А на том берегу...

Наверное, нужно поехать к Володе, забыться в его ласковых поцелуях, нежных словах. Володя не говорил неудобных тревожащих вещей, не задавал вопросов, не просил избавиться от трупов, с Володей можно было притвориться, что за стенами уютной квартиры нет ничего и никого. Такая удобная сладкая иллюзия. Он поехал в свою пустую, ставшую холодной и неуютной квартиру, давно переставшую быть домом, просто место, где можно переночевать. С утра на службу, а вечером к Волчку, сам толком не понимая, зачем. Тот не маленький, сам оправится, можно поехать к Володе, окунуться в ласковый взгляд черных глаз, в бережные объятия, но что-то не позволило. По лестнице поднимался медленно и тяжело, потом стоял у двери, ткнувшись лбом в холодную обшивку, наконец постучал. Открыли не сразу, Волчок бледный, с обметанными губами, рывком распахнул дверь, смотрел не на Сашу, а за его спину, словно ждал еще кого-то. Кого именно, понять было несложно. — Я один. Волчок кивнул и, пошатнувшись, почти повис на двери. — Сейчас… сейчас. Ты на меня обопрись, — Саша вел его к кровати, непривычно слабого, а тот только тяжело дышал сквозь стиснутые зубы. Саша довел до постели, помог лечь. — Надо повязку сменить. Проверить, как заживает. Волчок кивнул, опуская ресницы. Саша старался быть как можно осторожнее, бережно касался обжигающе-горячей кожи, говорил что-то успокаивающее, не понимая, почему у него дрожат пальцы и колотится сердце. Волчок крепко сжал его запястье, посмотрел внимательно: — Что с тобой, Саша? — он криво усмехнулся побелевшими от боли губами, — Крови испугался, неженка? — Я сейчас принесу поесть, — Саша поднялся, унес грязные бинты. На кухне он поставил чайник, нарезал бутербродов. Руки у Волчка подрагивали, так что Саша сел на край дивана, обнимая его за плечи, поднес к губам кружку. Волчок пил, привалившись к нему горячим твердым плечом, а Саша смотрел на бледное лицо и пытался растравить в себе былую ненависть, яростную жажду выживания. Бесполезно. Ушла ненависть, и выжить казалось не таким уж важным. Было что-то еще, должно было быть! Он помог Волчку лечь, тот так и не отводил от него внимательного, как сейчас казалось Саше, все-все понимающего взгляда. — Подожди. Посиди со мной немного, если не спешишь. Саша молча кивнул, он хотел пересесть на стул, но Волчок не дал, удержал, так и не отпустив запястье. — Помнишь… Раньше, в восемнадцатом… так холодно было, и мы, как щенки, друг к другу… Ты тогда такой был, хрупкий, как одна из этих фарфоровых кукол. Я видел на витрине. Одни глаза и остались. В чем только душа держалась. Я боялся — не сможешь, не сдюжишь. А ты цепкий оказался. Волчок говорил тихо, словно машинально поглаживая Сашину ладонь, ласково сжимая пальцы. — Ты замерз, что ли? Попил бы тоже горячего? — Я в порядке, — надо было отговориться делами, сослаться на усталость и уйти, но Саша остался. Пришел он и на следующий день, и на следующий. Забегал ненадолго домой, чтобы переодеться и взять приготовленный Лушей обед для Волчка, и спешил в эту квартиру. Говорили они с Волчком немного, но теперь Саше вдруг стало удивительно легко, словно отпала необходимость удерживать на лице маску. Что ему скрывать от Волчка? Происхождение? Предательство? Эгоизм? Тягу к удовольствиям? Всё это уже известно. Так что Саша перестал удерживать колкие презрительные замечания о сослуживцах, изображать пылкую любовь к стране. А в один вечер они пылко спорили о том, какая революция была более продуктивной: во Франции или в России. На службе Саша смог выговорить для Волчка несколько дней отдыха, сказал, что обострились болезни после лагеря, но эти дни истекли с пугающей быстротой. Волчку надо было возвращаться. И еще одно требовало безотлагательного решения: Володя. Стоя перед знакомой дверью, понял, что не ощущает в себе привычного уже трепета и волнения. Хотелось спать. И есть. И выпить. Водки выпить. А лучше просто спирта, чтобы