как пуля, пока не нажали курок

сперва тому, как с ровного ритма сбивается вдруг сердце, ипполит не придает особого значения. у него есть проблемы поважнее: так непривычно в сопли пьяный старший брат, которого под обе руки держат его друзья. поля распахивает входную дверь и замирает, как вкопанный, потому что он полусонный уже был, спать отваливался, еле успел в шорты влезть, когда завизжал дверной звонок. у первого проеба сережи муравьева-апостола за всю его мученическую жизнь куча свидетелей. по правую руку - не выпускающий из зубов сигарету паша, по левую - с тщательно скрываемой под равнодушием заебанностью трубецкой. они держат ничуть не маленького сережу как мешок с картошкой, пестель гогочет, рассказывая о сегодняшних приключениях. поля только моргает сосредоточенно с этих охуительных историй, благодаря господа за то, что родителей с матвеем нет в гостях, и предвкушает, как наутро он к чертовой матери вынесет брату мозг. ипполит сконфуженно, но искренне благодарит прекрасных сережиных друзей за доставку ценного груза. - ох, если это повторится, разрешаю сбросить его в канаву, - тянет руки к отключенному брату, смотря на старших, - спасибо, правда, паш, сереж и - сердце гулко ухает, но весь поля оборачивается в зрение. там, подальше от входной двери, прислонившись к стене на лестничной клетке, стоит высокий парень в черной кожанке, неторопливо поднимающий ладонь в небрежном приветственном жесте. - это стас, - рапортует пестель и не дает поле спокойно пережить свой инфаркт, - ну все, мелкий, мы пошли. легонько толкает тело муравьева-апостола через порог, и тот падает младшему брату на руки. из-за закрывшейся входной двери еще долго слышится недовольное кряхтение и мат. катастрофы на самом деле не случается. поля еще чуть-чуть доебывается до похмельного сережи наутро с расспросами о новых друзьях, но все оказывается прозаично. стас просто новый коллега на работе, с которым вся братова шайка-лейка быстро спелась, и теперь они нажираются в расширенном составе. ипполит вздыхает пару дней, но заботы быстро вытесняют хоть каплю чего-то приятного из головы, и он даже не сразу радуется тому, что, спустя месяц, сережа отчитывается ему о том, что пить водку и буянить его друзья сегодня будут у них дома. спасательный круг ипполита муравьева-апостола отзывается на мишу и, разуваясь на пороге, хвастается своими носками с принтом носков. ему девятнадцать, и они с одиннадцатиклассником полей весь вечер обзывают всех остальных бумерами. стасу, как впервые познакомившемуся с его младшим братом, сережа выдает предупреждение не наливать тому ничего крепче пива, и кузьмин даже согласен поклясться на библии, пока поля позади него капризно дует губы, но стас - лжец. когда шум в большой квартире муравьевых перестает мешать соседям спать и уютные пьяные беседы на кухне в три утра вступают в свои права, то за столом оказывается четыре стула для пятерых оставшихся бодрствующими, и поля с возмутительной легкостью падает оперевшимуся на стену сбоку стасу на колени, стараясь не делать из этого нечто особенное. кузьмин не позволяет себе ни коснуться его лишний раз, ни носом вблизи его запаха повести; тоже делает вид, что все в полном порядке, иногда лишь косится на полины голые ноги. длинные, в дурацких шортах выше колена, и они не были проблемой раньше. когда полупьяный сережа ныряет в холодильник, ипполит смотрит бесстыдно стасу в глаза и шепотом просить налить, пока никто не видит. общий язык они находят моментально: поля заговаривает брату зубы, чтобы сидел в холодосе подольше, пока ему в кружку с соком льется ледяная водка. остальные - миша с пашей - тоже пропускают целое преступление. когда поля осторожно отхлебывает свое пойло, на бедра ему поверх шорт тяжело ложатся горячие ладони. потом они будут сводить его с ума. получить пизды от сережи страшно. стас ничего не объясняет и не говорит. у поли из информации только список друзей брата в вк, там никаких стасов не находится, и ему приходится неделю кусать губы и тосковать в неведении, выпадая из объективной реальности в альтернативную вселенную своих красочных фантазий. до тех пор, пока забежавший в гости миша у них на балконе не начинает орать в трубку: - настюш, ты заебал! поля хмурится, пытаясь разгадать шифр. че за настя, миш, ты сохнешь по моему брату, алло. потом пристает с вопросами, когда бестужев перестает слать кузьмина нахер так, чтобы слышал весь двор под окнами. - а, это со стасом говорил. - ну не говорил, а орал, а, во-вторых, настюша? - аааа, - до миши доходит, - ну да, откуда ж тебе знать, но вот, короче, у вас с кондратием в полку именных инвалидов пополнение, теперь втроем можете ненавидеть родителей. стас от анастасия. лезет в вк поля даже не стесняясь нависшего над плечом мишу. что-то сладко-тревожное расплывается в животе, когда ипполит с наслаждением укладывает себе в сознание эти цифры - стасовы двадцать шесть и их девять лет разницы. заявка в друзья и переписка до полночи. в следующий раз те ладони трогают его бедра в ванной за закрытой дверью. - а как тебя мама дома называет? - поля нервно посмеивается, пытаясь умыться. если он наклонится к раковине, то его задница оттопырится и упрется кузьмину в пах, поэтому поля стоит смирно. - стасей. - боже, какая прелесть. он вытирает руки, смотрит перед собой в зеркало, где стас - стася - позади возвышается, с виду такой невозмутимый, и, пускай положения его рук не видно, но поле впервые в жизни нравится то, что он видит в отражении. улыбаться неправильно, и ипполит пытается остановить улыбку, ползущую у него по лицу. прикусывает губу и делает только хуже. стас в зеркала не смотрит. косит взгляд на кудри перед собой, отдаленно слышит запах чужой кожи и хочет давить ладонями крепче, но не смеет. у него поверх футболки болтается крупная цепь - его руки скованны как будто корабельной, держат намертво, как собаку. мгновение, до