А на том берегу...

Человечек переминался с ноги на ногу, нервно шмыгал носом и потел. Тёмные пятна расползались на мятой застиранной рубахе, и в комнате стоял смрад пота, кислого нечистого дыхания и еще чего-то исключительно мерзкого, кажется, присущего всем многочисленным ленинградским коммуналкам. — Итак, гражданин Рыбаков, — Тоцкий негромко постучал пальцами, затянутыми в тонкую черную кожу, по лежавшему на столе листку бумаги — ваших рук творение? Не глядя на серое лицо прочитал: «Прошу разобраться с моим соседом, который рассказывал анекдоты антисоветского характера. Например… Например… СССР — советский сахар стоит рубль.» — Хм… смешно. Человечек тоненько задребезжал, угодливо хихикая. — Впрочем, слыхали мы и посмешнее. Человечек тут же согласно закивал, словно китайский болванчик: — Вы уж разберитесь! Разберитесь! Он вообще товарищ ненадежный, я бы сказал: этот товарищ — он вовсе нам не товарищ! Белесые глазки возбужденно засверкали, на серых щеках проступил румянец, голос зазвучал громче, увереннее, в казавшейся вымершей коммунальной квартире, но Тоцкий точно знал, что люди тут есть. Притаились мыши в надежде, что запертые двери и тишина их уберегут. И этот тоже надеется выгадать, ухватить кусок пирога, пусть маленький, подгнивший с одного бока, зато свой. — Разберемся. Человечек поперхнулся, услышав нечто в спокойном обещании, замолчал, заерзал, теперь он потел еще сильнее, капельки пота выступили над трясущейся верхней губой.  — Вы мне вот что скажите, — Тоцкий помолчал, мерно постукивая пальцами по лежащему перед ним доносу, — анекдоты эти ваш сосед сам себе рассказывал? — А? — бесцветные редкие ресницы по-кроличьи заморгали. — Вы вместе пили, анекдоты клеветнические, порочащие советскую власть, травили, а потом ты решил комнатку соседскую себе забрать? Вот и настрочил это? Так дело было? — Я… Нет… Нет… — человечек хватал ртом воздух. В принципе, желание выжить, пусть и встав на чужую голову, было объяснимо и понятно, но топорное исполнение вызывало досаду. Так глупо. Неуклюже. — Все вы одинаковые, — Тоцкий махнул замершим за его плечами рядовым: — Этого в машину. — Не-ет! — человечек с силой, неожиданной для такого плюгавого существа, рванулся из рук. — Меня? Почему меня? — Соседа твоего нет, что нам — всю ночь караулить? Вот тебя и возьмем, тем более с анекдотами ты тоже знаком хорошо, — Тоцкий усмехнулся. — Не-ет! — теперь человечек верещал, как попавшее в капкан животное, — Я еще важное знаю! Важное!!! Он хвастался! Говорил, что барин был! Приходил к дому. — Что за барин? — Тоцкому было скучно и не терпелось уйти из этой грязной, заваленной хламом комнаты, из воняющей коммуналки. И на корчащегося перед ним человечка смотреть тоже было скучно, он скользнул взглядом по высокому потолку. На потолке виднелась затянутая паутиной лепнина, на стенах — темные пятна: когда-то на этой стене висела картина. А вот след от тяжелого светильника. Он помнит, у них были похожие… -…хвастался, что раньше отец служил у богатого барина в прежние времена, рабовладельческие… — тонкий фальцет сверлом врезался в ухо, Тоцкий поморщился, — А когда баре убегали в семнадцатом, они обещали, что вернутся… Вот он говорит и вернулись… Уеду, говорит, не чета вам, лапотникам! — Хм…- Тоцкий задумался. Может и выйдет что-то стоящее из глупейшей поездки, которая, честно сказать, ему не по должности, но товарищ Комиссар попросил лично, в комитете кадров не хватает после очередной чистки. — Останешься. Будешь за соседом приглядывать. Слушать. Что