In Between Days

POV Пит

Я больше не злюсь. Ну, разве что иногда бывает. Я больше не думаю о тебе плохо. Хотя иногда бывает. От настроения зависит то, сколько будет длиться моя жалкая злоба. Победа в революции за нами. Я прошел полную реабилитацию и вернулся в Двенадцатый. Не решаюсь зайти к тебе. Что мне мешает? Честно - не знаю. Да и будешь ли ты рада мне? Время идет, приступов нет. Только кошмары не оставляют меня, но я и не надеюсь на это - так хотя бы существует связь с реальностью. Если бы не они, я бы давно спал вечным сном. Чтобы заняться чем-то полезным, я решаю посадить в саду Примулы в память о твоей сестре. Это именно те цветы, что дали ей имя. Взяв лопату и рассаду, я вышел в сад. Солнце не особо спешило подниматься, поэтому было достаточно прохладно и ветрено. Когда я заметил тебя, произошло что-то странное. Это ощущение нельзя объяснить словами, но я с уверенностью могу сказать, что сердце пропустило пару ударов. - Ты вернулся. - Ты не спрашиваешь, а утверждаешь. У тебя дрожит голос. Ты замерзла? Или я вправду что-то значу для тебя? Нет, наверное, это просто утренняя прохлада. - Совсем недавно. Кстати, Доктор Аврелий просил передать тебе его просьбу: бери хоть иногда телефон, ему надоело притворяться, что он тебя лечит. Я стою, облокотившись о лопату, и разглядываю тебя. Ты совсем как во сне, совсем как в альбомах, где я рисовал гуашью тебя. Это часть реабилитации: я рисовал все свои сны, все свои видения. Многие я сжигал, но те рисунки, на которых изображена ты, всё еще аккуратно лежат у меня в столе. Не знаю, сколько времени прошло, но ты так и не ответила на вопрос. Ты стоишь, разглядывая, как я копаю, и словно решаешься на что-то. Сначала в твоих глазах мелькает злость, а потом... облегчение? Знать бы, что происходит у тебя в голове, Китнисс. Снова задумавшись, не замечаю, как ты уходишь в дом, но возвращаешься с лопатой в руках. Я знаю, ты хочешь помочь, ведь ты узнала в этих цветах свою сестру. Я беру из твоих рук лопату, говоря, что я уже выкопал всё, что нужно, и осталось только посадить цветы. В процессе мы болтаем о каких-то мелочах и не замечаем, как приходит время обеда. Я бы хотел позвать тебя к себе на обед, но не могу. Я боюсь, что сорвусь. Я боюсь очередного приступа. Ведь впервые за долгое время мы находимся рядом так близко. Лишь по этому я прощаюсь с тобой до следующего дня. Ночь быстро приходит на смену дню, и становится жутко одиноко. У тебя выключен свет. Значит ли это, что ты спишь? Ведь ты никогда не включаешь свет. Изредка, когда тебя будят кошмары, из окна виднеется бледный свет, исходящий от экрана телевизора. Я чётко представляю себе картину: ты, вся заплаканная, идешь в гостиную, включаешь телевизор, включаешь первый попавшийся канал и удобно устраиваешься на диване. Я знаю, ты никогда не любила смотреть телевизор, ведь это пустая трата времени. Вскоре ты засыпаешь. А вот мне не уснуть. Долго пытаюсь придумать, чем же себя занять, но не получается. Заторможенными мыслями, в отсутствии, конечно, тебя, я иду на кухню, чтобы замесить тесто для твоих любимых сырных булочек. На часах всего пять часов утра, но ждать нет смысла, да и булочки остынут. Я одеваюсь и, собравшись с силами, иду к тебе. У тебя открыта дверь. Я прохожу на кухню, ставлю тарелку с выпечкой, и уже собираюсь уйти, но вижу тебя. Сонную, в смешной пижаме, и очень удивлённую. Что ж, я и сам удивлён. - Доброе утро, - говорю я от чего-то тихо, словно боясь разбудить кого-то, хотя знаю, что в этом доме больше нет никого. Никого, кроме нас. Ты предлагаешь позавтракать вместе, и, не дождавшись ответа, идешь ставить чайник. Я не возражаю. К моему удивлению, это время пролетает незаметно. Я не чувствую никакого напряжения, а лишь тепло, исходящее от твоей улыбки. Наверное, за это я тебя и полюбил когда-то. За твой голос, за твою улыбку. А сейчас? Что-то изменилось? Думаю, нет. Думаю, я всё так же люблю тебя, как и много-много лет назад. Месяцы летят как дни. Ты водишь меня в лес, я пытаюсь научить тебя готовить, хотя, если быть честным, признаюсь, это было плохой