которого все происходящее еще можно будет списать на случайность и оправдать хоть чем-нибудь, стасу хочется растянуть. в идеале - до бесконечности. но поля оборачивается сам. мокрыми ладонями обвивает шею и встает на цыпочки, чтобы ткнуться губами в губы, неумелым, но смелым движением поджигая к чертовой матери все мосты. ладони крепко сжимают задницу так, что с полиным дыханием стасе в рот добавляется громкость. с раковины, к которой его прижимают, падает с грохотом стакан с зубными щетками, и фоново доносящаяся музыка уже не спасает. стас убеждает себя, что это не может быть для пацана первым поцелуем, но языком глубже и зубами больнее, целовать мокро и торопясь, будто в чужой слюне противоядие. будто цепь натянется снова через три-два-один, и чувственный, наглый мальчик закончится. хочется, чтобы да, первый. поле тоже - чтобы раз и навсегда. когда кузьмин, переводя дыхание, смотрит на его раскрасневшиеся влажные губы, то до одури четко осознает - нет, там был яд. возвращаясь в гостиную, он ловит на себе взгляд вальяжно развалившегося на диване, делающего вид, что слушает кондратия, и абсолютно трезвого трубецкого. тот не меняется в лице ни капли, просто подносит указательный палец к своей голове и, глядя стасе в глаза через всю комнату, крутит у виска. поля грациозно падает на пол поближе к мише, отдавливая ему руку. их диалог куда проще: - че? - ниче. и сережа со своими случайными поводами больше не требуется. остается лишь фоновым белым пугающим шумом, да и терзает разве что стаса. ипполиту плевать на все. его идея фикс долго отмахивается от настойчивых предложений куда-нибудь сходить, а потом от литра пива стасю ведет, и он сдает город почти что без боя. его берут заразительным громким смехом, веревками на тонких запястьях, бесстыдной влюбленностью в зелено-голубых глазах, сверкающих ярче, чем гладь фонтанки позади их спин. и солнце садится так же быстро, как стас выпускает из рук злосчастный контроль, теша себя надеждой, что не потерял его раньше. словно была какая-то иллюзия выбора, а он - все еще что-то решает. максимум, что ему оставляют решать - это под какой аркой торопливо целоваться. и поля, строя из себя благоразумие, неловко смеется, пока ему горло вылизывают, и все косится на тротуар, боясь, что кто-то свернет за угол. или что стас свернет ему шею. руки поли безвольно виснут вдоль тела, он весь - твоя вина, твоя ответственность. лишь голову наклоняет удобнее, подставляется, наслаждается, напивается грубой, голодной лаской. впервые пробует на своей коже ничем не прикрытое желание; оно у стаса рвется везде, он полю хочет языком по губам, руками по ребрам, коленом по ширинке, разводя ему ноги, которые ипполита совсем не держат. тот все еще сияет самодовольством, даже когда стася отстраняется, опешив от собственной наглости. трет ладонью лицо, в глазах тьма беспролазная. поля - свет. слепящий свет фар несущегося на полной скорости грузовика. убивает кузьмина непозволительно быстро. он не знает, о чем им разговаривать друг с другом, потому что они живут в до жути разных мирах, поэтому лишь бутылку вина достает за минуту до того, как раздается звонок в дверь. руки обвивают шею моментально, смазанным поцелуем клюет в щеку. - господи, ну ты б хоть вид сделал. поля хмурит брови, становится еще больше похожим на ребенка. один его вид заставляет стаса резко вспомнить, откуда все и зачем. что на нем виснет семнадцатилетний мальчишка, и между ними натянуты провода, канаты, веревки, на которых стаса потом будут вешать. эти руки на его шее тоже как петля. поля глотает обиду, отпускает парня, закидывает рюкзак свой куда-то, заходит на чужую кухню, как к себе домой. - стась, я не трахаться к тебе приехал. слова грубые, меткие как удары; хлещут стаса по открытым кровоточащим ранам. не двигаясь, он смотрит на силуэт в полумраке уютной комнаты. стены этой квартиры давно не слышали настолько живых голосов. и то, что стас видит, ему нравится. останься, не стесняйся, можешь разъебать тут все. они болтают до самого утра, и это невыносимо тяжело - признавать самому себе, что тупые истории про школу, сплетни про одноклассников, пересказ новостей с медузы и недовольство трендами тиктока из полиных уст стасе тоже нравятся. тот забравшись с ногами на стул выглядит трогательно, смотрит пристально. две допитых бутылки стоят под столом, и ипполит шумно хлебает зеленый чай. схематично наброшенный образ в его голове наполняется красками; они яркие, контрастные, стас - это про крайности, а не полутона. черное, красное, белое. бесконечная усталость, оверконтролинг, отсутствие мотивации, чувство вины. холодный как пуля, пока не нажали курок. он завидует тому, как поля красиво, беспечно влюблен. и не завидует исходу, который его ждет. вскользь упоминается грядущий день рождения муравьева-апостола в августе. - ну вот еще полгода и.... - вот через полгода и поговорим, - стас роняет небрежно необдуманные слова и пепел с сигарет мимо пепельницы. - дело только в этом? - поля вдруг щетинится, подбирается весь, встрепывается как воробей. - нет, - после долгой паузы, - во всем дело, поль, в тебе дело. хуйня это все какая-то. так бывает только в медицинских карточках из психушки. ипполит перед ним как воображаемый друг, выдуманный больной башкой от одиночества и отчаяния. его не должно быть здесь, стася - последний человек в этом городе, кому следует быть чьими-то первыми чувствами. стася сам как этот самый неприветливый, серый, тоскливый город за окном, но школьники все равно почему-то влюбляются. - сам ты хуйня, - бубнит поля в кружку, но успокаивается так же быстро, как вспыхнул. он теряет взгляд в том, как у стаса меж пальцев тлеет сигарета, как он подносит ее ко рту, и забывает свой гонор, потому что бледные губы сквозь пелену дыма важнее. его лица хочется коснуться руками. - и в этом тоже дело, - подытоживает кузьмин. поля умеренно навязчивый, но