Donutman: Орлы старшей школы

Чонхван

В жизни встречаются 4 типа людей: большая власть — большое уважение, меньшая власть — большое уважение, меньшая власть — меньшее уважение, большая власть — меньшее уважение. Самые страшные люди — последние, и ваше положение в обществе на прямую зависит от того, к какой группе вы отнесёте себя. Кто вы? Слабак ли, трус ли, или Бог? Глядя на своих одноклассников, друзей и семью, я отчетливо вижу Люцифера на их плече. Того самого глупца, не понявшего уроки Бога. Эти люди улыбаются и следуют приказам такого идиота, разве я виноват в том, что толкаю их в черную бездну? В отличии от них, я хотя бы знаю, куда они провалятся. Я жажду добра, также как они жаждут славы и величия, хоть и упиваюсь тьмой, потому что: — Знаешь, что нужно делать, когда видишь ад? — нарушил тишину отец, поглаживая своей большой мозолистой ладонью руль микроавтобуса. Доён без задних ног свалился на задних сиденьях и было ему тогда не больше 14-ти. Мы встретились всего два года назад, а он уже успел в меня влюбиться. — Что? — наивно уточнил я, время от времени переводя взгляд назад, к спящему Доёну. Меня не волновали пространные вопросы папы, как и его догадливые глаза, которыми он окидывал меня с ног до головы при каждой встрече с Доёном. Я даже не обратил внимание на его таинственное «когда» вместо «если». Удивительно зловеще, но этот человек и вправду знал, что с адом я познакомился куда раньше, чем многие могли подумать. — Нужно с ним бороться, если ты герой. А если же злодей, примкни к нему, — закончил он совершенно иным тихим тоном. Не было в его голосе ни осуждения, ни предупреждения. Наоборот: он силился меня потащить в одну из сторон и никогда не показывать третий путь: — но не надо оправдывать зло. Не будь особенным, Чонхван. Как глупо, подумал я. То же самое, что сказать суициднику не накладывать на себя руки или грабителю — не грабить. Всё, что предписано мне, судьбою предрешено сбыться. Да и можно ли увернуться от своего предназначения? Не от околдовывающего меня зла, а от очистки тьмы с лица земли. Каким будет прекрасен весь этот мир без таких, как я, папа, Юна и даже Доён. Всё ещё помню, как Ким вглядывался в меня в общественной бане и на долго потом оставался в парилке. Пытался скрыть полотенцем свой позорный стояк, но я-то всё успел заметить. А Юна? Это маленькая, неблагодарная шлюха. Как вспомню, что признавался ей в любви, так сразу блевать тянет. Это девушка, которую я сравнивал чуть ли не с ангелом и чью честь защищал перед Юбином, спала с двумя гомосеками и притворялась, будто в самом деле получает от одного из них знаки внимания. Хотя мне, конечно, её жалко из-за брата. Иногда мне приходилось стать свидетелем того, как папа продаёт безотцовщин Сон Мино из дома в конце улицы. Вместо борьбы мой отец избрал путь слабой воли, а потом жаловался, что прихожан из года в год становятся всё меньше. Их и не будет, если собственноручно толкать будущих взрослых в лапы извращенного педофила, но знает ли мой глупый и самонадеянный папашка об этих устоях? Где же вера, о которой он нам талдычит? А грехопадение? Естественно, вы не увидите и частичку светлого нимба в сынах дьявола. И я тоже в чем-то согрешил, нечаянно прикоснувшись к беснующейся ночи. Об этом знает лишь моя младшая сестрёнка, умершая по моей же вине. У нас все шансы были 50 на 50, но там, на стыке неба с горами, Бог решил избрать особенной её. Не меня. Я страдаю, наблюдая за проступками папы, мамы, друзей, а это малявка прохлаждается на небесах, в своём собственном Рае. Интересно, сестрёнка, ты впустишь меня или закроешь ворота первой, когда узнаешь, что я тут творю в отсутствии тебя? Видите ли, все мы грешны по воле дьявола и иногда (совсем в иных и редких случаях) по воле Бога, возлюбившего нас и заранее отправившего спасителя. Иисус умер, забрав все грехи человечества, но а я что же? Разве я меньше любим, чем он? Бог даже Петра