выжгло все внутри, очистило. — Саша! — Володя улыбался, — я скучал… Он втянул Сашу в квартиру, обхватил его пальцы своими, ласково поглаживая. Потом прижался к тыльной стороне ладони губами: — Почти неделя без тебя, это невыносимо, Саша. Без твоих рук. Володя, прикрыв глаза покрывал поцелуями Сашины пальцы, а Саша стоял без движения, на языке вертелось: «Этими руками я смывал со стены мозги своего давнего знакомого. Мы вместе жрали крыс в Петрограде зимой.» Надо отдать должное Володе: настроение любовника он чутко уловил, отвел в комнату, усадил в кресло, накинул на плечи мягкий плед, подал тяжелый стакан с хорошим коньяком. Саша откинулся на спинку кресла, сделал долгий глоток, собираясь с мыслями, а Володя сидел у его ног, обеспокоенно заглядывал в лицо. Тепло, уютно, век бы так сидеть. Его словно обволакивало теплой мягкой паутиной, из которой не хотелось вырываться, пусть бы накрывала слой за слоем. И Володя. Он провел ладонью по черным прядям, шелковой мягкостью проскользнувшим сквозь пальцы. Володенька. Милый… Ласковый… Очаровательный хищник. — Что ты хочешь, Володя? Тот медленно, словно вырванный из томной сонной неги, моргнул. — Хочу? — потерся щекой о Сашино колено, теплый, открытый: вот он весь как на ладони, прелестный призрак сгинувшего навсегда мира. — Ты знаешь… — Он улыбнулся, умудрившись сохранить грань между откровенным призывом и смущением. Но сейчас эта искусная игра раздражала: слишком грязный и тяжелый был вечер, слишком много было сказано правды, больной и неудобной. Саша сжал пальцы, чувствуя, как сминаются пряди: — Что ты хочешь, Володя? Володя замер, на запрокинутом лице одно выражение сменяло другое: исчезла томная нега, он вдруг весь словно бы подобрался, еще не всерьез приготовившись к возможной схватке, но настроение в комнате ощутимо переменилось. Саша разжал пальцы, сел ровно. — Итак? Тебе не кажется, что мы уже вдоволь повспоминали ушедшую навсегда юность? Пора вернуться в настоящее. Володя медленно кивнул и плавным движением словно бы перетек в кресло напротив, теперь их лица были на одном уровне. — Что ж. Изволь. Я знал, решительного разговора не избежать. Но медлил. Надеюсь ты простишь мне эту слабость. — Володя, не тяни. Чего ты хочешь? — Тебя. Саша помолчал, ожидая продолжения, потом расхохотался. Разговор скатился до уровня дешевой мелодрамы. Володя пережидал его смех спокойно, без удивления или досады. — Тебя и максимально полную информацию о планах генштаба РККА. Смех оборвался резко, словно застрял в горле, хотя большого удивления Саша не почувствовал, ожидал чего-то подобного. — Планы генштаба… — повторил он — Ну, разумеется. — Мне нужны копии с протоколов заседаний, — любезно пояснили ему. — На кого ты работаешь, Володя, что у тебя такие аппетиты? — А разве это важно? — тот вдруг усмехнулся незнакомой, так не шедшей его красивому лицу ухмылкой. — Какая разница? На тех, кто против Советов. На тех, кто дал мне шанс на новую жизнь после того, как старую забрала красная чума! — Или на тех, кто платит, — продолжил Саша, Володя не смутился: — И это тоже. Я просто выживаю. — И ты уверен, что я смогу достать для тебя протоколы заседаний? — Сможешь. Твой начальник курирует всех неблагонадежных элементов из дома Апраксина — по личному распоряжению Сталина. Так что работа ведется тщательно, сам понимаешь. А ты, Сашенька, из тех, кто в нужных кругах не просто вращается, ты в них работаешь, действуешь. Так что всё у тебя получится, просто загляни в кабинет к начальнику в его отсутствие минут на пять. Уверен, что ты добился нужной степени доверия. — Он только-только из лагеря, — думать о том, что станется с Волчком не хотелось, но Володя только улыбнулся равнодушной жестокой улыбкой: — И снова туда попадет. Не привыкать, значит. Что тебе до него? О себе подумай. — Володенька, а как же честь и верность? И любовь к России? Единственной твоей Родине? — Саше и впрямь было