стася, если честно, чувствует себя так, будто был бы способен устать даже от миллиона долларов. жадный до общения мальчик утомляет днем, но терпение стаса вознаграждается ночью. - сережа слышит? - сережа спит, - шипит поля, сжимая свой член сквозь ткань домашних шорт. чужой голос в трубке контрастно спокоен его сбитому тяжелому дыханию. он закрывает глаза и видит одно и то же лицо каждую гребанную ночь, эти скулы и приковывающий к месту взгляд, вспоминает, как нетерпеливы были губы, а руки - горячи. гормоны сносят крышу, поля тихонько скулит в прижатый к плечу телефон. там тишина, но он может представить плотно сжатую челюсть и медленно сжимающиеся кулаки. стас похож на того, кто способен ударить - и на этой острой, пронзающей мысли поля кончает себе в ладонь. шепчет на выдохе шумном: - я хочу на себе твои руки, тебя всего на себе хочу, господи боже. по мнению стаси, это совсем слабо напоминает любовь. даже мысленно это слово он произносит брезгливо и осторожно, будто за спиной флешбеки о войне. он смотрит на ипполита, листающего у него каналы на телеке в гостиной, и желает ему другой жизни. тот ноет, что хочет нажраться, но в лицо ему прилетают распечатки учебных заданий, и стас к полуночи заучивает года раздела речи посполитой вместе с ним. стасина жизнь становится странной. не знает почему, но он все же прячет засосы под водолазкой, которую поля сам ему выбирает. босыми ногами тот ступает по холодному паркету спальни, перерывая всю ее до дна под тяжелые вздохи стаса за спиной. потрошит шкаф как потрошит ему душу. вылезает растрепанный, довольный, лезет под одеяло и ледяными пятками касается ног. поля лезет под бок как котенок, и стас в секундной слабости затыкает ладонью себе рот. хочется кричать. от теплого дыхания в ребра, коротких касаний губами под сердцем все внутри отмирает, гниет и плавится. если это счастье, то оно выглядит, как дуло к виску смертельно больному. поля всегда своего добивается, вопрос лишь времени. стася убирает его ладонь со своей ширинки, мягко тормозит: - не надо. его будто не слышат. поля елозит по дивану, чтобы встать удобнее - на колени и наклониться. полчаса назад еще перемывали кому-то кости, потом целовались в тишине, и даже если у стаса встал, это еще не аргумент. он перехватывает полино запястье, сдавливая его крепче: - кис, я сказал нет. ипполит умнее, смотрит в глаза с нежностью, словно не видит перед собой зла, и не дергается, пускай давит, хоть кости ломает, стасе - можно. но второй ладонью гладит член сквозь плотную джинсу и позволяет телу взять контроль над упрямым разумом. наблюдать за тем, как темнеет у стаса взгляд, как плотнее он сжимает челюсти и дышит носом, как меняется, накаляется, сдается; поля с осторожностью сапера тянет ширинку вниз, белье тоже спускает аккуратно, пальцами касается нежно - на пробу, не отрывая глаз от лица стаса. в них горит - плавится вера в лучший исход под жаром огня. стеснение забивается куда-то в угол; поля много себе их близость представлял и всегда ставил на то, что рано или поздно испугается и сбежит, но реальность в тысячу раз хуже, трогать и делать хочется сильнее. возбуждение ему самому дает по голове, как пара стопок водки, и члена он касается губами почти что смело. оговорку про неумелость даже не приходится озвучивать - стас прекрасно знает, что в этих бесстыдных губах член уж точно впервые, но то, как поля широко вылизывает ствол, обводит языком головку, позволяет ставить на то, что у него врожденный талант. заглатывать боязно, но назад дороги нет. поле отпускают руку, и она тут же оказывается у него в штанах, пока стас зарывается пальцами в отросшие волосы, запахом которых пропахли подушки на его постели. поля неспеша, стараясь спрятать зубы, с наслаждением сосет, чувствуя, как подрагивают у стаса бедра и сильнее сжимаются пальцы на его кудрях. горячие влажные алые губы, скользящие у него по члену, - стас запоминает эту картину навсегда. никогда ничего красивее не видел. он оттягивает полю за волосы от себя, предупреждая, что сейчас кончит, но тот сопротивляется; и там, где ипполит, прикрывая глаза и проводя языком по нижней губе, просит стаса "нет, давай так", - там точка невозврата. его сперму по своим губам поля растирает пальцами, подрагивающими от волнения. словно в заговоре каком-то, обряде, жертвоприношении медленно их облизывает. потом смеется в голос невыносимо счастливо, когда спиной грохается на диван, потому что стас так хочет. он опрокидывает полю назад, нависая сверху и вгрызаясь поцелуем ему в рот. голосовое от миши ипполит переслушивает четыре раза. "спишь? просыпайся, щас трех ебиков тебе привезу, пока они трубецкому всю машину кровью не залили. вы тут как обычно ближе всех живете, да, сереж, ну блять, на красный!" в конце его речь проглатывает коллективный гогот. вываливаются из тачки они тоже смеясь. поля настолько стрессует, что выходит встречать их у подъезда, кутаясь в ветровку, наброшенную поверх домашней застиранной футболки. трубецкой смеется, конечно, нервно и хлопает дверью машины так, что распугивает всех голубей в радиусе километра. миша рассыпается в деталях драки посреди бара на лиговском, опуская причину ее возникновения, но поля быстро теряет нить повествования. он должен беспокоиться о брате и о пацанах, которых знает пол своей жизни, но тачку сзади обходит стас, и он единственный без тени улыбки на лице. облокачивается на капот, закуривает спокойно. свет фонарей вдоль дома едва его касается, но этого достаточно, чтобы рассмотреть, как у него под губой и под носом темным испачкано. а смотрит поля пристально. - если драка неизбежна, - довольно скалится паша по близости, сплевывая под ноги, - надо бить первым! ипполит находит в себе силы перевести взгляд, посмотреть на брата, такого же помятого, с рассеченной бровью и разбитой губой. три красавца: мишу, видимо, в махач никто не пустил. трубецкой не