Ты — моя реальность

      Тони лежал на спине, застывший в неудобной позе, и боялся пошевелиться, на его груди, прижавшись щекой к тому месту, где когда-то светился реактор, спал Питер. Дыхание мальчика, впервые за четыре дня бесконечных кошмаров, было ровным и глубоким, без сдавленных всхлипов и судорожных вздрагиваний. Цепкими пальцами он держался за футболку, будто даже во сне боясь отпустить единственную опору.       Тони был измотан до предела не столько физически — душевно. Казалось, каждый нерв был обожжён, каждое чувство вывернуто наизнанку, сон не шёл, руки заняты, отвлечься не получалось, и в эту вынужденную, бдительную неподвижность вползали мысли. Неприглашённые. Ядовитые. Они накатывали волнами, давя грузом в тысячи тонн. Морган. Её смех, звонкий, как колокольчик в саду у озера, серьёзные глазёнки, когда она копировала его, возясь с игрушечной отвёрткой, её счастливое и гордое: «А я люблю тебя в три тысячи раз больше!». Он бросил её. Бросил ради другого… ребёнка, который сейчас спал на его груди, место на которой было для Пеппер.. Её усталый, но тёплый взгляд, руки, которые знали, где болит. Такое привычное за последние годы: «Мы будем в порядке. Мы сможем всё, слышишь? Вместе». Он плюнул на это. Сбежал. Оставил её одну в мире, который рушится, с дочерью, которой подарил отца-предателя. Вырвал себя из ткани реальности. Ради чего? Ради одного мальчика? Или ради спасения мира, которому уже один раз с таким трудом, такой невероятной ценой подарил шанс на нормальную жизнь. Щелчком, который стал его лебединой песней, его искуплением, билетом в вечность, и адской мукой для Питера, закрытой дорогой к счастливому будущему у дочери… И этот мир он выбрал спасать снова… ценой другого.       Тони не слышал проклятий умирающей Вселенной, но он ощущал их. Они витали в тишине логова, давили на виски, шептались в гуле систем, были в самой его крови — вина, горькая и едкая. А в руках у него был Питер, тихо спящий, без лекарств, без боли, впервые по-настоящему отдыхающий, и этот контраст разрывал на части.       Разум, привыкший всё просчитывать, не искал оправдания, но строил логические цепочки. Я спасу хотя бы один мир из двух. Я дам этой Морган светлое будущее, а не мир в руинах и вечной скорби. Я спасу этого Питера. Иначе они погибли бы оба! Это был выбор меньшего из двух зол. Холодный расчёт. Но тут же накатывала вторая волна — волна саморазрушающей ненависти к себе. Это не геройство. Это чистейшей воды эгоизм. Тот самый, в котором меня всегда обвиняли. «Только для себя, только то, что выгодно тебе». Рискнуть Вселенной, всей тканью бытия, ради двух детей? Да кто я такой, чтобы принимать такое решение?! Бог? Нет. Я просто эгоист, который не смог вынести вида страданий одного-единственного мальчишки и обрёк на страдания миллиарды.       Совесть, острая и беспощадная, разъедала изнутри, как кислота. Эта боль была сильнее, чем удар щитом Кэпа. Сильнее, раскалённых осколков, входящих в сердце. Тони смотрел в потолок, ощущая невесомый вес головы Питера на своей груди, но этот вес был тяжелее всей брони MARКов, космической станции Пятницы и целой планеты. В нём был весь его грех, вся любовь и бесконечная, всепоглощающая вина.       Тони глубоко, беззвучно выдохнул, стараясь не потревожить сон мальчика. Да, он спас Питера. Да, он, возможно, спасёт Морган, подарив ей шанс на мир без траура. Но плата за это… Он украл себя у дочери, у Пеппер, у мира, который сам же поклялся защищать. И он знал, что никогда себя не простит. Ни-ког-да… Он был заложником собственного выбора, заключённым в тюрьме собственной совести, и его единственным утешением, его единственным оправданием был тихий, ровный сон того, ради кого он на всё это пошёл.       Рискнуть всем ради одного? Променять Вселенную на Питера? Да. В этом и был весь Старк. Не герой. Не гений. Не филантроп. Просто — Старк. С его огромным, неправильным, эгоистичным и самым любящим сердцем.              Логово тонуло в дневном полумраке, нарушаемом лишь мерцанием голографических экранов. Тони, заставивший себя выбраться из пут мыслей, пролистывал новостные сводки, отчёты Мстителей и ЩИТ, жадно вчитывался в каждую выуженную Пятницей информацию о Питере из глубин повреждённых заклинанием сетей. Его взгляд скользил по датам, именам, событиям этого искалеченного будущего, пытаясь сложить мозаику из осколков. Конечно, потом можно было бы спросить Питера, помочь ему справиться с той болью, что он загонял в подкорки, но пока, чтобы не спровоцировать новых флешбеков своими действиями, словами или предложениями, Тони мониторил базы данных, вчитывался в события и никак не мог поверить и принять такое будущее. Как? Как за каких-то семь лет мир умудрился скатиться в ЭТО?!       