Donutman: Орлы старшей школы

Вы можете думать, что вам повезло, но глядя на стекло между мирами, можете и передумать. Пак Джихуну повезло больше. Пак Джихун живёт жизнью, которую хотите вы. Пак Джихун берёт то, чего хотите вы. Но вы не узнаете о Пак Джихуне больше, чем было вам предоставлено его ядовитым языком. О том, как в средней школе отец Джихуна привёл сына в сауну для привилегированных личностей и оставил его в одном из просторных VIP-комнат, в компании довольной приятной на вид тайки. Большие круглые глаза в светло-синих линзах, длинные накладные ресницы с изгибом L и очень скудными знаниями в сексе, чтобы не распугать первый раз Пака-младшего. Джихун дал ей не больше 20-ти и оценил её необычную для азиатов внешность, да и разговаривала девушка совсем не жеманно, не растягивая слова и не притворяясь довольной. Её свободные конечности элегантно покоились на кровати рядом с туловищем и длинными ногами. Тайка не спешила вперёд паровоза и позволяла Джихуну выбирать ритм. Осторожно касалась пальцами его обнаженной кожи, ласково улыбалась и осторожно касалась губами сосков, надеясь на чувствительность. Она попробовала и сверху, и снизу, попыталась насесть на вялый член, но вскоре её попытки возбудить юношу обвенчались неудачей. Девушка уже полностью запуталась и не могла понять, как могла не понравится мальчику в пубертате, поэтому выбежала из номера вся взмокшая из-за слёз. То событие стало уроком для Пака и после повторной порки отца научился притворяться и фантазировать кого-то другого на месте элитных эскортниц. А те в ответ на ласки забирали меньше положенного, и ни одна не осмеливалась взглянуть ему в глаза и сообщить, что член-то его не встаёт из-за отсутствия в его жизни мальчиков в пубертате. Конечно, Джихун догадался и даже нашёл себе Хёнсока, но в обед четверга Пак проснулся в холодном поту отнюдь не из-за Чхве или отца. Ему приснился сон, будто бы всё его знакомство с Джункю такое же выдуманное и хромающее воображение, выдуманное мозгом, какими были его представления в отдельных комнатах с проститутками. Словно Ким Джункю — мираж, придуманный в номерах с тёмным освещением и пружинистой кроватью. После пробуждения Джихун осознал, что скован в движениях из-за многочисленных игл, воткнутых в его кисти. Глаза беспомощно забегали по палате. Обыкновенные белые стены, потолок и окно. Последнее выходило на горы и леса, а прямо над стеклом наклонялись цветущие ветви магнолии. Он попытался промотать последние события в памяти, чтобы восстановить пробелы, но последнее, что он помнил — это всепоглощающие объятия Джункю. — Джункю, — слабо позвал Пак и обрадовался, увидев в дверях палаты знакомое лицо Кима, одетого в скудную больничную пижаму, но улыбка быстро сошла на нет, когда Джункю сердито прошипел: — И когда ты собираешься просыпаться? День ведь прошёл. — Но я ведь проснулся, — озадаченно ответил Джихун, хоть и не услышал собственного голоса. Он прозвучал лишь в его голове. Джункю, ожидаемо не получив ответа, вежливо пропустил вперёд женщину доктора, а сам вжался в дверной косяк, не спуская взгляда с возлюбленного. Пак сразу узнал во враче мать своей подопечной Ким Дженни, поэтому надеялся, что хотя бы та заметит очнувшегося пациента, но она лишь помахала перед его глазами фонариком, а потом, поджав губы, повернулась к Кю. — Он ведь сегодня проснётся? — уточнил Ким с надеждой. Госпожа Ким не смогла обмануть и провести вокруг пальца юнца, глядя в его бездонно просящие о спасении глаза: — Мы сделали, что могли, но он годами занимался самолечением. Тут как пойдёт. Джихун видел, как задрожал подбородок Джуна, просясь выплакаться вместе с мокрыми глазами, но сил или слов утешения подобрать не мог. Пак будто бы лежал в склепе под замком и малейшее движение ещё больше сковывало тело. — Хорошо, — отрывисто кивнул Кю и сел в ближайшее к Джихуну кресло. В этот раз Пак четко ощутил, как его избитые костяшки ласково накрывает тёплая ладонь Джуна. Послышался ещё один щелчок, и дверь палаты была уже закрыта от посторонних. — И зачем ты меня