полез туда по причине собственной трезвости и здравомыслия. сережа открывает было рот, чтобы оправдаться, но бестужев хватает его за лицо, принимаясь вновь разглядывать последствия, и лепечет: "ну вот и стоило это всего этого?" поля не думает о том, как будет объяснять кому-либо то, что он делает, но секунда, и он, обхватив себя за плечи руками, стоит перед кузьминым, пытаясь заглянуть ему в лицо. весь из себя натянутый нерв, и это новое чувство, что стас заставляет его испытывать, на вкус горчит. волей-неволей разучишься быть беспечным. стася отводит глаза, докуривает неспешно. - да что случилось, епт твою мать? вздохнуть полной грудью ему все еще самую малость боязно. тянущая боль в носу ощущается приятным напоминанием о том, что его тело все еще из плоти и крови, а не набитый пылью мешок. поля перед ним встревоженный, бессильный; заботу от друзей или случайных прохожих принимать легко, а тут чужое волнение бьет туда, куда пьяным уебкам из случайных баров никогда не дотянуться. стас бросает короткий взгляд на друзей - миша кудахчет над сережей, пестель действует на нервы трубецкому, отвлекая его болтовней. пока никто не видит, стася берет сжатую нервно ладонь поли в свою руку, подносит к лицу, коротко касается губами костяшек, вздыхает устало и нежно: - все в порядке, не переживай. и отпускает. тени от света фонарей лижут его худое перепачканное кровью лицо, добавляя ненужной надрывности тому, кто не собирался сломаться ни сегодня, ни завтра. у ипполита на пальцах остается слабый мазок грязно-алым. и понимание, что он стаса никогда отпустить не сможет. в квартире уже никакого напряжения не остается. трубецкой медитирует над чашкой любезно приготовленного полей кофе, оставаясь в одиночестве на кухне, а миша все линяет с темы причин драки, вновь пересказывая основное действие. про то, как паша разбил стакан, просто встав из-за стола, про то, как сережа получил по лицу, хотя первым вызвался дипломатично решать вопросы миром. - а стася куда полез? - вздыхает поля, подперев кулаком щеку. в гостиной они вдвоем, брат был последним в очереди в ванную на отмывание лица, а паша позвал кузьмина перекурить на балкон. - а стас своих не бросает в отличие от некоторых, - миша намеренно повышает голос, чтобы его было слышно через стенку, - да, трубецкой? - рот свой замолчи! - доносится оттуда. миша отличный актер. поля сидит спиной к балконной двери, а он видит то, что за ней происходит - злое пашино лицо, по-настоящему злое. его не слышно, но то, что он говорит, бестужеву не нравится на интуитивном уровне. затем он резко бросает бычок, а на выход идет, задевая стаса плечом. в комнате появляется уже травя очередную байку про рукопашные бои. поля этот цирк пропускает. он не может видеть и слышать ничего, кроме стаса. при друзьях контролировать себя все сложнее с каждым, часом, минутой. кузьмину с виду будто бы все равно: после той секундной слабости возле машины больше на ипполита не смотрит, не трогает, бесед не ведет. чуть-чуть разбитое лицо ему чертовски идет. он весь со своей черной одеждой и бледной кожей как сошедший со страниц нуарных комиксов. уходит вместе с трубецким одним из первых. поле, выглядывающему из-за плеча брата, дежурно машет в дверях рукой на прощанье. глаза его сверлят стаса, смотрят безжалостно как огнестрел. и только через пару часов миша расслабляется до такой степени, что отводит ипполита в коридор, чтобы сережа не слышал, и шепчет на ухо, багровея щеками еще раньше, чем открывает рот. - они подрались, потому что те мудаки, ну, гомофобы, а я напился чуть-чуть и там при всех его чмокнул в губы. - кого? импульс. поля выплевывает это так резко и остро, что миша теряется, сводит брови на переносице, не понимает, почему на него смотрят так враждебно. уравнение из трех переменных решается просто, но гуманитарию в третьем поколении все-таки не верится в напрашивающийся результат. - сережу, блин, брата твоего. пауза затягивается, потому что ипполиту не хочется признаваться, что он идиот, но миша ставит этот диагноз ему без детальных анализов. но на секунду - долю секунды - он умер. видит бог, когда мысль, как удар током, о том, что стасю даже в теории мог трогать, касаться губами, пусть даже в шутку, кто-то еще, была пережита им как предательство. с сопутствующей болью, обидой, злостью, жаждой мести. у поли сердце слишком громко бьется. там, где миша успевает только моргнуть, у него получается сгореть дотла и восстать из пепла. - ты кретин, ты знаешь об этом? поля закрывает лицо руками. можно долго и сильно, но нельзя же настолько. в коридоре родной квартиры над ним смеются даже стены. у стаси дома не так, здесь все без души и личины. поля заполняет своей энергией, бьющей через край, все свободное пространство, заливает светом бардак в спальне, разбивает тишину своим голосом. распечатки его тестов по русскому на прикроватной тумбочке валяются без дела уже второй час. стас просто размеренно гладит полю, прижавшегося к его боку, ладонью по спине и утыкается носом в сладко пахнущие волосы. через пять часов вставать на работу. ипполит начинает возиться, целует в шею, привлекая к себе внимание, и говорит непривычно серьезно: - я должен тебе кое-что сказать. признания - это всегда так сложно. стас закрывает глаза; ему не нужно видеть, как бьется в предсмертной агонии трепетное чувство. - я не хочу, чтобы у тебя кто-то еще был, кроме меня. если бы не самоконтроль, то он бы выдохнул облегченно. пальцы по мальчишеским лопатками ни на мгновение не остановили движение. с этой данностью продолжить жить он будет способен. стася целует полю в макушку. - у меня и тебя-то нет. белые ночи делают все только хуже. плотно зашторенные окна как оберег от всех бед, но если поля останется ночевать, то стас про них забывает. наутро щурится, вертится, отворачивается. тогда полин нос утыкается ему в низ шеи или промеж лопаток, а ногу он обязательно