И вдруг он замер. Палец завис над одинокой строкой. Дата смерти Мэй Паркер: 13 ноября 2024 года. «Каждый день забываю по чуть-чуть… ещё же даже… года не прошло, а я… я…» Мозг, заточенный на числа и закономерности, дал сбой.       — Ница? — хриплый треск связок разрушил тишину. — Малышка, какой сейчас год? Точная дата?       — 31 октября 2025 года, босс, — голос ИскИна прозвучал как удар гонга. Тони застыл, ощущая, как пол уходит из-под ног, ледяная растерянность сковала мышцы.       — Что? — это был не вопрос, отказ верить. — Повтори.       — Текущий год — 2025-й. С момента Щелчка прошло два года 20 дней, — в голосе Пятницы впервые зазвучала лёгкая, электронная неуверенность. — Данные совпадают со всеми доступными календарными системами и архивами.       — Но… это невозможно, — Тони высвободился из хватки Питера, резко вставая с кровати, проводя рукой по лицу, словно старался проснуться. — Я прыгал третьего октября 2023-го! На семь лет вперёд, мы должны быть в 2030-м! Почему ты… не сказала?       На стёклах очков тут же всплыли схемы и расчёты квантового прыжка, сводящиеся к такому простому и понятному примеру: 2023 + 7 = 2030. Безупречно, но… Пятница молчала, процессорные мощности были брошены на перепроверку.       — Временная метка вашего появления здесь соответствует тридцать первому октября 2025 года. Расхождение составляет четыре года, десять месяцев двадцать девять дней. Но я не… помнила об этом. Что-то… не так…       — Не так? — Тони фыркнул, но в груди уже зашевелилась чёрная, холодная тревога. — Временные прыжки — не прогулки по парку, Ница! Там либо есть точность, либо нас размазывает по временному континууму!       — Возможно была какая-то ошибка в технических расчётах прыжка?       — Нет, ты же видела — после того как я протестил машину на Лэнге, а я её протестил. Мы без правок в формулу прыгнули и вернулись в своё время без ошибок!       — Но вы не прыгали в будущее, босс, — парировала Пятница, её голос стал анализирующим, отстранённым. — В теории предполагаю возможные искажения при переходе через временные разломы, образованные трёхкратными манипуляциями с Камнями Бесконечности. Возможно, из-за магических проявлений и свойств камней, «точка отсчёта» Вселенной после Щелчков сдвинулась, и мои данные были подвергнуты…       — Прекрати нести чушь! — Тони рявкнул, с силой ударив кулаком по столу. Схемы дрогнули. Питер тревожно заворочался в кровати, заставив Старка сбавить тон, — Временные прыжки — это физика, а не гадание на кофейной гуще. У нас погрешность не в пару дней. Это четыре года, чёрт возьми! Собери все данные за этот день по всему миру. Все аномалии. Особенно с датчиков на Базе и вокруг неё. Всё!       — Выполняю.       Тони зашагал по комнате, чувствуя, как желудок скручивается в узел. Тревога была знакомой, но под ней шевельнулось что-то другое, что-то опасное и запретное. Похожее на — надежду. 31 октября, Хэллоуин, ночь, когда, по поверьям, граница между мирами истончается. Ирония была слишком зловещей, чтобы быть случайностью, Тони помнил, как Стивен рассказывал о других измерениях, о Дормаму, Мефисто, Кошмаре… И тут, среди нарастающей паники и шума чужих измерений, прозвучал спокойный, надменный голос: «Я просмотрел четырнадцать миллионов шестьсот пять вариантов…» Тони замер, свои собственные слова отразились эхом прошлого: «Сколько победных?» «Один.»       Один…       Что если? Нет. Это бред. Сумасшествие. Если бы это был тот самый, единственный вариант, зачем тогда это скрывать? Почему не явиться? Только если… мысль пришла леденящая — это ещё не конец? Если этот прыжок… решение остаться… Питер… всё это — ещё не финал, а лишь часть пути. Шаг в том самом, единственном сценарии, который ведёт к победе. Тогда Стрэндж просто не может вмешаться, потому что битва ещё идёт. И Тони не имеет ни малейшего представления как поступить правильно.       — Босс? — голос Пятницы вернул его к реальности. — Я собрала данные. Зафиксирована мощная, кратковременная аномалия в радиусе пяти километров от Базы в момент вашего прыжка. Крайне кратковременная. Энергетический спектр… странный.       — Странный? — Тони нахмурился, подходя к голограмме, где вихрились энергетические сигналы. Сначала он ничего не заметил, пока Пятница не выхватила трёхсекундный интервал, замедлив его до миллионных секунды.       — Основная составляющая — квантовое возмущение от вашего прыжка. Но есть… наложение. Посторонний сигнал, энергетический спектр ранее не фиксировался. Очень мощный. Отдалённо похож на энергетику Радужного моста, зафиксированную в Нью-Мексико во время инцидента с Тором в две тысячи одиннадцатом. Основной спектр гамма и макро волны, несущие в себе высокий фон космического рентгеновского излучения. Но… ярче и на порядок мощнее. С искажениями. Как будто его не направляли на конкретную точку, а… им разрывали время и материю.       