обманул в тот день и сказал, что сходил в больницу? Джихун еле вспомнил сказанное в прошлом и с трудом отыскал в памяти день, когда самозабвенно соврал Киму. Скорее всего Паку не хотелось зря беспокоить парня и у него в руках был слишком романтичный момент благодаря Бом, но Джихун даже не думал, что в будущем должен будет расплачиваться за мимолётную ложь жизнью. — Хотя это ведь ты, — продолжил Джункю, переходя на обвинительный тон. — Ты и с Юджин мне солгал, а теперь её нет. Мы даже не знаем, жива ли она. По щекам Джуна скатилась одинокая слеза, прося себя подхватить, но Паку всё ещё трудно было шевелиться. — А я ведь тут, Джихунни. Джихун удивлённо перевёл взгляд налево и встретился там с реальной Юджин, в обыкновенной школьной форме с галстуком в виде бантике и в тёмно-синем пиджаке. Юджин не носила их уже полгода, но в голове Пак Ким всегда была одета в нечто подобное. Проще говоря, Джихун не замечал Юджин в чем-либо другом и не признавал в ней человека. — Юджин? — обомлел Пак, а та в ответ играюче подмигнула. — А кто же ещё? Забавно, что теперь мы с тобой поменялись ролями, Джихунни, — она оскалилась и обнажила ряд белых зубов в брекете. Джихун не знал, но Ким Юджин сняла скобы в декабре. — Как тебе молчать и смотреть за страданиями любимых? Ты не можешь двинуться, освободиться от нелепых наручников, не можешь раскрыть рот и даже попросить о помощи. Как тебе? ПакДжи насильно прикрыл веки и стал перематывать самые счастливые моменты в своей жизни, чтобы не ощущать холодный взгляд девушки на себе. — Тебя тут нет. Это всё сон, — скорее для себя, чем для Юджин бормотал Джихун. — Ты не пропала даже. Ты сбежала, чтобы помучить меня. Тебя нет. Здесь тебя нет. В душе Пак был согласен с обвинениями девушки, поэтому него не особо получалось выгнать Юджин с просторов сознания. — Как знать, Джихунни. Совесть-то у тебя оказывается есть, — это обратилась к нему Юджин, но вместе с голосом своей бывшей невесты, Джихун услышал обращенный к нему надтреснутый тон Джункю: — Твоего отца обвиняют в чрезмерном насилии в целях воспитания, но акционеры вместе с женой твоего деда просят вскрыть тело покойного и выяснить, отчего тот умер на самом деле. Пресса уже проклинает твоего папу, а о тебе даже не вспоминают. Твои дяди тоже соглашаются с обвинениями. Говорят, что у их отца было прекрасное здоровье, а о тебе всё также нет ничего. Столько времени прошло, а о тебе… Джихун почувствовал, как Джун неосознанно царапнул ногтём его кожу, и усмехнулся про себя. В отличии от Кю, он совсем не был против такого неожиданного поворота и был благодарен за скандал отца во время разгара его собственного. К тому же Пак Сынхун поступил бы также, окажись один из его братьев в беде, а ведь у него ко всему прочему были самые большие акции и активы во всей компании. Скорее уже поступил, когда обобрал жену деда Джихуна. Иногда ПакДжи даже сталкивался со своим младшим дядей, только перешагнувший в десятилетний рубеж, на улице или в торговых центрах, но равнодушно проходил мимо, не замечая тени бедности, осязающей у того на лице. — Всё справедливо, Джихунни. Тебе тоже вернулось бумерангом моё состояние. Джихун рьяно подумал о матери. По тому, что её не было рядом, Пак вряд ли бы удивился, узнав, что та не навещала сына с момента поступления в больницу, но думать о ней казалось правильнее, чем слышать глашатая совести. Джункю помрачнел и замолк, стыдливо опустив взгляд в пол, вероятно вспомнив о ней же. — Твоя мама отрицает нападения на тебя и говорит, что всё произошло впервые. Случайно, — выпалил Ким зло. — Что за бред! — Джункю? Джихун узнал грубый баритон Харуто и увидел за спиной своего возлюбленного ненавистное лицо японца, но по впалым щекам и кругам под глазами догадался, что у того день выдался не лучший. На том была повседневная одежда, местами мятая и с пятнами. Пак вспомнил, что в субботу Ватанабэ сидел под их с Джункю дверью и просил друга поехать вместе к отцу. — Медсестра тебя ищет. Нужно на капельницу. Ким отрицательно помотал головой. — А вдруг его убьют? Или он