закидывает стасе на бедро. клетка, тюрьма - не выбраться. все это приевшееся, приручившее = вскипающая на медленно огне кровь, выпаривание яда из нее. добровольно не выпустят, так, может, хоть срок когда-нибудь кончится. подростки не могут влюбляться навечно. завтра полю лайкнет в инсте какая-нибудь девятиклассница или возле метро у него стрельнет сигарету смешной парень, завязав разговор, например, о кроссовках. и поля будет меньше строчить ему сообщений в телеге, станет чуть более сдержанным и гордым. возможно, когда-нибудь позвонит стасу посреди ночи с пьяной просьбой забрать из бара, потому что тот, другой или другая, разбили ему трепетное сердце. но поля расписал их бесславную жизнь до конца. говорит о странных вещах, которым не места в его голове, о планах на будущее, о том, чтобы съехаться, когда он поступит, о том, что нужно завести кота, и тебе, стась, дойти до врача со своими хрипами в легких. поля зависает в душе на полчаса, потом прямо с мокрыми волосами лезет стасу на коленки, капли летят во все стороны. целуется довольный, и не улыбаться в ответ его горячечной, шальной улыбке невозможно. его ладони лезут стасу под штаны, тот позволяет, расслабляется. его мальчик знает, как он любит. его мальчик обхватывает пальцами член, склоняется над ним, ведет языком от самого основания вверх до головки, бросает короткие взгляды. его ясные глаза в такие моменты невыносимо честны: ребячество растворяется в них, как сахар в кипятке, и остается только огонь, заполняющий собой все. поля смотрит перед собой и точно знает, что хочет. доводит до сдавленного шумного дыхания, до вспотевшей кожи, до пальцев, судорожно сжимающих простыни. одним легким резким движением он скидывает с себя майку и усаживается стасе на бедра. берет его лицо в ладони, кусает в губы, шепчет и просит: - я хочу, ну, пожалуйста, так хочу. похоть с наивностью - коктейль, который заставляет уверовать в бесов. может, это все, зачем ты здесь. в глаза друг другу они смотрят долго. стас лжет самому себе, что не видит за возбуждением, страстью болезненной собачьей любви. криво укладывает полины тяжелые вздохи, облизанные губы, высокие чувства в свою систему координат, где шекспировским драмам нет места. а она - эта трагическая проза - сидит на нем, жаждет и тлеет, елозит задницей по вставшему члену. яркий электрический свет под потолком заливает всю спальню позолотой. здесь вся постель давно пропахла этим упрямым пацаном, запах его волос мерещится стасу на одежде; он, наконец-то, понимает, что поздно, безнадежно и фатально. поля открытый и двигается легко. с ним вечно неловкий процесс раздевания дается стасе с плохо скрываемым удовольствием: стягивает с длинных ног треклятые шорты и чуть нетерпеливее - белье. теперь он над ипполитом нависает, зацеловывает плечи, мальчишескую грудь, впалый живот, разводит ноги в стороны, гладит пальцами теплую кожу. поля трепетно отзывается, вздрагивает, но смелости в нем, как у армии, идущей в заранее проигранный бой. смазки с презервативами ждали своего часа в тумбочке давно. стас размазывает лубрикант по пальцам, свободной рукой обхватывает поле член в попытке отвлечь от неминуемо неприятных ощущений. от первого пальца тот весь подбирается, вздергивается, нервно хватается стасе за плечи и будто бы сейчас оттолкнет, скажет остановиться, но пауза затягивается, ипполит вздыхает глубже и говорит, что все в порядке. как ему может быть больно, если это любовь, первая и последняя. горячий душный воздух приходится глотать полной грудью. со вторым пальцем быть столь же терпеливым сложнее; полины жаркие вздохи, чуткое тело, мягкая кожа выкручивают стасу все тормоза, он хаотично целует ему все, куда может дотянуться, лижет, кусает. была бы воля - разорвал бы зубами на части. пальцы двигаются внутри все свободней, а у поли щеки все алее, глаза - темнее, и стас сам подминает его под себя сильнее, чтобы ноги на спину закинул, между телами не оставил ни единого сантиметра. под ним не мальчишка - картина, написанная золотом и тенью, пахнущая сладостью и потом, наощупь нежная, поддающаяся. вдави пальцы сильнее и останутся тут же следы. стас давит. крепко сжимает худые бедра, когда медленно входит в разгоряченное тело, растягивает каждую секунду, чувствует каждым сантиметром члена, как узко внутри и влажно. шипит еле слышно, потому что поля впивается ему в плечи намертво и сразу же стонет несдержанно. между ними тесно и мокро, а стасе - голодно, но чужой голос громче и красивее, чем лязг каких-то там цепей на фоне. он двигается нарочито не торопясь, давая привыкнуть, дожидаясь, пока напряженная складка у поли на лбу исчезнет и он распахнет свои обезумевшие глаза. ведьма. ипполиту везде нужно больше. возбуждение впервые настолько невыносимое, как будто если не кончишь сейчас же, то точно умрешь. он никогда не представлял, что будет таким громким - впору стесняться даже, но глотку дерут бесстыжие стоны. сил на то, чтобы сдерживать себя, никаких нет. он мокрую кожу по разлету стасиных плеч царапает ногтями, гнется в спине и подмахивает бедрами под сбивающимися с ровного темпа движениями члена внутри - так обжечься этой близостью хотелось. надо было что-то делать с тишиной заранее: вместо нее теперь звуки шлепков и ударов по голой коже, отвратительно пошлые, отпечатывающиеся следами. и поля - это не дар, а наказание и проклятье. стас понимает это, как никогда четко, потому что тот весь раскаленная кожа, красивая, никем не замаранная, и он ее сминает, клеймит поцелуями, портит. выходит почти до конца и вбивается сильнее; не старается сделать лучше и легче, а берет, что ему принадлежит. без остатка, без церемоний, до скрипа кровати, хрипого рыка в горле и привкуса крови на губах. поля изгибается в спине, кончает лишь от трения собственного члена по животу стаса, и обмякает в его руках совсем обессиленный. сжимается внутри, и от этого стас, мокрый