за барин? Когда появится? Узнаешь что-то новое — сообщишь. — Да, да-да-да-да… Я сообщу! Я сразу! Я мухой! — человечек сполз на загаженный пол и, кажется, уже был готов бить поклоны. Досматривать Тоцкий не стал, вышел. Торопливо сбежал по широкой лестнице, радуясь, что в парадном темно и призрачное великолепие здания не выступает сквозь заплеванную действительность. На улице вдохнул сырой воздух, глянул в темное беззвездное небо. Дождь пойдет? Во дворе ждала машина, но только он подошел к дверце, как за спиной раздалось: — Товарищ? Она стояла у стены, прячась в тени. Худая, нескладная, светлые волосы неряшливо свисали по обеим сторонам длинного лица. — Товарищ… Я приходила к вам… Меня не пустили, сказали, что дело закрыто… Что решено уже… А тут машину увидела и подумала… подумала, что может так получится? Тоцкий стоял молча, пытаясь вспомнить, кто она такая. Женщина, пользуясь молчанием, говорила торопливо, но складно, видно было, что она тщательно продумала каждое слово и сейчас произносила заранее заготовленную речь: — Это ошибка. Ужасное недоразумение! Мой муж — советский учитель, ответственно относящийся к воспитанию молодежи! Он воспитывает в учениках любовь и уважение к… к нашей стране… к советским идеалам… к нашим великим вождям. Его обвинили ошибочно! Увели, нам не дают увидеться… Я прошу вас! Дождь все-таки пошел, и мокрые волосы облепили некрасивое лицо, но она словно бы и не замечала, все говорила, говорила, назойливо, надоедливо. Подумалось: может, советская власть и лучшая в мире, но почему она так изуродовала женщин? Эта могла бы быть неплоха, но нелепые тряпки на ней… Тоцкий прервал женщину взмахом руки, и она замерла, даже дышать перестала, только в глазах загорелось что-то. — Я сейчас понимаю одно — вы разделяете взгляды своего мужа. И его преступные заблуждения. И можете разделить его судьбу. Женщина отшатнулась, словно ее ударили, но тут же вскинула костлявый подбородок: — Пусть! Пусть так! Только вместе?! Чтобы мы вместе, понимаете? Не понимал. Тоцкий не любил глупость и не терпел бесполезного геройства, того, как люди стремятся умереть ради несуществующих иллюзорных идеалов. Вот и эта малахольная вообразила себе что-то. Жена декабриста. Женщина хотела еще что-то сказать, но Тоцкий не стал слушать. Сел в машину, скомандовал шоферу: — Трогай. Кажется, она пыталась бежать за машиной, нелепо взмахивая руками, Тоцкий раздраженно поморщился: — Городская сумасшедшая. — Вернемся? — с готовностью предложил шофер. — Нет, — поймал в зеркале внимательный взгляд и поправился. — Не сейчас. Никуда не денется, тут дело посерьезнее. Он многозначительно замолчал, ничего больше не объясняя, только брови сурово сдвинул. Шофер задавать вопросы не стал, вел машину, насвистывал что-то незатейливое. «Доносит? — подумал Тоцкий. — Ну конечно доносит. Вся страна кляузы строчит, не зря ЛИКБЕЗ работал». Глянул на часы: — Время. Поднажми. Шофер послушно вдавил педаль газа. Еще бы ему не слушаться. Александр Андреевич Тоцкий в свои тридцать уже капитан и на хорошем счету, и по всему видно, далеко пойдет. В здании ОГПУ Тоцкий бодро зашагал по коридорам, подбородок вверх, плечи расправлены, у нужного кабинета перевел дыхание, постучал. — Входи. Докладывай. Товарищ майор сидел за рабочим столом, рядом чай в высоком подстаканнике, папка с бумагами, которую он сразу же закрыл, придавил ладонью. — Донос пустячный. Один пролетарий решил улучшить жилищные условия за счет другого пролетария. Майор понимающе покивал. Тоцкий продолжил: — Но