интересно. — Мои честь, верность и любовь сдохли в муках зимой восемнадцатого. И не смотри на меня так, Саша, я ведь вижу, что ты все понимаешь. Ты такой же, как я. Ты выживаешь любой ценой. А идеалы… Слово, конечно, красивое, но, увы, не жизнестойкое. Володя поморщился, потер ладонью губы. Саша помолчал: — И что ты предлагаешь? Стать предателем? — Предатель предает то, во что верит! А ты? Веришь в это… в это уродливое серое государство? В усатого тирана у власти? В свою собачью службу? — Володя нервно дернул подбородком, сжал губы, — Тебе нравится жить в серости? В убожестве? Притворяться, что ты на равных с… с кухаркиными детьми? С быдлом, разрушившим нашу страну? Верить в их крикливые убогие лозунги? С каждым словом Саша все более и более отчетливо видел его настоящего. Ожесточенного, озлобленного мужчину, красивого, но не имеющего ничего общего с очаровательным призраком прошлого. — Я не верю, не могу поверить, что ты способен жить в этой пародии на государство и… и не чувствовать себя униженным, обделенным. Вместо ответа Саша постучал кончиком пальцев по нашивке на плече, но Володя мотнул головой, отметая очевидное:  — Чушь! Все это чушь, Саша! Я же понимаю, что тебе пришлось, мне вот тоже… много чего пришлось. — По лицу его словно судорога пробежала, и Саша невольно задумался, а что пережил его Володя? Как добрался до чужих берегов? Как устроился там? Один, без протекции, глупый русский мальчик с вдребезги разбитыми идеалами, с мечтами, растоптанными грязными сапогами победившей армии. — Я же вижу! Вижу, что тебе тут плохо! Ты весь… словно сломанный, искореженный, как и вся страна! У тебя словно стекло битое под кожей, Саша! — Теперь он сжимал пальцы сильно, почти до боли, но Саша не отстранялся, слушал, не в силах прервать: — Саша, милый, хороший, поехали со мной! Там жизнь! Там возможность быть самим собой! Жить, а не существовать! Почти как раньше! Лучше, чем раньше! Эти документы — просто пропуск, билет в настоящую жизнь, жизнь, которой ты достоин! Которую мы оба заслуживаем! Саша сидел в кресле, окаменев, его словно обухом ударило, и признание Володи, и его сумасшедшее невозможное предложение. — Это невозможно, — выдавил он наконец. — Почему! Все возможно, — с убежденностью фанатика сказал Володя. — Я не смогу пересечь границу. Как ты себе это представляешь? Глаза Володи, а потом и все лицо выразили такое облегчение и восторг, словно озарились светом, Саша понял: он принял эти слова за фактическое согласие. — Я все устрою. Они все устроят. Если хотят получить чертежи, списки — постараются. — Это невозможно, — автоматически повторил Саша. — Саша! — Володя наклонился ближе, сжал ладонями его лицо. — Ты же умница! Ты понимаешь, что к чему! Я прошу. — …украсть для тебя документы? — Усмешка вышла слишком наигранной. Володя покачал головой: — Прошу пойти со мной! — Он смотрел серьезным и, что ранило сильнее всего — искренним взглядом. Саша молчал, старательно сохраняя ироническую полуулыбку на губах. — Со мной, понимаешь? Я не хочу, не могу потерять тебя второй раз! Снова уйти одному и оставить тебя… в этой ненавистной отвратительной стране! — Володя, ты переигрываешь, — улыбка словно примерзла к губам, а потом к ним прикоснулись чужие, теплые, бережные. — Сашенька… Я заигрался, ты прав. Заигрался и пропал. Не хочу, не смогу больше без тебя! — Не надо… Я все понимаю, у тебя задание. — Саша постарался уйти, увернуться от нежных губ, от сладких ядовитых обещаний, но ему не дали: — Да нет же! Послушай! Это было моим заданием и останется им, но теперь появился ты! И… — Володя замолчал, видно было, как мучительно он подыскивает слова. Саша ждал. Если бы Володя сказал, что теперь задание и документы не важны, что важен лишь он, Саша, — было бы проще принять решение, но Володя продолжил: — Без этих документов мне пути назад нет. Но теперь есть ты. Понимаешь? Ты тоже важен. И ты мне нужен! Прими правильное решение!