проснётся, а его убьют? Губы Джихуна расплылись в заботливой улыбке, когда Кю помотал, чтобы отогнать прочь плохие мысли. — Я должен быть рядом, — заключил он. На хмуром лице Харуто заиграли желваки. — Я посижу. Ты итак у его кровати проводишь уже второй день. Значит сегодня была пятница, догадался Пак и продолжил вслушиваться в речь двоих друзей. — Ты ведь не дашь ему умереть? — Джункой с надеждой во взгляде обернулся к японцу, и тот горько усмехнулся: — Не дам. — Я всего на десять минут и приду. Только правда не давай. — Иди уже. Харуто хлопнул друга по плечу и помог встать, под локоть проводя до двери. Джихуну стало даже обидно за Харуто. Как нелепа вся эта ситуация разворачивалась, пока он лежал безвольно на кровати. — Но ты думаешь, что так будет продолжатся вечность? Когда-то Кю надоест охранять тебя. Он уйдёт и встретит Харуто, который был с ним всегда, — вставила Юджин. Джихун выдохнул и попытался сконцентрироваться на пробуждении, но заметил в проёме ещё одно знакомое лицо. — Асахи. — Ну да, кто, кроме меня, принесёт тебе кофе и поесть? — рявкнул Хамада, подсаживаясь возле друга на широкий диван у стены. На втором японце висела школьная форма вместе с тяжелым рюкзаком из-за книг. Последнее юноша кинул куда-то рядом. — Джункю вообще-то приносил, — заметил Харуто, подперев голову на подлокотник дивана. — Угу, ещё попросил сидеть с этим. Асахи кивнул в сторону Джихуна. — Видимо это любовь. — У тебя гордости нет? А как же твои чувства? — Видимо любовь, — с тем же безразличным тоном сказал Ватанабэ. Джихун раньше не задумывался о том, что чувствует Харуто, будучи втянутым в их с Джункю непонятные отношения, но сейчас ему медленно открывалась бескомпромиссность его любви. — Помнишь, раньше я называл тебя Андреем Болконским, — Хамада отпил глоток с единственного стакана с горячим латте, которую изначально нёс для друга, словно для храбрости закинул в рот водку, и продолжил: — нет. Ты всего-навсего тупой Джейкоб. Бэлла уже в открытую тобой пользуется, а ты только и знаешь, что за ней хвостиком следовать. У тебя не осталось ни чести, ни достоинства. Харуто весело хмыкнул и ударил коленом правую ногу Асахи. — Не перегибай палку, Сахи. Джункю не Бэлла и не Наташа Ростова, — Джихун услышал томное молчание, за которым скрывались куча слов о Киме. Харуто продолжил в некоторой любовной ласке: — Да, он наивный, добрый. Но когда дело касается близких, он самый смелый. Такой чуткий. Временами бывает влюбчивым, но это всё ничто по сравнению с его взглядом на мир, с его прощением и гневом. Он вроде бы просто Джункю. Но в то же время он Ким Джункю, самый особенный для меня человек, понимаешь? Если попросит приглядеть за ним, пригляжу. — И ещё будешь смотреть, как он ускользает из твоих рук? — недовольно вопросил Асахи, а услышав подготовленный Харуто ответ, высоко закатил глаза: — Я не хочу терять его. Если Джихун снова предаст Кю, если посмеет тронуть или ранить его чувства, то я всегда найдусь рядом. — Прекрасно! — подхватил с сарказмом Хамада, — ты буквально готов стать запасным аэропортом Джункю. — Видимо любовь ещё и болезнь. — Нет, — японец окончательно вспыхнул и чуть не опрокинул поднос с едой на коленях. — Если бы присмотрелся, пригляделся чуть-чуть в длинноволосых девочек с младших классов, то понял бы, что любовь бывает разная. Тебе всего 19, Хару. Не рушь будущее из-за одной несложившейся любви. Но одному человеку за пределами белых стен больницы было меньше лет, чем Ватанабэ, и звали этого мальчика Ким Доён. Вы могли и ему позавидовать, но не знать, что свою жизнь этот парень рушил раньше. Он за прожитые 18 лет успел увидеть сотни различных вещей и научиться многому из опыта ближайших, но прощать и быть прощённым Доён научился у одного Чхве Хёнсока. «Даже сидел тут всю тренировку, чтобы быть там, где смогу тебя увидеть.» Киму раньше не признавались в любви, поэтому он не старался услышать от других эти три заветных слова. Сантименты для него всегда были излишне. Так Хёнсок и сумел признаться молча. Он так широко раскрывал свою грудь Ёну, что