наметилась интересная ниточка… И он рассказал про якобы вернувшегося барина. Майор одобрительно хмыкнул: — А вот это дело… То есть, пока еще дрянь, конечно, но, если поведем себя по-умному, дело будет громкое. Авось мне наконец второй ромбик в петлицу дадут, и, если мне хорошо, так и тебе неплохо. Ты, Александр, меня держись. От безобидной фразы вдруг болезненно кольнуло висок, Тоцкий хотел отделаться преданным взглядом и многозначительным молчанием, но с губ сорвалось: — Я вам, кажется, свою преданность уже доказал! — Доказал, Александр, доказал, — майор непонятно чему усмехнулся. — Иди уже. Ты, кажется, сегодня в театр? Смотри, не опоздай. И уже у двери окликнул: — Не в службу, а в дружбу, спустись к Иванчуку, он там работает с одним… Передай ему записку. Обратно старался идти правильным шагом: не слишком быстро, но и не бежать — бойко, бодро и деловито. Вниз, в подвалы он спускаться не любил, но приходилось не меньше и не больше, чем остальным. Не стоило выделяться. Иванчук сегодня работал в допросной. Лично. Эту часть он никогда никому не доверял и потом с удовольствием делился подробностями допроса в офицерской столовой, смакуя детали. Вот и сейчас он расплылся в довольной улыбке: — Убегаешь уже? Счастливчик какой! А мы на всю ночь похоже, тут знаешь ли, дельце о-го-го! — и многозначительно присвистнув замер, ожидая вопросов. Пришлось изобразить заинтересованность: — Не поделишься с товарищем? Тот самодовольно хмыкнул: — Предателя вывели на чистую воду! Среди своих, представляешь, замаскировался, контра такая! — Ну от тебя-то не скроешься, — ему не терпелось уйти, но было нельзя. Надо было интересоваться, спрашивать, поздравлять. — Повышение-то обмывать позовешь? — Запах сырого мяса, мочи, крови бил в нос, но Тоцкий улыбался искренне, дружелюбно, с тщательно отмеренной толикой зависти. Еще бы! Вон товарищ как сработал удачно! На нечто уже не бывшее человеком старался не глядеть, но то изломанное, окровавленное притягивало взгляд, и Тоцкий не удержался. С кровавой маски, бывшей когда-то лицом, на него смотрел один-единственный глаз, тоскливо и безнадежно, словно у лошади, сломавшей хребет. Тоцкий поморщился, не удержавшись, а потом похолодел. Узнал. — Ага! — подтвердил догадку довольный Иванчук. — Никто не заметил! А я увидел, что любимчик наш Розанов — контра! Обыскал его кабинетик по-тихому, аккуратненько, и нашел кой-чего! — Вот как, -Тоцкий одобрительно хлопнул сияющего Иванчука по плечу, — Как взлетишь, не забудь друзей-товарищей! Уже в коридоре он с трудом сдержал порыв: обтереть ладонь платком. И сам себе удивился, что это с ним? Дело-то привычное. Но позже, сидя в теплом и безопасном салоне машины, все пытался выкинуть из памяти тоскливо-безнадежный взгляд, а глубоко внутри уже вспухали зловонными пузырями неудобные вопросы: сегодня здоровяк и весельчак Розанов, а кто завтра? Ты? А вдруг ты? Недаром майор сегодня усмехался странно? И почему тебя к Иванчуку послал? А чтобы посмотрел, вспомнил лишний раз, что случается с всеобщими любимчиками, с удачливыми, с высоко взлетевшими. Розанов… Всегда в хорошем настроении, громкий, большой, пышущий здоровьем, за несколько часов превратился в человеческий обломок, скулящий от боли. Тоцкий раздраженно тряхнул головой и крепче стиснул руль. Глупости! Он умнее, хитрее, предусмотрительнее. И если уж на то пошло, он-то не позволит довести себя до уровня обезумевшего от страха животного. Случись что — пулю в висок. И кончено. А сейчас вечер, театр, сейчас надо развеяться.