А на том берегу...

«Прими правильное решение», — эхом звучало в голове. А на губах сохранялось фантомное тепло прощального поцелуя, не выстывавшего даже под пронзительным ветром. Принять правильное решение, что может быть проще? Правильное, самое логичное, самое очевидное. Все, что говорил Володя, казалось разумным. Разве не этого шанса он ждал? Что его держит в этой стране? Верность принципам и идеалам? Чушь! Сколько он еще протянет? Сколько сможет протанцевать по натянутой проволоке, пока не рухнет вниз? Он может быть сколь угодно умным, расчетливым, изворотливым. Это ничего не значит и ничего не гарантирует. Насмотрелся Саша и на аресты, и на допросы таких вот умников. Из квартиры вышел быстрым шагом, не оглядываясь, почти сбежал по лестнице, потом так же почти бегом, подгоняя себя по улице. С торопливого шага он перешел на быстрый, потом на бег, а потом и вовсе понесся по улице, сам не зная, то ли пытаясь нагнать что-то, то ли убегая от чего-то. Бежал отчаянно, до боли в мышцах, до колотья в боку и остановился задыхаясь, когда совсем уже выбился из сил. Набережная. Совсем рядом высятся красные пики с алыми звездами. Саша отвернулся. Колени тряслись, по спине стекал пот, и форменная рубашка неприятно липла к мокрой спине. Он спустился к темной, лениво колышущейся воде, и опустился на колени, зажмурился. — Ненавижу, — просипел он. — Как же я ненавижу. — Он и сам не знал, к кому обращается. К призраку из прошлого, Володе, который появился и, как дьявол-искуситель, заставил выбирать. К Волчку, своей прямотой сделавшему невозможным этот выбор, себе, слабаку и слюнтяю, который не может ни на что решиться, не может выбрать между… Тут его мысли приняли новое направление: а что он выбирает? Мужчин? Страну? Службу? Жизнь? Он-то сам чего хочет? Вопросы кружились в голове, и Саша долго еще сидел, пока не продрог окончательно, потом встал и пошел домой. Ночью он промаялся в, казалось, сузившейся до четырех стен своей квартире, метался, то порывался сейчас, сию минуту идти к Володе зачем-то, то он совсем было себя убедил, что никому ничего не должен, и меньше всех Волчку, и нужно позаботится о себе, и плевать что там с остальными, чужими, да-да, чужими ему людьми, но на пороге его скрутила такая болезненная жгучая судорога, сжимающая внутренности безжалостной рукой, что он, заскулив, опустился на колени, дыша часто открытым ртом, моргая и ненавидя и себя, за неумение сделать выбор, и тех, кто его перед этим выбором поставил. К утру Саша чувствовал себя ослабевшим, обессиленным, как после болезни, он уже не рассчитывал, не уговаривал себя, не строил логические цепочки, просто смотрел на густые облака, которые из черных постепенно становились серо-желтыми. Скоро рассвет. Как там Володя сказал? Он уедет первым утренним поездом. Грудь снова сжало, Саша вдруг осознал, что сейчас упускает не только шанс уехать, начать новую жизнь. Он никогда больше не увидит Володю, снова потеряет его. Тогда, в далеком семнадцатом, он, глупый щенок, просто отпустил не задумавшись, и сейчас вот снова. Саша распахнул окно, подставляя разгоряченное лицо сырому холодному воздуху. Сухие глаза жгло как от дыма. Неужели не узнает, каково это быть с Володей настоящим? Без его притворства и лжи. И самому не лгать, а просто быть с кем-то, кто родился и жил в одном мире с тобой, делить с другим воспоминания, надежды. «Вместе, Саша! Куда захотим! Париж! Берлин! Рим! Венеция!» — Ничего не будет! — в тишине утра собственный голос показался неприятным и резким, точно ржавой железкой по стеклу. Саша подошел к зеркалу, поправил помятую форму, которую так и не снял, посмотрел на свое уставшее отражение: — Ничего у тебя не будет. У дураков и слабаков