и Павла простил, неужели не простит меня, сына Адама от Евы, когда избавлю его народ от человеческой чумы? Всего-навсего перебью всю школу, но сколько счастливых детей, мужей и жён останется после нас. Не будет зависти, ни непотребства, ни грехоподобной любви больше. Прахом нечисти покроется вся земля и от наших душ останутся только тёмные лужи из пенной воды пожарной машины, но сколько спасённых судеб. Вот так мы умрём, Бог. — Вот так ты поступишь, — закончил Машихо, нервно расхаживая по комнате. Лицо Доёна исказилось от ужаса, и он был очень недоволен услышанным. Утром четверга школу волной охватили журналюги разного типа и кармана, распространяя весть о задержании Джэхёка за подстрекательство и доведение до самоубийства. Мне лично всегда было плевать на эту высокомерную, беспомощную неженку с прозрачной кожей и расшатанными нервами, поэтому думалось мне, что он того заслужил, но и Маши, и Доён были совсем иного от моего мнения. Они оба раскудахтались с самого утра, перекидывая вину ответственности за испорченную репутацию Юна друг на друга, но к одному, единому решению не могли прийти. Один утверждал, что мы должны во всём сознаться и больше не стараться зазря залатать дыру тонущего корабля, — что я очень оценил, кстати, — но а другой хотел все стрелки с Джэхёка перевести на Чон Чану, ведь с него-то всё и началось. Было моё видео, украденное с телефона Ким Юбина, была Чан Вонён, бывавшая той ночью на вечеринке Чану, и был даже Джэхёк, который в эту теорию слепо верил. Мне показалось, будто Доён на секунду даже представляет себе всю описанную Маши сцену в загородном спортклубе, в которую скоро, после или перед экзаменами, должны были поехать выпускники. Доён приглашает Чану на тет-а-тет разговор, закинув на крючок Джэхёка, потом напаивает под разными предлогами. Машихо в это же время, воспользовавшись ослабшей бдительностью Чона, заявляется в комнату До и даёт горшком или чем там ещё упырю по голове, чтобы довести того сотрясение и гематомы. Доён с окровавленными руками бежит к доктору Ку, прекрасно осведомлённому о неврозах Кима и его страхе перед насилием, что даже оправдывает излишне жестокое обращение с Чану. Только вот одна загвоздка: на радарах всегда мог появится Ким Джункю с его новоиспеченным дружком. Меня чуть не стошнило, когда представил себе Джункю, любовно переплетающий пальцы с Джихуном и о чем-то там щебечущий, науськивающий того идти по пути верности и доблестной правоты. Жуть, но сама идея вполне подходила эпичностью остальным нашим планам, согласись Доён на предложение Маши, а ведь Ким не соглашался. — Почему ты раздумываешь? — рявкнул Таката, грубо развернув кресло До к себе. Ким не шелохнулся, но тень раздражения медленно расползалась по его неожиданно посвежевшему лицу. Он сцепил пальцы перед собой и опёрся на них подбородком. Локти аккуратно касались подлокотника кресла, а суровый взгляд лениво упал на пол, избегая контакта с Машихо, но отнюдь не из-за страха. Доёну было омерзительно даже поступать так, догадался я. — Идите нахуй и признавайтесь, Маши, — подтвердил он мою догадку. Со мной хён уже не общался и во время длинных перемен, обеда, после тренировок он смотрел куда-то вдаль, сквозь меня, как и сейчас, когда он назвал имя японца, но не упомянул меня, будто моё имя уже считалось преступным произносить. Он не спеша встал, потянулся за рюкзаком у ножек стола и обошёл нас с Машихо. У того от удивления задрожала челюсть. — Дай мне время до пятницы, — обратился я к Киму, заметив беспомощность японца, чтобы выиграть для него и для себя хоть некоторое время. — Нет, — твёрдо отрезал Доён у дверей. — Это же завтра, хён. У меня игра, — гаркнул я вслед ему, а он избегал, даже при разговоре со мной установил зрительный контакт с замочной скважиной. Ким, поразмыслив над моим предложением не дольше секунды, кивнул: — Только до пятницы. После окончания игры сядешь в полицейскую машину и