тому всё труднее давалось не отвечать юноше взаимностью. Ведь если бы вся жизнь Хёнсока была лишь одним альбомом, то Чхве выбрал бы «After hours» Weeknd'а, но Доён после долгого проведённого с ним времени, не соглашался с этим. Хёнсок — это сексуальная и мелкая пчелка, помазанная мёдом. Она так нравится Доёну, особенно во сне, так как не подозревает, насколько прекрасна. («мне нравится, когда ты спишь, так как не подозреваешь, насколько прекрасна»)*. Поэтому жизненный альбом Хёнсок из разряда кантри или инди-рока с элементами попсы, вызывающее привыкание, как и сам Чхве. Доён недоумевал, почему раньше не замечал хоккеиста, когда их пути постоянно сталкивались с детства. В те тёмные времена, когда мать Доёна жестоко критиковала Поллока, подлинную картину которого удалось достать отцу Хёнсока, сам Ким испуганно прятался от гиперактивного Чхве за диванами и под столами. — Ты хочешь посмотреть на мою коллекцию фломастеров? Я их тебе принёс, — весело помахал Хёнсок своим пеналом, наполненный разноцветными фломастерами, стоя на четвереньках перед Доёном под столом. Доён растерянно помотал головой и с истошным воплем выбежал в общую гостиную: — Он меня хочет съесть! Мальчик, который определяет свою жизнь в трёх цветах, превратил Доёна в сплошное зелёное, позволил радоваться своим победам и одарил всего Кима прощением, а ещё мальчик с фломастерами играл в хоккей. На таблоидах высвечивались разные цифры. Слева — число очков, забитые командой противника, а справа — очки хоккейной команды YG. Это была первая игра Доёна после того случая, когда его выгнали с поста редактора школьного сайта. Он в хоккее был полным нулём и понятия не имел в правилах. Его знания ограничивались тем, что в хоккей играют с клюшками и шайбой, поэтому недоумевал, когда кто-то из команды Хёнсока вставал напротив кого-то из противоположной команды и наклонялся над шайбой в углу ледовой арены. Малое число болельщиков из обычных родителей бешено забили бумажными веерами о передние сиденья. Доён не успел удивиться быстрой смене обстановки, как накал страстей вырос, и кто-то позади проклинал Бёнгона за неудачную передачу. Шайба теперь оказалась на клюшке зелёно-красного. Того сразу же окружили нападающие YG. — Идиоты! Выходите уже из зоны! — кричали с трибун, но Ким не мог понять, кто в какой зоне. Только потом понял, что говорили команде противников, кружащиеся возле своих ворот. Прозвучал гон, а судьи объявили перерыв, длящийся чуть меньше самой игры. Доён не сводил взгляда с Хёнсока и гордо ему улыбался, хоть и не надеялся, что его заметят. Киму льстило, что его парень играет в хоккей не хуже других и даже забил гол в первом тайме. Поддавшись всеобщему ликованию, тоже захотелось скандировать имя Чхве. Доён запомнил то мгновение чьей-то головокружительной славы до конца своих часов, ведь ему впервые не хотелось кого-то обокрасть. Жажда заняться делом и глубоко утонуть в каком-то скандале исчезала, смотря на восторженные крики толпы. — Ура! Ура! Ура! — скандировали с трибун. Игра только что окончилась со счётом 4:3 в пользу YG. Родители Хёнсока, сидящие подле Доёна и поддерживающие сына, толкнули Кима ко льду. — Ты тоже иди и поздравь, — посоветовала мать Хёнсока. Ён окинул каток и стыдливо покачал головой. Возле Хёнсока ликовала группа поддержка и его сокомандники, хваля то вратаря, то капитана за последнюю передачу. Доён в их ряду был никем и оставался на уровне простого знакомого, а мысль, что Хёнсок вновь от него отвернётся, пугало парня. — Да нет, после подойду, — отмахнулся Ким смущенно, но госпожа Чхве была настырна. — Когда после? Сейчас они поедут в караоке или в ресторан, а там ещё у кого-то он останется. Поговоришь только в понедельник, если не сегодня. — Но как же его друзья? — Просто подойди уже, парень. Ты тоже его друг, — подхватил жену отец Хёнсока. Доён нерешительно посидел, пока фельдшеры со школьной медсестрой пытались урвать Хёнсока с оравы его друзей, и вскочил, когда Хёнсока занесли на носилках внутрь. — Вы ждите нас на улице, — попросил Ён и унёсся за