не бывает ничего! Так решись! Сделай! Хватит скулить! Пока ехал, по старой привычке жал педаль газа до упора, но вместо привычного удовольствия и упоения скоростью вдруг подумалось: а вот поверну руль немного… совсем немного в сторону, и все! Нет меня! И проблем нет! Машину словно в ответ на эти мысли повело влево, сзади истошно заорал чей-то клаксон, и Саша поспешно выровнял руль. Сердце бешено колотилось, ладони стали скользкими, так что пришлось вцепиться в руль изо всех сил, словно испуганный новичок. По ступенькам шел медленно, через силу, словно тащили на поводке в строгом ошейнике, так что и больно, и унизительно, но нельзя иначе. Волчок наверняка спит. Он легонько стукнул костяшками пальцев в дверь. За ней почти сразу послышались шаги. — Саша, — бодрый Волчок не выглядел ни сонным, ни слабым и беспомощным. — Рановато ты. — Просто хотел проверить как ты перед службой. Потом не вырвешься, сам знаешь, как у нас сейчас. — Ты проходи, завтраком накормлю. — Волчок не оглядываясь прошел на кухню, — А нет, так хоть кофе выпей, специально для тебя зерна в доме держу, сам-то не могу пить эту гадость. — Ты просто ничего не понимаешь. — Вкус дегтя я точно не понимаю. Это была старая, привычная обоим шутка. «Я никому не должен», — повторил себе Саша и вошел. Волчок гремел на кухне посудой, оттуда доносился запах яичницы с колбасой, и к горлу подкатила тошнота. — Я помню, ты чай не уважаешь, так держу для тебя зерна. Самые лучшие в распределителе взял. — Я выпью, — Саша проглотил наконец ком в горле, но легче не стало, — Только руки помою. Дальше уже не думая — в кабинет, где ключ от несгораемого шкафа он знал, знал и про двойное дно у ящика с документами. Внутри папка. В ней несколько тонких листочков, схемы, фамилии, даты… Только руку протяни и все. Вокзал, обрадованное лицо Володи, купе и новая жизнь. Счастливая! К какой шел, о какой мечтал! Саша сжал ключ в ладони покрепче. «Я никому ничего не должен» — зло напомнил себе, а потом поднял взгляд. Прямо над столом на стене висела фотография. Он, Волчок, еще какие-то ребята, которых он и забыл за прошедшие годы. В новенькой военной форме. Юные, счастливые, глаза у всех горят. Саша замер, не в силах отвести взгляд: это первый год службы. Они там все на фото такие веселые и глупые. Вроде столько повидали, а ещё щенки совсем. Жизнь все по местам расставила, все улыбки содрала. Вот парень с краю. Долговязый, неуклюжий… собак бездомных подкармливал. Его Саша вспомнил. Арестован. Расстрелян. Рядом с ним упрямо выпятил подбородок, бритый почти под ноль здоровяк. Этот про невесту рассказывал. Мечтал, как заживут они ячейкой общества. Не сбылось. Арестованы были оба. Этот погиб при исполнении. Арестован. Погиб. Этот жив. Работает. Говорят, мастер допросы проводить. А вот и они с Волчком. Саша смотрит прямо на фотографа, в глазах вызов, подбородок воинственно вздернут, пальцы на рукояти табельного оружия. А Волчок рядом. Видно только профиль, потому что смотрит он на Сашу, и немного приподнятый краешек рта. На фотографии не поймешь, но в этот момент он держит Сашины пальцы в своих, украдкой поглаживая их. — Здорово, да, Лис? Я боялся, что без нас управятся, на все готовое придем! Нет, и мы повоюем! Ведь повоюем вместе, да, Лис? Всегда вместе? — Нет… навоевались. Навоевался… — Ты с кем говоришь? Саша резко повернулся, одновременно закрывая ящик. Волчок стоял в дверях. — Пошли, там завтрак стынет. — Я… сейчас, — он старался успокоить дыхание, но сердце колотилось как сумасшедшее. — Что с тобой? — Волчок подошел совсем близко, и Саша невольно отшатнулся, стиснул кулаки сильно, чувствуя, как впиваются в ладонь острые бороздки ключа. — Саша, Сашенька, — Волчок смотрел