возьмёшь вину на себя. — Хорошо, — я попытался растянуть губы в наподобие тех тёплых улыбок, какими он раньше осыпал меня, но Доён уже покинул наш кабинет, успев сверкнуть под короткими лучами ламп своим ониксовым глазом. Как и моими. Был ли он теперь нашим — ещё один глубоко неизвестный вопрос, но Ким Доён все ещё оставался моим. И этому в какой-то мере подействовала просьба Хёнсоку, которую я озвучил в начале недели. — А кто сказал, что я хочу играть в последнем матче? Хёнсок выглядел несколько ошеломлённым моим ответом, потому что, видимо, маменькин сынок ожидал от меня слёз и слов благодарности за возможность поиграть. В хоккее шайба рикошетит у твоих же ворот, если ты слишком близко к ней играешь, поэтому ни хоккей, ни лёд я особо не любил. Мне они осточертели в ту же секунду, когда первая забитая мною шайба оказалась в воротах соперника в первом тайме на 37-й секунде. — Не хочешь стать золотым форвардом? Твоё имя будут кричать стадионы, если покажешь себя на матче, — воодушевлённо поведал мне Хёнсок свою мечту, но далеко не мою. — И что, — я равнодушно повёл плечами, чем совсем выбил капитана из колеи. Мне даже понравилось, как он зло пыхтит под нос и буравит меня взглядом. — Я пойду? — презренно уточнил я, сам загораживая Чхве путь к выходу. — Ты же нужен команде. Мне умолять тебя на коленях? У меня пересохло во рту от предложения Хёнсока. Было бы удивительно увидеть, как отморозок с деньгами умоляет меня на коленях, но я мысленно стряхнул с головы эту дикую идею. Я пока не Бог. — Или чего ты хочешь? Любая твоя прихоть будет исполнена, — неосторожно выпалил Чхве заветные пять слов. Я отпустил ручку двери и вновь её прикрыл. Крохотная часть ступни Доёна снова оказалась вне моего поля зрения. Чуть ранее Машихо прислал мне в мессенджер сообщение о пропаже Юджин, о которой на данный момент знали только я, он и Едам. Всё так играло мне на руку, как и дурная зависимость Доёна от окружения. Чего только стоила его жертва Джихуну, чтобы спасти меня. Пустить под самотёк целую империю, которую мы создавали всемером, и обрушить наши планы, словно карточный домик, только из-за меня. Ему прямо сейчас было нужно лишь некоторое одиночество, чтобы вернуться ко мне, поджав хвост. — Неделю без Доёна сможешь прожить? — я оскалился, обнажая ряд белых, но не ровных зубов. Зачем же беднякам брекеты, не так ли, Бог? Лучше им подари побольше смертей, да несчастий в дом. Глаза Хёнсока нерешительно забегали, а на скулах заиграли желваки и видно было, что ему с трудом удаётся не накричать на меня. — Ладно. До окончания игры я с ним не заговорю. Если бы не тупое молчание Джэхёка в обезьяннике и внезапно поумневший старший брат Юны, то у меня даже получилось бы вернуть понимание Доёна, но я всё в одночасье растерял. Мне приходилось возвращаться к себе, в свою яму. Родители Машихо благополучно его оправдают, а всех собак повесят на меня, как на озлобленного и нищего из-за этого факта сына пастора. Люди за экраном, судящие меня по лицу, по преступлениям, не узнают, с какой целью я был ниспослан Богом. Они будут бранить меня, оскорблять и проклинать, но ведь не поймут. Голова уходила в забытье от эйфории. Вкус победы ощущался горько-сладким, как и выражение страха на лице Доёна с трибун. Его взгляд был направлен на ногу Хёнсока, свалившегося без сил на лёд. К нему подбежали фельдшеры и школьная медсестра, пока тренер за бордюром наблюдал, как Чхве Хёнсок, сделавший мне довольно простой перевод шайбы мне, из-за которой рвётся в истерии радости весь зал, верещит о победе и ликует вместе со всей трибуной. Ни мне, ни Доёну не понять, отчего радуется так этот полоумный, но по виду он счастлив, счастлива арена и счастливы его друзья, подкидывающие своего капитана в воздух, несмотря на запреты врачей скорой помощи. Мне так и хотелось прокатиться и напомнить о себе, как об единственной персоне, забивший тот самый последний гол, но не успел. Слишком