весь сам, тоже замедляет движения. то, что будет сниться ему по ночами, случается совершенно не запланировано. но стянутый презерватив падает возле кровати, а уставший, громко и тяжело дышащий поля все еще под ним. сладкий, горячий, до сумасшествия красивый, до смерти желанный, и стас, вставая на колени, додрачивает себе за пару движений ладони по члену и кончает поле на медленно вздымающийся от дыхания живот. своей спермой по его шелковой коже кузьмин без стеснения любуется. до августа еще два месяца. в никого другого ипполит так и не влюбляется. стася не устает делать только одно - испытывать чувство вины. неизлечимо, но благо, что незаразно. поля выпрашивает у него встречу после сдачи экзаменов, давит жалостью на свой стресс и панику, но стас и сам знает, как ему это нужно. как ему здорово будет нестись вниз по лестнице, бежать по крыльцу со спадающим с плеча рюкзаком, кидаться у кучи таких же, как он сам, вчерашних школьников на глазах высокому, с виду холодному, строго красивому взрослому парню на шею. стася чмокает его в нос - поля щурится довольно. вечером он впервые попробует быть хорошим человеком. на кухонном столе любимое пиво, которое в горло уже не лезет. представ перед богом, стас бы спросил, а какого хуя его вообще никто не остановил? - поль, я все понимаю и тебя знаю, но если что, то не хочу портить тебе новую жизнь. поступишь в универ, там будут твои ровесники, новые друзья, чувства и все такое, хочет он сказать. они не употребляют в разговорах между собой такие слова, как отношения, пара, любовь и парень в контексте партнера. стася предпочитает думать об этом, как об эфемерном "что-то". и встречает взгляд, как на врага. в причинах своей обиды ипполит копаться не хочет. в себе - тоже. ему нравится и уютно там - у стаси во внутренностях, меж ребер, по кровеносным сосудам, под сердцем. растворился, впитался. - у меня нормальная жизнь, - пассивная агрессия колется иголками, - другой не надо. - просто предупреждаю, - голос у кузьмина дает слабину, - это нормально - не быть вместе навсегда. "вместе" застревает заодно с пивом где-то на пути к желудку и чуть не лезет обратно. стас пытается поймать взгляд глаз напротив, но все тщетно. - почему нет? то ли вопль отчаянный, то ли усмешку он тоже топит в бутылке, опрокидывая ее себя до дна. нужно занять чем-то рот, чтобы не выдать лишнего, не выдать себя - того, как полины слова, вера, любовь невыносимо тяжелы, больны и неправильны. по отношению к стасу несправедливы. секс на кухне выходит какой-то грубый и торопливый, где поля грудью об стол и с заведенными за спину руками, а стася его не жалеет - до сорванного горла, до разалевшихся от ударов ягодиц. навсегда ему надо, поехавший совсем. у муравьевых-апостолов кондратий гость редкий, но желанный. ипполиту осталось сдать только ненавистную литературу, и он ноет другу старшего брата битый час о том, что без консультации выпускника филологического факультета спбгу скоропостижно скончается. к его приходу поля заваривает чай и даже немного прибирается. у рылеева прямо с порога взгляд пронизывающий насквозь и будто читающий все самые тайные мысли. неряшливо скидывает кеды, бросает ветровку на тумбочку, улыбается хитро: - ну как дела, джульетта, рассказывай. лыбится еще шире, когда поля проклинает систему образования, золотой век и все на свете. нервный, раздраженный, в чай бы ему налить корвалола. кажется, будто ему нужно было всего лишь наныться вдоль, потому что никто более слушать не собирался. или наслушался уже на жизнь вперед. кондратий не винит и выражает максимум участия, перебирая стопки книг с цветными закладками. - не хочу ничего учить, настоебало все, - поля растекается жижей по дивану, - хочу нихера не делать всю жизнь. он не похож на своих братьев. тех будто отлили из стали, всыпали пороха, выжали всякую слабость, наказали им нести справедливость - сережа и матвей как пистолеты, что лежат в соседней комнате в старом отцовском сейфе. кондратий достаточно знает их обоих, чтобы понимать, на что муравьевы способны. ипполит, должно быть, какая-то другая масть оружия. кондратий тихонько усмехается себе под нос: - мелкий, ну иногда все случается не так, как ты хочешь. примерно то же самое ему, спустя пару дней, повторяет стася. только выглядит иначе - в нем никакой веселости и заинтересованности. торопится сделать пропасть между ними все глубже, до бездонности. - ты со мной не пойдёшь, поль, еб твою мать, чего начинается? под подъездом все те же фонари. лицо стаса тоже привычно вычерченное темными штрихами теней, меж пальцев крепко зажатая сигарета. поле надобно злиться, показывать свой гонор, юношескую спесь, но он косит взгляд на мужскую ладонь, не способный выгнать из головы знание о том, как ею могут и гладить, и бить. как эти руки могут быть ласковы и жестоки, иногда - одновременно. других таких не будет. стас - не открытая книга; он утопший на дне океана сундук, запертый на сотню замков. лжец и трус. поля просто хочет быть рядом. на фотках видел - они смотрятся вместе просто великолепно. идеально, красиво, как в сказке. жаль только фотки эти никому показывать нельзя. все приходится прятать в стол, и чувства тоже как будто впустую. стас всегда сдержан, редко позволяет себе смеяться громко или откровенно злиться, он большую часть времени именно такой, ипполит давно привык переживать все за двоих, но то, как стас держит дистанцию в полшага между ними, отзывается острой нехваткой его равнодушного тепла, крепких объятий, простых, но действенных слов. поле хочется в него вцепиться намертво, но поля - гордец. смотрит снизу вверх, задирая нос. - давай вместе дома останемся. - у кого дома, кис, - стас касается виска пальцами, - у тебя? у сережи? - блять, как ты вовремя всегда сережу вспоминаешь! - вскидывает руками, повышает голос. свидетелей у спектакля ни одного, даже небо над городом бесконечно черное. по правде