Драбблы и миники по Реборну

      Гокудера тщательно укладывает серые пряди нелепо длинной прически. «Последний писк моды» — говорят они. В общем-то ему все равно. Зато никому и в голову не придет, что когда-то он был, как и положено итальянцу, да еще и с азиатской кровью — жгучим брюнетом. Смотрелось ярко — он помнит. И ревниво бережет лицо от солнца, так и норовящего наградить густым загаром — загорелый блондин излишне яркий образ. Не с его профессией, а каждый раз краситься неохота — слишком хлопотно, как по нему. Он помнит, первая прядь посерела именно тогда. О, какой же это был удар по гордости маленького дона! Он — ублюдок! Да, именно тогда он и поседел. Немного, всего на прядь. И испугался, что поймут, откуда такое украшение, что глупые волосы сигналят всем, кто случайно еще не в курсе: смотрите, это ублюдок! Это маленький ублюдок Флавио Бьянки! И он поменял имя, а потом и фамилию, сменив на материнскую.       Традиционную для таких, как он, фамилию Эспозито брать было страшно, по разным причинам. Учитель Шамал даже (пусть и весьма кисло) предлагал взять свою фамилию, мол, раз уж мелкий наглец поселился в его доме, так хоть видимость приличий создаст… но было стыдно. Мало того, что тот перехватил его чуть ли не у ворот дома, так еще и согласился приютить. Связывать его имя с «незаконным отпрыском», казалось вопиющей неблагодарностью. Нет, родственники его не оставят. По крайней мере, вспыльчивая сестрица. Он помнит, как нагло вломилась, в ставшую его комнату, и круглыми-круглыми глазами смотрела на криво остриженную макушку, сказала сдавленно «отец тоже…» — и разрыдалась. А ему пришлось сидеть рядом и утешать, как мог. Получалось плохо. Она же уговорила встретиться с отцом.       У отца было построжевшее, осунувшееся лицо, и, как и у сына, засеребрились виски. А рядом, с независимым видом пристроилась Бьянка, упрямо встряхнув криво выбеленной шевелюрой. Заявила «я тоже буду» и топнула ногой, для острастки. Стало даже как-то смешно. Потом они пили чай, и отец спросил «когда вернешься?», а Бьянки смотрела с надеждой. Мать поджимала губы. Гокудера ответил, как ему тогда казалось, взвешенно и сдержанно, как и положено взрослому. Что он не желает позорить род своим присутствием (проглотив клокотавшую обиду), что он уже взрослый и обязательно примет меры к тому, чтобы скрыть позор. Он не понимал тогда снисходительных улыбок взрослых. Не понимал, что все и так всё знают, не знал только он сам. Не хотел понимать, точнее.       Нет, его не бросили, его упорно навещали, хотя бы раз в месяц, даже мать, оказавшаяся внезапно мачехой. Его обучали, ему помогали. Только он все больше седел, словно сливаясь с привычным дымом, неожиданно ставшим убежищем от тревог. Он верил, что однажды, даже скоро, и сам он станет дымом, теплым и едким.       И ветер его развеет.