вовремя меня остановил внезапно раздавшаяся сирена по колонкам в углу стен. Она была ожидаема только для меня. Это огонь, начавшаяся с запертой кухни, медленно расползалась по коридорам в другие части нашей огромной и никому не нужной школы. Люди в страхе выбегали с зала, толкались у входа и под громогласные приказы Ким Сынхуна шли к выходу из школы и пытались оказать руку помощи своим близким. Они и не замечали выброшенные на произвол баннеры и вееры команды под ногами, не видели потерявшихся детей и не жалели чужие драгоценности, в суматохе срывая их друг с друга. Но самое главное — никто из них не обернулся ко мне, застрявшего на льду с вывихам левого плеча, пока скидывал во время матча нападающего команды соперника, и со сломанной щиколоткой. Мне, в отличии от этих оболтусов, было труднее двигаться, но я и не был против. Говорят, что хоккеистам нельзя поднимать голову вверх, потому что над стадионом всегда небо, осыпающий нашу льдину россыпью звёзд при хорошей погоде. Я взглянул туда, на темнеющее небо и уловил последние лучики солнца, прежде чем танцующие языки пламени обернули трибуны в адский котёл. Знаете, почему конец начался с меня? Почему вместо Доёна, Хёнсока или Джункю, которым было предначертано спасать и жертвовать собой, распинаюсь тут именно я? Скорее всего вы не узнаете, но дело в том, что любовь Доёна началась не с момента, когда он увидел мою робкую улыбку на фоне опадающего клёна осенью, а значительно раньше, хоть я и не догадываюсь о точной дате. Он просто полюбил меня, был искренен со мной, разделял мой мир и понимал меня. Как там говорил папочка? Не оправдывай ад? Ну так вот, отец Со: Ким Доён видел во мне жестокость, временами ложь и ненависть, а порой и следы крови на белоснежной рубашке твоей, но он был единственным, кто оправдывал, внимал и защищал твоего сына от целой своры змей. Ну так вы поняли? Если нет, то вот вам моё первое признание: я хочу, чтобы вы поняли меня также, как КимДо и ответили на один главный вопрос: — Раз ты так меня любил, чего ушёл? Когда я глотал не глядя ту вредную лапшу и звонил тебе за спасением; когда я потоптал ножкой и надул губы, повернувшись к нашему столу и испеченному тобой торту через плечо, в ночь на 15-е фераля; когда я выбегал с раздевалки, унимая дрожь в коленях — где ты был? Ты, которого одной рукой поднять куда легче, чем крохотное птичье пёрышко. Я мог бы швырнуть тебя в стену, как тряпичную куклу, и оставить на тебе жгучую и рваную метку, чтобы уж наверняка к тебе не совались. Мог бы, но ты был единственным воплощением дьявола, которого я жалел, а теперь и ты ушёл. Мол, больше понимать не хочешь? Раскинув потные ноги, выбросив куда-то вдаль коньки, я продолжал сидеть на льду, оперившись о бордюр, и ждал. Мой ненавистный хоккейный шлем лежал под ладонью, там же краги, чтобы огонь забрал меня без сожалений, а во рту, в зубах, безучастно перекатывал пластиковую капу, отвлекая себя от истошных криков мужчин и женщин. Взглядом вперился в противоположную дверь ледового дворца, откуда мог заявиться Доён, но секунды протекали тщетно. Я даже почувствовал, как одинокая слеза скатывается по щеке в надежде, что словит её тот самый. — Ну давай же, Доён, — шепнул я умоляюще. — Давай. Но дверь не открывалась, и огонь всё ближе приближался ко мне. Раздался ожидаемый треск над головой, за которым последовал обвал крыши. Полыхающие обломки сооружений раскололи лёд и твердь медленно превращалась в воду, но это не имело значения. Обеспокоенного грудного голоса Доёна всё ещё нигде не было слышно. Я глядел в глаза в собственный Ад, а Доёна там не было. Ну ладно. Я не раскаиваюсь, ребята. Мне не жаль вас, ведь мы все это заслужили.

Жизнь — это только тень, комедиант, Паясничавший полчаса на сцене И тут же позабытый; это повесть, Которую пересказал дурак: В ней много слов и страсти, нет лишь смысла.

Вот так вот! Нет лишь смысла. Я осклабился, но не себе.