говоря, он бесится только на объективную реальность, где они не могут остаться вдвоем. где не будет слепого брата и его оравы друзей, не будет экзаменов и тупой стасиной работы, отнимающей у него слишком много времени, которого поле всегда мало. вся причина резкости его реакций - острый, смертельный дефицит. но кузьмин - скала. сколько хочешь об него бейся. поля надрывно вздыхает, оборачивается и уходит с лязгом металлической двери подъезда. стася хватается за эту нелепую ссору как за последний шанс. выжать из нее максимум, расчертить границы с точностью до сантиметра. у него осталось мало времени, стадия совсем запущенная. даже если поздно, нужно рвать опухоль, чтобы хотя бы умирать с чистой кровью. когтями рвать наживую, как поля пытается разорвать ему кожу на лопатках, впиваясь ногтями до дури сильно. вырезать болезнь и терпеть, переживать молча простое желание, рухнув рядом на измятую простынь, прижать к себе теснее горячее разомлевшее тело, греть об его жар свои кости. молча - стискивать челюсти, превозмогать. не его спасать, нет, себя - от чувства вины, при каждом взгляде на него утягивающим ниже на дно. у поли инстинктивно тянутся за стасей руки, когда тот, вопреки обыденному, встает с постели, натягивает брошенные на пол спортивные штаны и уходит курить на балкон, не оглянувшись. ипполит кутается в кокон из одеяла, высовывает из которого лишь глаза, чтобы следить за сгорбленным силуэтом за дверью. от накатывающей тревоги не спрятаться, она проникает всюду, как сама тьма. он чувствует ее горький привкус на языке, словно оставшийся после поцелуя. сережина работа случается совершенно спонтанно, и поля с самого себя бесится, что раньше не додумался сам туда к стасе хоть раз показаться. он звонит ему посреди понедельника, выходя из метро. - сережа попросил ему кое-что срочно из дома привести, я у вас буду, выйдешь на обед ненадолго? прогуляемся. с его стороны в трубке куча сторонних шумов - дороги, голоса, жизнь центра города. у стаса, наоборот, абсолютная тишина и его лишь тяжелый вздох. - я работаю, но не в офисе. послали вопросы порешать, я не там в общем. поля крепче сжимает в руке телефон. звучит как какие-то оправдания, и у него даже нет ничего, чтобы проверить, что стас ему не лжет. он ведь умеет это делать. - хорошо, ладно, а вечером? закончившиеся экзамены, репетиторы и занятия подарили поле кучу свободного времени, а стасе - головной боли. вечером они, конечно, встретятся. муравьев-апостол будет рассказывать о своих впечатлениях от сережиной работы и пытаться поймать стаса на ответной лжи. эта игра ему не нравится, но все остальные игрушки силой отобрали, оставили только самую стремную. поля не видит, как меняется сам, как становится нервознее, раздражительнее, и все надеются, что еще он станет взрослее, но учиться взрослым поступкам даже неоткуда. стас рубит дистанцию так неумело и очевидно, бросает в лицо свое деланное равнодушие, и поле трудно уложить в свою голову факт того, что не все люди испытывают чувства в том же диапазоне, что и он. что у стаси, может быть, уже вымучено все и выплакано по какой-то другой, забытой или умершей любви - там, у него самого только начинает нарывать. распухать, краснеть, болеть. можно не ругаться, чтобы не потерять, но поля ругается, чтобы оставить. тактик как будто ровно одна из всех возможных - на привычное стас перестает реагировать. у муравьевых в гостях здоровается с ним лишь кивком головы, и, даже когда поля перехватывает его возле ванной комнаты, пока все гудят на кухне, то он все еще не намерен зажимать ипполита в полумраке коридора под фоновый смех своих друзей. его руки сложены на груди, чтобы поля теснее не прижимался. устало трет лоб: - кис, не здесь. кис, нигде. кис, никогда. сережин запрет на спаивание младшего брата, оказывается, понемногу игнорируют все присутствующие. если быть чуть внимательнее, то миша с бутылкой под столом легко попадается на глаза. трубецкой, меняющий стаканы, тоже. поля напивается, а сережа списывает все это на веселый нрав младшего брата, которому на самом деле нож в руки дай - всех бы тут перерезал. стасю режет с особенной нежностью взглядом своим обвиняющим, жестоким. смотрит через весь стол на другой его конец, где кузьмин еле поддакивает байкам коллеги и абсолютно держит в себя руках. размеренные движения одной руки с сигаретой, второй - со стаканом. когда его холодного лица невольно касается тень случайной улыбки, полю пронзает ненавистью. стул отодвигается с грохотом, что заставляет пестеля уронить тарелку с овощами, и пока собирают с пола осколки наследной муравьевской посуды, поля тоже режет пальцы об острые обломки. прячет лицо в подушке, закрывая за собой дверь в комнату; хохот за стенкой звучит издевательски. порезано все под ребрами - осколками легкие в лоскуты, и ипполит задыхается. не замечает совсем, как присаживается рядом сережа, вошедший бесшумно. сколько вообще времени прошло? - спишь? - голос брата как синоним безопасности. поля некстати, но с радостью вспоминает, что не один ни в этой жизни, ни в этой квартире, ни в своей беде. лежит полусонный, полумертвый. лицо у него абсолютно сухое. - неа. - все хорошо? - да, - трет глаза ладошкой и делает вид, что зевает, - просто перепил. - тебе ж чуть-чуть совсем налили. - сереж, ты слепой? поля хихикает в край одеяла, трогательный такой и нелепый. сереже трудно дается сюсюканье, но легко дается любовь: целует брата в кудрявую макушку и оставляет досыпать. доживать. у его апокалипсиса полным полно предвестников. он выглядит как серые будни ничего не ждущего от жизни человека с войной внутри, что отнимает все силы. с будильником на семь тридцать и коллекцией черных футболок. с единственным удовольствием в своей жизни - идти на поводу у слабостей. этот путь ведет прямиком на плаху. все ресурсы на выяснение отношений остаются у ипполита. ему это в новинку - вопрос жизни и смерти. у