А на том берегу...

Александр Андреевич Тоцкий откинулся на мягкую широкую спинку удобного кресла из багряного бархата, махнул рукой почтительно дожидавшемуся халдею. Тот бесшумно подскочил, расставил на столике вазу с фруктами, тарелку с тончайшими ломтиками нежно-розовой рыбы, сыр, принес вино. Вкусы Тоцкого уже знали во всех смыслах, так что наливая вино в бокал, халдей позволил себе почтительную улыбку: — Осетрина сегодня отменно хороша. Александр Андреевич, — а сам глаза многозначительно на сцену скосил, где уже начинались вступительные звуки Баядерки. Тоцкий намек понял и игривый диалог продолжил: — Только осетрина хороша? — Добродушно пошутил, — Это в храме-то искусства? Мельчаете, Василий, мельчаете. Василий масляно заулыбался: — Так у нас кордебалет обновился! — и причмокнул сочно, — Для ценителей, так сказать… Вы человек понимающий, обратите внимание: вон, во втором ряду. Мальчик умненький, без фанаберий и место свое понимает. Тоцкий брезгливо скривил губы: — Что, уже опробовали? Ты меня знаешь — пользованный товар не интересует. — Что вы! Что вы! — по-бабьи всплеснул руками опытный Василий. — Свеженький. Не испорченный, все как вы любите! — Ну смотри, — Тоцкий откинулся на спинку, махнул кистью — халдей понял правильно, тут же убрался вон. Он пил вино, ел вкуснейший сочный виноград, лениво отрывая круглые фиолетовые ягоды, покрытые матовым налетом, заедая мерзкое послевкусие рабочего дня, старательно забывая вонь притихшей коммуналки, худое женское лицо и окровавленный изломанный обломок человека, оставленного в допросной. А на сцене всё блистало и порхало, изящно взлетали тонкие руки, стройные сильные ноги. Балет Тоцкий любил и разбирался в нем, поэтому сразу оценил, что юноша из кордебалета так на своем месте и останется. Старательный, и данные неплохие, но на этом все. Не было в новеньком того неуловимого, что делает из талантливого артиста — гениального, неназываемое таинственное нечто, которое нельзя подделать — зрителя не обманешь. Что, однако, вовсе не означало, что карьеры ему не видать. Если он впрямь умненький и место свое понимает правильно, то и жизнь, и судьба театральная сложатся неплохо. Умение устраиваться и правильно понимать свое место в этом мире — залог успеха, уж эту истину Александр Андреевич Тоцкий усвоил еще в далеком неспокойном жестоком семнадцатом году, когда был просто Сашенькой, а для маменьки с папенькой — Сашурой. Да и фамилия у него была другая. Невидимой тенью скользнул у входа в ложу понимающий Василий, не стал тревожить высокого гостя, которого всегда обслуживал лично. Тоцкий его специально не отпускал, нравилось, как тот почтительно замер, готовый подскочить по первому жесту. Отзвучали последние аккорды, отгремели аплодисменты, крики «Браво!», «Бис!». Уставшие артисты вышли на поклон. Взволнованно блестят глаза, вспыхивают нервные улыбки. Многие понимают, что с окончанием балета действие не закончено, сейчас для многих и начнется главное: спектакль, в котором цена за неверно сыгранную партию безмерно высока, но и награда не маленькая, если повезет, конечно. Судьба великолепной Жизели — Ольги Спесивцевой — еще у всех на слуху. Толстый ковер заглушал звук шагов в зале, но за сценой ковров не было, так что тяжелый стук каблуков отражался от облупленных стен. Тоцкого всегда удивляла и вызывала презрение эта театральная фальшь: на сцене пышность и блеск, и великолепие, а как приглядишься — все дешевые блестки и мишура, эти глупым порхающим мотылькам только бы впечатление произвести, только бы понравиться. Иначе не выжить. В гримерке для кордебалета никого кроме нужного ему танцора не было. Понимающий Василий постарался, и Тоцкий сделал себе заметочку в уме — отблагодарить. — Ну здравствуй, дебютант, — мурлыкнул он, внимательно осматривая замершего у длинного ряда вешалок мальчишку. Тот еще не успел снять ни костюм, ни грим, смотрел, хлопая нереально длинными ресницами, худенькая треугольная мордашка перепугана. Мальчишка облизал губы, мелькнул кончик нежного розового языка, и Тоцкий почувствовал, как нетерпеливым предвкушением отозвалось в нем это движение. «Какой сладкий мальчик», подумалось — всё, как он любит: стройный черноглазый брюнет, как по заказу просто! Может не возиться с ним долго? Незачем тащить к себе, разводить церемонии. Здесь и нагнуть у грим столика? — Здравствуйте, — мальчик нервно сглотнул, а сам смотрел перепугано, ну точь-в-точь крольчонок, Тоцкий даже умилился, подошел ближе. — Ну что