идеей. Но несмотря на свои неудачи, я всё равно продолжаю тебя обучать, лишь бы ты не уходила. Однажды я остался у тебя, потому что на улице шел снегопад и ты боялась меня отпускать, несмотря на то, что мой дом находился в десяти метрах от твоего. Я не возражал. В эту ночь я снова охранял твой сон, как тогда, в поезде. Ты спала без кошмаров, что меня не могло не радовать. С наступлением холодной зимы я всё чаще оставался у тебя. Даже Новый Год мы решили встретить вместе, только не у тебя, а у меня, ведь мой дом более подходил на жилище человека. В нем было уютнее, теплее, радостнее. Мы поставили красивую ёлку в гостиной, вместе наряжали её теми игрушками, что у нас остались от родителей. Вот стеклянный заяц, что мне отец подарил на мой самый первый Новый Год. А вот жёлтый сверкающий шар, точно золотой, что тебе подарил папа. К этим игрушкам мы относимся с особенным трепетом, ведь это те несчастные остатки вещей, что осталось у нас в память от наших родных. Вечером тебе звонит Миссис Эвердин и даже Гейл. Они не могут приехать, но желают хорошего настроения. Мысленно я обещаю им, что я обеспечу тебе самое лучшее настроение за последние несколько лет. Время близится к полночи, мы устраиваемся около камина. Я вручаю тебе подарок, над которым работал так долго. Как только ты открываешь его, твои глаза наполняются слезами. Ты аккуратно и бережно рассматриваешь каждый листочек в конверте. Я долго думал, что могло бы тебе подарить радость в этот светлый праздник и не придумал ничего лучше, как нарисовать всех тех, кто тебе близок. Вот Цинна, прикрепляющий к твоему костюму сойку-пересмешницу; а здесь маленькая Прим, играющая с Лютиком. Гейл, миссис Эвердин, твой папа (его я срисовал с фотографии из твоего семейного альбома), Финник, Бити... все, кого ты знала хорошо и не очень, но всеми ты, безусловно, очень дорожила. Я знаю, как ты боишься забыть звонкий смех Финника, добрые глаза Цинны, заботливые руки Прим. Но такие вещи не забываются, я знаю. Даже охмор не дал мне забыть многие вещи. И главное - тебя. Я беру твоё заплаканное лицо в руки, осторожно смахиваю льющиеся слёзы, и обнимаю. Наверное, мы долго так сидим. Просто так, молча. Слова здесь лишние. И, словно подавшись какому-то порыву, ты нехотя освобождаешься из моих объятий, твои серые глаза, блестящие от слёз, смотрят на меня совсем не долго, но я успеваю заметить в них нечто новое... Не успеваю опомниться, как чувствую твои холодные губы, покрывающие мои. Они словно обжигают кожу. Я с удовольствием отвечаю на твой робкий поцелуй, полный нежности. Ты первая прерываешь его, но лишь для того, чтобы что-то достать из-за спины.Я удивлённо смотрю на тебя. Ты молча протягиваешь мне какую-то книгу. Я осторожно открываю её на том месте, где была небольшая тесьма, служащая закладкой. Оказывается, это не книга, а записная книжка. Она была достаточно старой, но в ней не было написано ничего, кроме нескольких строчек. Это тот самый цветок, что я сорвала тогда, на школьном дворе. Нет, Пит, это не просто одуванчик. Это именно тот самый одуванчик. Тот, что подарил мне надежду. Придя домой, я положила его именно в эту записную книжку, и побежала в лес, чтобы нарвать точно таких же, много таких же цветов, ведь они достаточно съедобны. Ты спросишь меня "Зачем?". И я отвечу. Тогда я так и не решались поблагодарить тебя, мальчика с хлебом. Когда твоё имя вытянули на жатве, я сразу же вспомнила тебя. Но я и не забывала тебя, я всегда была благодарна тебе. Я так хотела тогда поблагодарить тебя, но было бы слишком поздно и слишком глупо, ведь мы уже стали соперниками. Мне надо было вернуться домой, к сестре, ведь я пообещала ей выиграть. Но победили мы. Оба. Мы прошли еще через одни Игры. Мы победили в революции. И теперь, сейчас, ты сидишь рядом, но я не умею правильно говорить, зато мысли неплохо излагаются на письме. Спасибо. Спасибо за то, что подарил мне надежду. И только когда я дочитываю твоё письмо, бережно рассматриваю засохший цветок, я задаю вопрос, что так долго мучил меня: - Ты любишь меня. Правда или ложь? И ты отвечаешь: - Правда.