него ведь особенная любовь, она сложнее, лучше, сильнее. это не какая-то история, оставшаяся в чатах телеги, не сплетня, обмусоленная кучкой зевак. не то, что поля будет вспоминать с улыбкой или стыдом через пять лет. не то, что остается необдуманной глупой татуировкой на коже - оно под ней. - поль, ну ты понимаешь. он срывается к кузьмину при первой возможности. давит звонок остервенело, а стася прямо с порога начинает. стоит перед ним безбожно красивый - в одних штанах, сползших слишком сильно. с руками, сложенными на груди. поле хочется упасть перед ним на колени. своему божеству на алтарь он ничего не пожалеет. - я ничего уже не понимаю, - скидывает кроссовки, опирается спиной на дверь, будто дальше его не пускают. стася-то не против, просто главное, чтобы не трогал. взгляд он любой выдержит, с прикосновениями сложнее. с них ведь все началось. - не ври. давай сворачивать это все потихоньку. поля молчит непозволительно долго. пытается прочитать, что от него прячут, но он всегда был в этом чертовски плох. все вокруг стаса черно-белое, и давно понятно, что ему в его жизни нет места, но поле обидно, что о нем не думает, кажется, вовсе никто. защищать свои границы - это похвально и все такое, но ипполиту собственная рана ощущается смертельной. он истечет кровью прямо здесь, у стаса в прихожей, и никто не заметит. никто не поверил, не прочувствовал, не осознал, как это было и будет навсегда - взрываться как черные дыры. в крошеве льда его глаз разбивается что-то еще. - я без тебя не смогу. - поль. - я без тебя не хочу. к этому тоже можно было быть готовым. стас видит, как с минуты на минуту нагрянет цунами и похоронит под собой все живое. холодные беспощадные воды. у поли ясные глаза - там целый океан, и волны накатывают с каждым ударом сердца. эти обиженные, злые, детские слезы стоят у него в глазах. стася не шевелится, чувствует себя мертвым. - я не буду без тебя жить. кто из нас еще сильнее жить не хочет. но утешать его будет все равно, что недооценивать. можно обнять, зацеловать, наплести с три короба, но эвтаназия - это великая милость. стас растирает плечо ладонью, задумавшись, и не отводит взгляда от мокрых следов по щекам. поля не ревет, не всхлипывает, дышит носом тяжело, борясь с собой и проигрывая. слезы просто льются, и ему так до омерзения стыдно за свои чувства, до ужаса больно от стасиных приговоров, что он уходит. последние остатки самообладания уходят на то, чтобы влезть в обувь обратно, и сбежать вниз по лестнице, оставив позади себя дверь открытой. "у тебя остались кое-какие мои вещи" "забирай" брата легко обмануть. ипполит тянет губы в приторной улыбке, и сережино беспокойство затихает. они стали слишком часто встречаться по ночам на кухне. измученный бессонницей поля, беззвучно размешивающий сахар в третьей за ночь кружке с чаем, выглядит максимум на четырнадцать, а не свои заветные восемнадцать. его фигура в темноте кажется совсем маленькой, слабой. и сам он тоже слишком многое вынести оказывается не способен. на прошедший день рождения от стаса не было ни единого слова. ампутация проходит на редкость болезненно, но, кажется, с того дня он больше не позволял себе слез. они - это что-то нелепое и подростковое, несерьезное в общем, а поля, закрывая глаза, будто темноты и так недостаточно, видит перед собой шекспировскую трагедию. в таких проливаются не слезы, а кровь. роется в вещах стаси он все так же бесцеремонно, пытаясь найти свои шорты, забытые еще черти когда. пришел с почти пустым, но тяжеленым рюкзаком, и, спустя полчаса, он уже набит барахлом, которое кузьмину незачем. тот сидит на кровати, наблюдает за этой феерией - что-то напоминающее привычного полю. хаос, ребячество, приятная суета. сквозь задернутые шторы свет не лезет, а тишина между ними вполне себе уютная. - будешь к нам еще приходить? - осекается, закусывает губу, - к сереже в смысле. - ну, видимо, не буду, - стас лениво потягивается, - без сережи я проживу точно. у поли во рту слабый привкус крови - так сильно зубами в губы себе впился. сидит спиной, ничего не видно, копается в куче чужих спортивных штанов и уверен, что без него проживут тоже. стас - лжец. ему надобно вывести его на чистую воду. ком в горле не дает вздохнуть полной грудью. поля жмурится до цветных искр перед глазами. главная нота в его пьесе выходит совсем спонтанной. планировал, что сделает что-то другое, что-то не так, а потом просто импульс - такой же, как целовать, просить и падать на колени. сердце бьется как бешеное, хоть бы разорвалось уже к черту. ему больше не вынести и эту любовь не пережить, и самое тяжелое - нести этот крест одному. поля косит взгляд на флегматично залипающего в телефон стасю и даже не может представить его лицо искаженным болью, страхом потери, слезами. он не способен, и никогда таким не был. принц из сказки, где никто никого не собирается спасать, а принцесса давится драконьими костями, как ипполит вновь - своими злыми, мстительными слезами. как стыдно и жалко. - отвернись, пожалуйста, я переоденусь. стася вопросительно выгибает бровь. полю он голым видел десятки раз, но вовремя дает себе мысленную пощечину, а его самого хвалит за поддержание должной дистанции. у игры в расставание правил быть не может. стас пожимает плечами и отворачивается под лязг молнии на рюкзаке. у поли даже случайно все получается как нельзя лучше: пускай именно эта квартира будет терзаться его неуспокоенной душой, что всегда была нараспашку, как их старый отцовский сейф. - стась. - а? - тот вертит головой. - не-не-не, я еще не все, - полин голос звучит донельзя нормальным, мягким, живым, беззаботным, он запрещает стасу оборачиваться и будто не направляет в его затылок пистолет, пока руки, впервые схватившиеся за оружие столь серьезно, дрожат, а пауза тянется, - стась, ты точно меня не любишь? акцент на слове "точно" не дает времени на раздумья. - точно, поль.