Чхве. Вдали от сотни восторженных глаз, устремлённых на капитана, Доёну нечего было стесняться. К его собственному удивлению, Хёнсок не был против лишних объятий и во время церемонии вывода к машине скорой помощи позволил Киму взять себя за руку. — Сейчас поставят гипс и пойдёшь потом с нами в караоке? — радостно уточнил Чхве, обращаясь только к Доёну, шагающему рядом. — Можно? — неуверенно уточнил Ким, а Чхве в ответ кивнул головой. Когда раздался рёв сирен, оповещающий о пожаре в здании, Хёнсок с Доёном были уже за горящими школьными стенами. Их одноклассники, засидевшиеся допоздна из-за курсов, родители и родственники игроков хоккейных команд, учителя и другой персонал вываливались на улицу кучей. Кто-то под предводительством Ким Сынхуна, а кто-то с классным руководителем под руку оставлял позади горящее здание, развернувшееся на несколько километров. Пламя только передавалось со столовой в ледовую арену, поэтому остальная часть школы не успела обрушиться и пострадать, когда прибыл отряд пожарных. Доён проводил Хёнсока с матерью, но с ними ехать в больницу отказался. Ему надо было прежде найти среди сотни незнакомцев одного старого друга. Асахи с Харуто были в больнице, Едам сбежал с уроков утром, а Машихо отмалчивался дома. Только Чонхван присутствовал в пятницу в школе. — Чонхван! — завопил Ким исступленно, ища лицо младшего хоккеиста по форме, но каждый обёрнутый им парень оказывался кем-то другим, а на вопросы о Хване пожимали плечами. — Чонхван! Вы не видели Чонхвана? Ким отыскал класс Чонхвана и поговорил с каждым из его одноклассников, но о Со никому не было известно. Стало понятно, что Хвана среди вышедших с ледового дворца не было, хотя за время окончания матча Чонхван не двигался с котка. Доён специально следил за донсэном, на случай, если решит сбежать. — Не иди, — теперь говорил ему его разум, но сердце отчего-то заходило в дикой тряске. — Как же я выживу, если узнаю, что он там, внутри? — отвечала душа. Доён, который не умел прислушиваться к другим, послушался вторую. С выхода подземной парковки до запасного входа ледового дворца всего несколько минут. Если бежать, что есть мочи, то можно успеть за минуту и проверить, не застрял ли где-то там Чонхван. На всякий случай. И вот этот всякий случай оказался для Джихуна последним. Он слышал, он видел, он отвечал им, но в сущности ничего не менялось и его всё также не замечали. Своё состояние Пак назвал бы комой. Свою привязанность к Чонхвану Доён назвал бы преданностью. Глупой, но зато со смыслом, потому что люди в ответе за тех, кого приручили. Джихун боялся, что приручил себя к жестокости и его сердце попросту не хотело обращаться к свету. Если он и вправду родился с золотой ложкой во рту и пользовался своим положением во вред другим, то готов был умереть. Всяко лучше, чем лежать безмолвно, словно овощ. А овощем распластался в луже Чонхван. Между ним и Доёном полыхали обломки крыши, но Ким не имел привычек бояться реально опасных трудностей и, накрыв голову пальто, пробежал к другому конца катка. Это было глупой жертвой, потому что Чонхван хотел сгореть дотла, как сгорел бы в аду, но, надышавшись ядовитым воздухом, сил сопротивляться Доёну у него не было. Когда открывал глаза на долю секунды, он замечал тень крыльев за спиной Кима. Они не были белоснежными и скорее походили на языки пламени, но значительно позже, когда он будет отбывать своё наказание, Чонхван признается психиатру, что не может уснуть, потому что видел, как его Доён-хён горит заживо. То же пламя забирало в свои объятия Джихуна, которого изнутри распирало от жгучего желания проснуться и успокоить Джункю, дать тому поспать, но голос Юджин из глубин почерневшей души глаголил правду: — Ты заслужил это. Знаешь, какой никчемной и дерьмовой я чувствовала себя, когда не могла признаться даже маме. Доён помнил отчетливо, как погибла его мать. Какой сильной и властной она казалась ему в ту ночь. Несмотря на то, что в глаза Ким обвинял суицидников, в глубине души он воспринимал их поступок, как нечто непосильно мужественное. Умерший