ты, милый, — проурчал, — стесняться меня не надо. Я поздравить зашел будущую звезду. — И потрепал по розовой щечке покровительственно, обвел пальцем нежный юношеский рот, надавил пальцем на нижнюю губку. Мальчик не дернулся, и уж, конечно, даже попытки не сделал вырваться или, упаси боже, укусить. Зайчонок, как есть! Тоцкий любил таких, чтоб губы трогательно дрожали и в глазах немая мольба и слезки по щеке. И никаких криков, воплей — насильником он себя не считал! Так… Небольшая игра, в которой актеры свои роли знают и исполняют искренне, без фальши. Вот и этот мальчик все знает и все понимает, а то, что и впрямь по напудренной щеке покатилась крупная слеза, только пикантности добавляет. Тоцкий усмехнулся, наклонился ближе, он уже решил: не будет ждать, в гримерку никто не зайдет, не посмеют, а везти мальчишку на дачку или нет — решит потом. По итогам проб, так сказать. Аналогия ему понравилась, он негромко хохотнул, и тут мальчишка посмотрел ему в глаза, и свет упал по-другому… Глаза… Глаза были вовсе не черные. Он крепко ухватил за подбородок, подтащил к грим столику, мальчишка испуганно пискнул, но позволил вертеть свое лицо так и эдак. Тоцкий схватил со столика салфетки, провел по испуганной мордашке, размазывая грим. Серые глаза! Не черные. И лицо не в форме треугольника с изысканно острыми скулами, а прямоугольное, и подбородок квадратный. Чувствуя себя, словно ему вместо подлинника Леонардо подсунули мазню с рынка, грубо дернул парик, обнаружив светло русые волосы, выругался. — Я… Я… — мальчишка был близок к тому, чтобы расплакаться, но сейчас это вызывало не умиление, замешанное на возбуждении, а раздражение. — Сопли подотри! — рявкнул Тоцкий. Из гримерки вылетел, треснув дверью. Василий с перекошенным лицом, губы прыгают на побелевшем лице: — Александр Андреевич… товарищ Тоцкий… Если щенок что-то вам не то… что-то не так… Ей богу! Все ему, дурачку, объяснили! Но уволим, как скажете! С волчьим билетом… Тоцкий остановился, успокаивая дыхание. Потом бросил холодно: — Черт с ним, пусть пляшет! В машине прикрыл глаза, прежнее довольное умиротворенное настроение уже не вернется, но лицо терять не следует. Ехал глядя в серые улицы. У магазина стояла безликая серая толпа, и лица у всех одинаковые отупевшие, тоже серые. Тоцкий смотрел из окна личного автомобиля: быдло… Стадо… За что они там давятся? Свобода! Ну и зачем им свобода? Им кулак нужен, и потверже, чтобы показать куда идти. Свобода необходима единицам, избранным. И он один из таких избранных. Обычно мысли о собственной избранности и удачливости поднимали настроение, восстанавливали присутствие духа. Но не сегодня. Не сейчас. Серые глаза… Упрямый подбородок… В голове прозвучал хрипловатый юношеский басок: — Меня держись, паря! Не пропадёшь. Дома Тоцкий прошелся по огромным просторным комнатам, полюбовался из огромного окна на Москву-реку. Не хуже батюшкиных хором… А где его кичливые знакомцы? В каких лагерях? Тесных, душных, пропитанных злобой и сплетнями коммуналках, копошащиеся на своих двух саженях, как пауки в банке. Те, кто поумнее, успели, конечно, на последний пароход, но что там? Тоска по Родине? Неизбывная тяжелая извечная российская тоска по навсегда потерянной России. А он здесь, и всё у него хорошо, просто прекрасно! Потому что повел себя в нужный момент правильно, дурака не валял, на геройские фанаберии не разменивался. Прошел в гостиную, просторную, наполненную воздухом и светом. На полу старинный ковер, мебель изящная — не прессованные опилки — дуб. На полках тяжелые книги в солидных кожаных переплетах. Все красиво, тонко. И следа нет уродливого советского быта, который так ему претил. — Пусть! Пусть так! Только вместе?! Чтобы мы вместе, понимаете? — всплыло вдруг в памяти. — Не понимаю! Малахольная дура! — Тоцкий выругался, прошел в кабинет, плеснул в пузатый бокал коньяк, и махом, против всех правил, ополовинил, тут же долил еще… Глянул на свое отражение в огромном зеркале в тяжелой бронзовой раме, отсалютовал — все правильно в жизни сделал. Все не зря было! Серые глаза… Русые волосы… Щербатая улыбка… Держись меня… Со мной не пропадёшь! Алкоголь не помогал, наоборот, воспоминания, давно забытые и сознательно похороненные, всплывали, одни картины сменяли другие, беспорядочно, хаотично, как в сломанном калейдоскопе. В окна вместе с ночью вползала тяжелая сырая духота, как перед грозой, давила на сердце. Тоцкий взял бутылку, лег на кушетку, смотрел на стремительно темнеющее предгрозовое небо.