его спасти. Готовится к позорному падению, а там, может быть, и к такому же позорному избиению за углом, однако боли не чувствует, а его тело не падает мешком с картошкой на сырую землю. Наоборот, Чон сейчас будто научился летать чудесным образом.       Однако крепкие руки на своей талии заставляют очнуться ровно в тот момент, когда Гука требовательно тянут назад, заставляя прижаться потным от продолжительного бега лицом в чью-то крепкую грудь, сталкиваясь пухлой щекой с тканью чужой, тоже пропотевшей, футболки. Тёмноволосый улавливает, как грудь неизвестного ходит ходуном, слышит над своей головой тяжёлое, хриплое дыхание и чувствует, как чужое сердце с силой бьётся об грудную клетку недавнего преследователя, кажется, желая пробить дыру и свалить нахер.       И Гук-то, в принципе, и не против того, что его поймали и спасли от падения, однако он против того, что поймал его собственный же преследователь из того чёртового тёмного места около подъезда Юнги. И дёрнул же чёрт на плече младшего начать ругаться на незнакомца, хотя он даже лица того не видел, возлагая надежды на то, что трёхэтажный мат своего братца спасёт его неплохую задницу от возможных проблем. И понимание того факта, что сейчас он стоит в обнимку с тем самым мудаком из темноты, которого он отчаянно материл, называя трусом, не только смущал, но и заставлял огорчаться в себе же. Он даже не может достойно убежать — позор!       — Ты в порядке? — раздаётся сверху баритон второго парня, от которого Чон стыдливо вздрагивает, ощущая, как мурашки по спине бегут добрым табуном. Нет, младший просто замёрз. Точно, он просто замёрз, вот и всё, — Я слышал, как ты вскрикнул, — хорошо, младшенький-то не совсем замёрз. Он просто немного ошалел от долгого бега, выдохся, потерял самого себя и теперь просто витает в облаках, находя голос до сих пор невиданного ему мужчины сексуальным, — А потом чуть не упал.       О последнем, к слову, можно было бы промолчать. И Чон, в знак протеста, лишь возмущённо фыркает, чертыхаясь в крепких объятиях, как бы выражая своё недовольство касательно небрежно брошенной фразы о его недавнем эпик-фейле, на что ловит хриплый смех. Да, Гук точно просто ещё не пришёл в себя, однозначно, ведь голос другого парня ну никак не может казаться ему прекрасным и идеальным. Бред, не более. Именно потому внутри себя парень начинает неблагоприятно высказываться в сторону своего мозга, требуя от того скорейшего возвращения мальчишки в своё привычное флегматичное состояние.       — Я просто споткнулся, — бурчит откуда-то снизу Чон, наконец ощущая разницу в росте. Стоит отметить то, что незнакомец был достаточно высоким, ведь чужой голос раздавался где-то над макушкой, даже чуть выше, а собственное лицо утыкается в чужую грудь, и то Гук не совсем уверен в том, что он находится хотя бы на её жалкой середине, — Или запнулся об яму, так и не понял, да и вообще, — любовь к вредности у младшего заложена с рождения, так что тот вновь пытается выбраться из чужой хватки, — Ты бежал за мной столько времени и явно хотел убить, а если не убить, то избить! Отпусти меня!       — Почему ты подумал о том, что я буду тебя бить? — раздаётся встречный вопрос, заставляющий Чона впасть в некий ступор.       — Ты шутишь? — усмехается тёмноволосый, сводя брови к переносице и возмущённо вздыхая, — Ну давай посмотрим: ты бил кого-то в темноте, и, судя по всему, неплохо метелил бедолагу, затем я обматерил тебя, а ты вместо продуктивного разговора какого-то хрена начал идти в мою сторону, а затем и вовсе побежал за мной, — Чон сгибает пальцы на своей руке, как бы ведя отсчёт, и недобро ухмыляется, — Все эти факты я должен был воспринять как желание просто поговорить по душам за чашкой чая и поеданием шоколадных печений в непринуждённой бабушкиной обстановке?       