встревоженно. — Ты в последнее время сам не свой. Ты скажи уже, что не так? Сейчас он так напомнил прежнего Волчка: и этот голос, полный заботливой нежности — словно как раньше, и у Саши вырвалось: — Да всё! Все не так! Ты же сам все знаешь, сам все видишь! Все не так, как мечталось! Уродливое, серое, страшное! И мы тоже такими стали! Уродливыми и страшными! — он захлебнулся воздухом и замолчал, чувствуя одновременно и страшное возбуждение, и ужасную, неотвязную уже усталость. — Ничего не получилось, — вырвалось у него. — Ничего. Все чего-то боятся… Надо хитрить, приспосабливаться. Лгать. Я не хочу так больше. Не хочу. Нет, — Саша смог наконец вздохнуть, — Нет. Просто все так… не так, как должно быть, понимаешь! Все не так! Я будто шел-шел по дороге, долгой, трудной, тернистой, а потом бац, и в стену уперся лбом! И не прошибешь! И все зря! И некуда идти… и назад уже никак, и вперед просто некуда, потому что стена! И даже не стена, хуже, болото какое-то зловонное… А я не хочу так больше, понимаешь? Не хочу в эту дрянь, гадость, не стану… Он наконец смог заставить себя замолчать, до крови прикусив губу, но пережитое ночью клокотало, требовало выхода. Волчок же выглядел не просто спокойным, словно взрывная истеричная Сашина исповедь его и не удивила вовсе, он даже довольным казался. Твердо взял Сашу за локоть, подвел к дивану, подтолкнул усаживая. Потом принес из кухни кофе, достал из шкафчика бутылку коньяка, плеснул в чашку щедрую порцию. — Да не хочу я. — Саша поморщился, но Волчок уже пихнул чашку ему в руку. — Пей. Как лекарство сейчас, просто пей. — Все не то, говоришь? Надо же, додумался, наконец. Я, когда в лагере оказался, тоже о многом передумал, да я тебе говорил уже. — Помню, — Саша вяло кивнул, — Ты там обо мне всё время думал. — Саша! — Волчок выглядел так, словно не знал — смеяться ему или сердиться, — потом он махнул рукой. — О тебе, да. А еще о другом. Как я в той дыре оказался? Ведь не преступник — честный человек. Он снова махнул рукой открывшему рот Саше: — И не в тебе дело! Не ты, так другой нашелся бы, подмахнул нужную бумажку, и готово. Я думал, как так вышло, что любая сволочь может на честного человека донос накатать? Почему мы все вдруг шепотом говорить стали? Ходить с оглядкой? Когда стали не страну строить, а карьеры? Несуществующих шпионов по коммуналкам ловить? Я, когда в Красную Армию вступал и тебя за собой тащил, хотел страну построить! Государство светлое, справедливое, а не концлагерь! Саша уставился на него, горячий кофе выплеснулся на дрожащие пальцы, но он даже не заметил. — Вот-вот, — Волчок усмехнулся. — Дрожишь и оглядываешься. Не бойся, квартиру я проверяю каждый день, нет тут жучков. Телефон я выключил. Дослушаешь? Или уйдешь? Я пойму, знаю, какие вещи говорю. Понимающая полуулыбка подстегнула, Саша отставил кружку, вскочил, прошелся по кабинету, не в силах сидеть на месте, замер у окна, лопатками ощущая внимательный выжидающий взгляд, потом крутанулся на каблуках, в один шаг оказался около Волчка. — Я не уйду! — Сашенька! — Волчок подошел, сжал Сашино лицо жесткими мозолистыми ладонями, — Я знал, знал, что ты все поймешь… все увидишь! Он прижался лбом к сашиному пылающему лбу своим. — Ты понимаешь, да? Я знал, что поймешь. Все поймешь, мне говорили, но я-то знаю, что тебе верить можно. Мы вместе, да? Снова вместе, как раньше? Саша торопливо закивал, ощущая, как сваливается с него огромная тяжесть, вот же выход, как он не понимал! Так все просто! — Вместе! — он обхватил Волчка за плечи. — Уедем! Вместе уедем! Навсегда. Волчок свел брови: — Уедем? Куда? Саша, не замечая удивления, продолжил: — Да куда угодно! Мир огромен. Англия, Германия, Франция! Ты ведь не