ведь не проснётся позже. Он так заснул навсегда, но зато так храбро шагнул в полную неизвестность. В полную безмятежность, которую Джихун пытался сохранить в себе. Его состояние — всего лишь буря, за которым незамедлительно наступят тихие и бесшумные вечера. Нужно всего лишь постараться и дотянуться до Джункю. — Прости. Пожалуйста, прости. — Ты думаешь, что я возьму и вот так просто прощу? — зло усмехалась Юджин. Теперь она сидела на груди Джихуна и держал Пака за воротник пижамы. В её глазах гневно сверкнула ненависть. — Я надеюсь, что ты проживёшь долгую и несчастную жизнь, Джихун. Юджин разлепила пальцы и плюнула Паку в лицо. Джункю о произошедшем в школе сообщили позже. Когда тело его брата несли уже в морг для опознания, но можно ли опознать прах? Прахом по всему свету также рассеялись друзья Джихуна. Каждый пошёл своей дорогой, и о знаменитом прошлом ребят рассказывали лишь подписи в выпускном альбоме. Через десять лет, проходя мимо популярного музыкального лейбла, Джэхёк, будучи немаловажным адвокатом в мире закона, засматривался на лицо Чону с билборда. «Композитор с десятками хитов» гласила надпись снизу, но даже пришедшая позже слава и ушедшие годы не помогли Пак Чону простить ЮнДжэ обстоятельство смерти сестры. Пусть виноватый сам признался и отбывал наказание первый десяток, тем, кто толкнул, всё ещё оставался Юн Джэхёк. В тот день Джэхёк шёл на вечер памяти пострадавшим после пожара, в числе которых оказался не один единственный Ким Доён. Он приходил туда каждый год, надеясь увидеть там самых ближайших родственников Доёна, но во главе длинного стола неизменно сидел одинокий Хёнсок, рядом располагалась группа поддержки Кима в виде его школьных друзей, но ни Юджина, ни Джункю не бывало. Украдкой Юн уже слышал от одноклассников, что брат и сестра с концами переехали в Париж, но Харуто открыто насмехался над этими нелепыми теориями и опровергал их. Кроме Юна захаживал к Хёнсоку ещё Джихун. Он мало говорил и почти всегда уходил рано, оставляя за собой в конверте круглую сумму денег. Джэхёк пытался заговорить со старым другом, отпустив прочь обиды, но Пак спеша покидал ресторан, оставляя за собой шлейф недосказанности. Юн лишь знал, что Джихун сейчас участвовал в предвыборной кампании известного депутата, и его лицо на экранах национального телевидения крутили намного чаще, чем даже рекламу вредной лапши, но пробраться сквозь барьеры не мог. Друзья Кима и других пострадавших в это время читали их любимые стихи, рассказывали о совместных приключениях и показывали пальцем на давешние фотографии. Эти люди вспоминали прошлое, потому что десять лет назад на могильной доске Ким Доёна именно четыре из них с иронией на устах попросили написать незамысловатый стих Шекспира.

Жизнь — это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене И тут же позабытый; это повесть, Которую пересказал дурак: В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

И в этом они были правы. Прахом развеянная юность, годы проб и ошибок, а затем слёзы и любовь — всё лишь ради суеты сует. Джункю будет сидеть за круглым дубовым столом и рассказывать коллегам о чьей-то рукописи, приводя примеры гениальности автора; ближе к ночи за ним заедет на такси Джихун, и оба прогуляются до метро, наслаждаясь майской духотой. Ким напишет сестре тысячное «спокойной ночи», надеясь, что хотя бы сегодня она объявиться, но и на завтра его сообщение останется просто прочтённой. Эти двое будут проживать один день за другим, и в этом круговороте сансары не будет ни Доёна, ни Юны, так смело и глупо шагнувших в неизвестность. Им не будет жаль своих друзей. Их просто не будет. Но живым всё ещё будет интересно: — Как ты можешь его любить? Это же он виноват в случившемся с теми детьми, с Юджин. Джихун мог сделать Доёна своим орлом, но захотел охотиться на него. Несмотря на обвинительный тон своих друзей и знакомых, Джункю не перестанет понимающе улыбаться им, чтобы поведать кое о чем из глубин сердца: — Разве не должен хотя бы я его любить, если весь мир его так ненавидит?