Чонгук вновь улавливает чужой смешок и, о Боже, он готов поклясться в том, что ощущает, как плечи высокого парня дёргаются в попытке сдержать громкий смех, от чего внутри пламя обиды начинает жечь. Парень вновь фыркает, укладывая ладони на чужую грудь и мысленно воет, понимая, что он, твою мать, сделал это очень-очень зря! Грудь незнакомца была стальной, почти как крепость, и уже так парнишка мог определить то, что неизвестный ему человек был любителем спортивных залов. И если бы тот действительно решил бы избить бедного Гука, который просто приехал погостить к брату, то он, в лучшем случае, отделался бы тремя, нет, шестью переломами в разных местах!       А ещё эта стальная грудь ритмично вздымается под чужое дыхание, от чего Чон вновь внутри себя поскуливает, прикусывая нижнюю губу и краснея, радуясь тому, что его сейчас не видно. И хрен с этим избиением и неудачным побегом, когда перед тобой стоит целая гора мышц! Целая гора мышц с ахуительно-соблазнительным голосом, заставляющим дрожать. И Гук вовсе не гей, вот прям ни капли, просто он оценивает человека, как бы делая свои некоторые пометочки. Ну просто первое впечатление, ну просто интерес, не более.       И парня действительно отпускают, давая спокойно вдохнуть воздуха, и тот даже радуется, готовясь отойти назад, однако громко шикает, позорно подаваясь вперёд и ухватываясь руками на чужую талию, на этот раз краснея от неловкости. Даже талия у этого парня, кажется, состояла точно из точённых кубиков пресса, ведь иначе её твёрдость он описать не мог, вот никак, абсолютно.       — Подвернул ногу? — голос сверху нотки заботы или беспокойства не проявляет, скорее просто высказывает уважение, не более, однако даже от этого Чону немного легче: ну, его хотя бы не собрались бить, — Идти сможешь?       Гук отрицательно качает головой, прикрывая глаза и тяжело дыша, а затем улавливает копошение спереди. Его медленно оттягивают от крепкого тела и тот уже был готов в недовольстве пискнуть, пожаловаться, мол «посмотри, из-за тебя я не могу идти, а ты просто решил свалить под шумок?», однако недавно открывшийся рот для возмущения тут же закрывается, достаточно Чону ощутить под своими руками чужую спину.       — Садись, — на этот раз голос звучит откуда-то снизу, что говорило о том, что незнакомец предлагает парнишке сесть на спину. Чон густо краснеет, начиная мотать головой в отрицательном жесте и что-то тихо бубнить под нос, — Побыстрее, или я оставлю тебя здесь.       Эти слова действуют получше любых криков, ведь брошены те были с пугающим спокойствием в голосе и безразличием, что своим холодом могло пополам разрезать. Особенно возможность остаться в темноте до самого утра не радовала совершенно, так что Чон, переступая через стеснение, податливо заползает на широкую спину, хватаясь ладонями за плечи. Его немного подкидывают, вызывая испуганный писк, а затем подхватывают под крепкие бёдра, поправляя лёгким наклоном вперёд, а затем вбок.       — Да ты пушинка, — не сдерживается от замечания незнакомец, усмехаясь, когда ему прилетает лёгкий удар ладонью между лопаток в знак протеста, — Я наоборот хвалю.       — Не нужна мне твоя похвала, — ворчит Чонгук, перекидывая руки с широких плеч парня вперёд, приобнимая за шею, — Идиот…       Парень под Гуком мычит в понимании, без доли издёвки или насмешки, вновь поправляет свой груз на спине и выдыхает, всматриваясь в темноту. Чон и сам понимает их плачевное состояние, в связи с тем, что бежал тот как можно быстрее и дальше, совершенно не выбирая дорогу, так что сейчас они могли застрять в любых ужасах этого неблагоприятного района, прямиком на холоде, среди грязи. Вдвоём. С высоким парнем с ахуительным голосом, крепким телом и, о Боже, удивительно широкими ладонями с длинными пальцами — Чон чувствует это благодаря хватке на своих крепких бёдрах.       — Подожди, — вызывается младший, опуская одну свою руку с чужой шеи на карман своих джинс, выуживая оттуда телефон и включая фонарик за счёт лёгкого зажатия характерной кнопочки на экране, освещая им путь, — Вот так.       — А ты умный малый, — в очередной раз подтрунивает неизвестный, ловя очередное возмущение.       — А ты кучерявый! — не остаётся в долгу Гук, улавливая глазом волосы незнакомца. Они имели каштановый цвет и, судя по всему, были мягкими и кучерявыми, забавно завиваясь спиралью на кончиках.       — Ты кого кучерявым назвал? — ворчит в ответ мужчина, подкидывая Чона и заставляя того пискнуть.       — Но ты ведь действительно кучерявый, — на выдохе выдаёт юноша, неосознанно запуская ладошку в чужую шевелюру и пропуская на удивление мягкие волосы сквозь пальцы, завороженно наблюдая за тем, как те на секунду выпрямляются, а затем вновь завиваются.       — Это для того, чтоб тебе было за что держаться.       Чонгук на это высказывание заливается пунцовой краской, ощущая, как щёки и уши начинают гореть, бурчит что-то нечленораздельное и молча утыкается в изгиб чужой шеи лицом, замолкая и не предпочитая продолжать данный спор. Он обнимает мужчину покрепче, прижимаясь ближе, ощущает, как хватка на бёдрах становится крепче и рвано выдыхает, прикрывая глаза. Как же он хочет лечь спать, а не гулять под маленькими каплями дождя, что уже намекали на продолжение их интересной и занимательной прогулки возможным ливнем.       А сам незнакомец, улавливая покорность паренька, смеётся еле слышно, прокашливаясь, кидает косой взгляд на мальчишку, однако улавливает глазами лишь его тёмные волосы, накрывающие лицо, а затем чувствует размеренное дыхание у себя на шее, улыбаясь. Заснул.                            — Просыпайся, красавица, — слышит как-то отдалённо Чонгук, через силу распахивая начинающие побаливать от недосыпа глаза, отупело оглядываясь вокруг и замечая себя в подъезде. Перед глазами, на ступень ниже, сидит тот самый незнакомец, который по началу бежал за парнем в ярых попытках того избить, а затем заботливо донёс до здания, пряча от дождя.       У кучерявого, кстати, всё тело мокрое, до такой степени, что светлая футболка облегает подтянутое тело приятно, чуть просвечивая и открывая вид на, блять, все восемь чёртовых кубика пресса. Гук шумно сглатывает, продолжая сверлить дыру в чужом животе, а затем поднимает робкий взгляд выше, задыхаясь второй раз. Незнакомец-то, оказывается, до чёртиков красивый! Бронзовая кожа, собравшая на себе ядерную смесь капель дождя и пота, приятно поблёскивает на свету, карие глаза смотрят, кажется, в самую душу, выворачивая наизнанку, и обладают хитрым лисьим прищуром, идеальный ровный нос с занимательной родинкой на его кончике, очерченные, наверняка, самым лучшим скульптором скулы, острая линия подбородка в виде незамысловатой V, об который, несомненно, можно порезаться, густые брови, и, о святые небеса, руки! Мало того, что мужчина напоминал, как минимум, Аполлона во плоти, его руки — отдёльное искусство! Широкие ладони с длинными пальцами с идеально-сексуальной ногтевой пластиной, хаотично разбросанная сетка из синевато-фиолетовых вен, что выпирали сквозь кожу и, кажется, ещё немного и те прорвутся сквозь неё, показывая себя по всей красе, и тянулись прямиком до сгиба руки, далее исчезая за длинным рукавом.       Гук дышит часто, смущаясь, краснея, чувствуя, как сердце внутри груди кульбит совершает, падая в желудок, а затем неожиданно поднимаясь выше, возвращаясь на своё законное место, закусывает пухловатую нижнюю губу и обращает робкий взор на чужие губы, скуля про себя. Тонкие, обладающие чуднóй формой, а на нижней симпатичная родинка. Чон недолго смотрит на ту, удивляясь, как она могла возникнуть в подобном месте, а затем ловит себя на мысли о том, что пялится на чужие губы и краснеет, отводя взгляд на щёку. И даже там, чёрт его побери этого незнакомца, родинка!       — Ким Тэхён, — разрывает неловкое молчание юноша, протягивая свою венистую ладонь для рукопожатия. Парень смотрит на ту долго, провожая взглядом толстую выпирающую вену, сглатывает нервно, позволяя кадыку заиграть, да и свою тянет в ответ.       — Чон Чонгук, — точно так же произносит своё имя юноша, улыбаясь, ловя в следующую секунду смешинки в чужом взгляде. Взгляде прекрасных карих глаз, похожих на омут, обволакивающих, тягучих и пленительных. Блять, и когда Гук подался в поэты? — Рад знакомству, кучерявый.       — И я, кролик, — выдаёт в ответ Тэхён, усмехаясь и тыча пальцем в чужие губы, кажется, совершенно не беспокоясь о том, что от такого резкого действия подросток стыдливо краснеет, глядя в непонимании и смятении, — У тебя улыбка напоминает кроличью. И зубки у тебя такие же, классные.       Чон вроде хочет возразить, а вроде и совсем не против подобной похвалы, особенно когда подобный комплимент исходит от столь привлекательного парня, сидящего напротив. В этот раз кучерявому повезло, потому что тёмноволосый предпочитает промолчать на эти слова, ведёт кончиком языка по пересохшим губам и осматривается вокруг, узнавая подъезд своего брата. Удивительно, он должен был уехать отсюда уже час назад, а в итоге греется, прячась от дождя.       — А почему ты мокрый? — интересуется Чон, наконец обращая внимание на белоснежную футболку, сквозь которую кубики видны так же идеально.       — На улице начался ливень, а ты отрубился, так что я снял свою куртку и накинул тебе на голову, дабы волосы хоть немного прикрыть, — вскинув плечами выдаёт Ким, кидая взгляд вниз, на чужую ногу, — Ты… ходить можешь? — он поднимает глаза выше, наталкиваясь на чужой грустный взгляд и отрицательное покачивание головой, — У тебя опухла лодыжка, достаточно сильно.       Чон выдыхает напряжённо, откидывая голову и раздумывая о том, что он скажет в своё оправдание матери, которая, несомненно, устроит младшему конкретный допрос с пристрастиями. Наверняка всё это выглядит так, будто Гук напился, прогуляв школу, упал где-то и подвернул лодыжку, а если того и сам Ким решит на спине донести до дверей дома, как сейчас, прямиком до подъезда, до вообще позор и страх — он ведь больше двух Гуков одновременно, так ещё и гора мышц! Ну хотя бы не выглядит как бандит.       И про детали их знакомства матери тоже лучше не знать.       И хочет Чон спросить о том, что ему теперь делать, как вдруг чувство длинных пальцев на своей ноге вводит в ступор, заставляя обратить ошарашенный взгляд вниз. Там Ким, что неудивительно, в своей ахуительной прекрасности и аккуратности, снимает неспешно носок с ноги младшего, ведя холодными подушечками пальцев по небольшой выпуклости, что была той самой причиной боли Гука. Младший несмело следит за движением чужих рук, сглатывая тяжело вязкую слюну, что подступила к горлу неприятно, закусывает внутреннюю сторону щеки и блаженно прикрывает глаза, ощущая, как Ким легонько дует на ногу. Это тёмноволосому не поможет, вот от слова совсем, однако отказываться от подобных чувств он пока не стремится.       И нет, Чон не гей. Просто он берёт от жизни по максимуму.       Тэхён же, улавливая краем глаза блаженно прикрытые глаза Гука, думает о том, что он делает всё как надо, поэтому продолжает дуть дальше, еле ощутимо касаясь пальцами лодыжки. Сверху доносится рваный и глубокий выдох, вызывающий мурашки по телу, а затем и сам Гук кое-как разлепляет глаза после полученного удовольствия, наклоняясь вперёд и сжимая в ладони широкое плечо мужчины.       Ему, блять, в это просто не верится. Он сидит в чёртовом подъезде, сжимая широкие плечи, краснеет как девственник, хотя почему как? Как девственник и краснеет, наслаждаясь касаниями парня, что недавно хотел его избить, а теперь проявляет заботу, кажется, ловит на него краш, продолжая убеждать себя в том, что он — не гей — упивается чересчур романтичной обстановкой, которая начинала приобретать слабые голубоватые оттенки, что не говорили ни о чём хорошем, и дышит тяжело на всю лестничную площадку, чуть ли не переходя на стоны. Позор, Господи, какой позор!       — Мне нужна мазь, Тэхён, — еле слышно шепчет Гук, обрывая светлые надежды парня на то, что подыши он на чужую ногу — боль уйдёт, — У меня брат живёт на третьем этаже, поможешь мне? Пожалуйста.       Почти умоляюще просит Гук, смотря прямиком в чужие глаза, переводя краткий взгляд на чужие губы и краснея, робко прокашливаясь и следя за тем, как Ким кивает, поднимаясь с коленок.       Теперь Чон убеждается в том, что этот парень — гигант, ибо после его лицезрения в полный рост всё становится ясно без лишних слов. Парень как-то неловко спрашивает о том, какой рост у этого недо-спасителя, а затем выдыхает тяжело, скуля. Сто девяносто семь вертятся на языке, кажется, щекоча что-то внутри. Чон не гей, отнюдь, но он не против наслаждаться Кимом и мечтать о нём.       Кучерявый же ловко надевает чужой носок обратно, наклоняется вперёд, выдыхая, кряхтя, подхватывает удобнее хрупкое тело под спину и сгиб ног, да и резким движением заставляет то взмыть вверх, вновь пища. Чон от неожиданности дёргается, хватаясь за чужую шею как за спасательный круг, прикрывает глаза и пытается успокоить трепещущее сердце. Гук просто испугался, не более, именно потому оно бьётся чрезмерно быстро. Да, точно. И причина вовсе не в Тэхёне. Сильном Тэхёне.       Поднимаются на нужный этаж и Ким, кажется, совершенно не вспотел и не устал, потому что тот активно подкидывает Чона на руках, ожидая номер квартиры, однако, кажется, каменеет, слыша знакомые цифры. «тридцать восемь» — звучит как приговор и, кажется, неудачное стечение обстоятельств, ведь именно из этой квартиры вылетает Юнги и именно в этой квартире живёт Ким, деля её пополам с Мином, что ушёл из дома по собственному желанию съебать как можно скорее от попечительства мамаши и, который, по совместительству, является ему лучшим другом и помощником в открытии их общего автосервиса.       — Чонгук?! — подаёт голос первым Мин, ошарашенно глядя то на Гука, что удобно уместился на руках Кима, смущённо помахивая ладонью от неловкости, то на своего друга.       — Юнги?! — выдаёт в ответ Ким, открывая рот в удивлении и глядя то на Чонгука, то на Мина, не видя и малейшего сходства между ними, — Чонгук твой брат?       — Тэхён твой друг? — в этот раз встревает Чон, создавая между троицей неловкое молчание.       Мин, конечно, допускал мысли о том, что Тэхён — гей, а если и не гей, то точно бисексуал, но уж точно не думал о том, что встретит Кима, эту несуразную личность, что любил лишний раз устроить заваруху в баре, а так же до безумства обожал мотоциклы и автомобили, прямо у порога своей квартиры с младшим братом Юнги на руках.       — Я не приму тебя как зятя! — выдыхает грубо Мин, продолжая распахивать в неверии глаза, пока Чонгук подскакивает, тихо ойкая, начиная понимать, как сейчас он и Ким выглядят в подобной позе, от чего краской густой заливается и стыдливо опускает голову, позволяя волосам спасть на глаза.       — А чем я плох? — тут же выдает своё возмущение Тэхён, в обиде сводя брови к переносице и проходя вперёд, снимая перепачканные кроссовки с ног и усаживая Чонгука на диван, который за этот вечер стал как родной, снимая с того обувь и носки, подзывая Мина, — Он подвернул лодыжку и та опухла, у нас есть мазь? — Юнги кивает, тут же скрываясь вместе с Тэхёном на кухне, который предложил выпить чаю, а сам Чон неловко и глубоко выдыхает, продолжая краснеть.       Тэхён не против стать зятем Юнги? То есть, фактически, он не против быть парнем Чонгука? То есть, этот обольстительный красавчик не против стать мужчиной Чона?       Чонгук краснеет вновь, а Ким подносит тому чашку горячего чая, пока Юнги растирает мазь по ноге, что-то бубня. Нет, Гук точно не гей!