был в Париже? Он прекрасен, в любое время года прекрасен! Уедем, где не надо будет врать, не надо будет притворяться, бояться каждого шороха, каждой тени. — Он осекся, увидев, как Волчок разочарованно качает головой. — Да почему! — взорвался он, — Почему нет! — Потому что бегство никогда ничего не решало, — жестко и твердо ответил Волчок, но смотрел на Сашу почти сочувственно. — Ну сам подумай, ты всю жизнь притворялся, бежал, прятался. Помогло тебе это? К чему ты прибежал? — Нет! — Саша вырвал руку, метнулся к окну, потом ткнулся лбом в холод стекла, зажмурился чтобы не видеть ненавистный серый город. — У нас все бы получилось! В этот раз получилось бы. Паспорта достать не проблема. Найти лазейку через границу тоже. Смогли бы! Устроились бы! — Устроились. — Повторил эхом Волчок. — Квартира… дачка… Да, Саша? Он хотел не сказать, крикнуть: — Да! Пусть так! — Но не смог, только зубы стиснул до скрипа. — Не хочу я жить в чужой стране, мне своя нужна, Саша! Понимаешь? Мой дом, настоящий! — И что ты собираешься делать? — он повернулся, — еще одну революцию устроишь? — попытался сказать с вызовом, усмехнуться язвительно, но усмешка вышла жалкой — губы дрожали. — Нет. Не революцию, просто небольшую перестановку в правительстве. И я не… — он замялся, — не один. Есть люди, я о них говорить не могу пока. — Вот и не говори! Я ничего знать не хочу о ваших самоубийственных планах. Это глупо, как ты не понимаешь? Глупо, по-дурацки, не хочу… не хочу. — Но Волчок понял невысказанное: не хочу умирать. — А жить так ты хочешь? Саша вспомнил некогда любимую и ненавистную теперь квартиру, ставшую клеткой, пустой и холодной, заполненную ненужными вещами, и почему-то представилась другая квартира, такая же просторная, хорошо обставленная, за большим широким окном виднеется Эйфелева башня, или Вестминстерское аббатство, и в этой новой квартире так же холодно и одиноко. Вспомнил свой кабинет и стол, покрытый зеленым сукном, вспомнил тоскливый, как у сломавшей спину лошади, взгляд Розанова, вспомнил лицо женщины, мокрое от дождя, худое, но все равно красивое, вспомнил благодарный взгляд маленького учителя. Все, что говорил Волчок было правдой, жестокой и беспощадной, и вынести эту правду было тяжело, почти невозможно. — Я… — он попытался сделать глубокий вдох. — Я… — Как же тяжело, как в пропасть шагнуть. Волчок обнял, удерживая на краю этой пропасти: — Не надо бояться. Надо верить! Мы не на убой идем, Саша. Все получится, веришь? Он не знал, верит ли, но точно знал, что жить как раньше не сможет, физически не сможет ни одного дня больше, поэтому кивнул и прошептал одними губами: — Верю. Волчок все говорил что-то ободряющее и успокаивающе, нежно поглаживал Сашины плечи, касался робким поцелуем виска, а Саша ощущал тяжесть бесполезного ключа в кармане, и представлял: вот Володя, тоже, конечно, не спавший эту ночь, смотрит на часы, в который уже раз, вот проходится по квартире, прислушиваясь, поглядывая на входную дверь. Вот он понял, что никто не придет, берет заранее приготовленные документы, идет к двери быстрым решительным шагом. Саша представлял идущего по светлеющим улицам Володю. Вспоминал его лицо, глаза, губы. Его руки на своем теле. Как было бы хорошо с кем-то равным, с кем-то близким, родным. Как было бы… Он представлял: Володя едет в своем купе, и смотрит в окно. Вдруг он вспомнил: — Если не получится, я не хочу в лагерь, понимаешь? Ни за что. Волчок понимающе кивнул, сжал крепче Сашино плечо: — Не попадешь. Я не позволю. Обещаю тебе. Саша благодарно кивнул и снова посмотрел в окно на тёмный город, над которым уже должен брезжить рассвет, но первые лучи солнца никак не могли пробиться сквозь тяжелые свинцовые тучи.