На голограмме промелькнул обрывок визуализации — ослепительная вспышка изумрудно-зеленого света, пробивающая пространство, искажающая его, похожая на ту, что он видел, когда Локи в 2012-м менял реальность, появляясь на площади в Штутгарте и после при использовании тессеракта. Но тут вспышка образовала чёрную воронку, с завихрениями на горизонте событий. Внутренние волны шли вперёд, внешние же закручивались и заминались, утопая друг в друге как в зыбучем песке.       — Есть и другая составляющая, — продолжила Пятница. — Более… хаотичная. Красный спектр напоминает следы магии Алой Ведьмы. Но, опять же, с искажениями. Словно её… сымитировали или усилили через другую призму.       Тони напряжённо смотрел за кратковременными пульсациями, проскакивающими изнутри воронки наружу и рассеивающимися на самом краю, создавая иллюзию плавящегося воздуха.       — Ванда? — прошептал Тони, вспоминая последствия гибели Вижена и пленения небольшого городка Уэствью. — Где она сейчас?       — Данные отсутствуют. Последние достоверные сведения об Алой Ведьме датируются периодом сразу после освобождения Уэствью. Затем — пропажа, вероятнее всего она скрывается.       Тони задумчиво рассматривал воронку, алые вспышки напоминали пульсацию крови по венам, в то время как расширение и лёгкое сужение изумрудного горизонта напоминало дыхание. Тони всматривался в червоточину, ощущая, как его затягивает. И лишь искры изумрудного цвета удерживают на месте. Раз. Два. Три. Пульсации и вспышки вошли в резонанс, как свето-временной туннель при галактическом прыжке. Вспышка. Год. Ещё. На мгновение ему показалось, что он увидел остров и огромное древо, а потом воронка вспыхнула и схлопнулась, выкидывая в 2025 год его самого в квантовом костюме, напоследок облизав алыми языками.       — Аномалия вела себя не как линейный скачок. Характеристики… не соответствуют ни одному известному явлению. Она напоминает… обратную волну. Откат.       — Откат? — прошептал Тони, глаза его горели той странной, неземной темнотой, что он увидел в портале. Если долго вглядываться в Бездну, Бездна начнёт вглядываться в тебя… — Куда?       — Неизвестно. Но именно это могло вызвать смещение вашей точки прибытия во временной шкале. Вы прыгнули на семь лет вперёд, в процессе перехода образовалась волна… и утянула, отбросив вас в более раннюю точку будущего.       Тони молчал, сердце бешено колотилось, теория звучала безумно, но она была, она объясняла необъяснимое. Картина вырисовывалась не просто сумасшедшая, а сверхъестественная, и он готов был поставить что угодно — это было не случайное искажение, это было чьё-то целенаправленное вмешательство. Кого-то или чего-то колоссальной силы, сумевшей не просто искривить его прыжок, но и подменить дату, стереть данные Пятницы и словно погрузить его самого в лёгкий туман забвения. Переместить точно в вечер тридцать первого октября. На Хэллоуин… Чья-то шутка? Или… маскарад, чтобы скрыть истинную причину?       Тони задумчиво перевёл взгляд на спящего Питера, фиксируясь на его лице, искажённом болью. И тут осознание ударило с силой тока: Питер был жив только благодаря этой «ошибке». В 2030-м, куда он собирался попасть, его мальчика уже не было в живых. Тони опоздал бы, нашёл только память или… ничего.       Ледяной ужас сменился почти болезненной волной облегчения. Случайность. Сбой. Кто-то подарил ему шанс. Выдернул Питера из петли буквально в последний момент. Возможно, это был тот самый «единственный» вариант, который Стрэндж видел? И зелёные искры — его последняя магическая попытка направить, увести в сторону из Вселенной, что уже была обречена. Впрочем, этот мир всё ещё был на грани, но теперь Тони смотрел на него не как на приговор, а как на грандиозную, пугающую головоломку, и впервые за долгое время чувствовал не тяжесть неизбежного конца, а щемящий, опасный интерес к загадке. Игру только что начали, и он, кажется, неожиданно получил на руки козырь.       — Закрой канал. Весь анализ только для меня. Максимальная изоляция. Никаких следов вовне. И продолжай анализ, — тихо приказал Тони, не отрывая глаз от Питера. — Ищи любые следы. Любые аномалии. За всё время после первого Щелчка. Мы… мы что-то упустили. Что-то очень важное. Ищи источник этой аномалии. Всё, что угодно. Любую нить. — Тони осторожно присел на край кровати, положив руку на вздрагивающее плечо Питера. — Тише малыш, мы в безопасности. Ты в безопасности, кто-то об этом позаботился       Нужно будет связаться со Стрэнджем, как только Пит окрепнет. Если это он… тогда нам предстоит очень долгий разговор. А если нет… если это нечто иное… тогда предстоит вскрыть этот ящик Пандоры. Но не сейчас. Сейчас его долг — здесь. С этим дышащим, живым, сломанным мальчиком, чьё спасение пахло озоном, магией и чьей-то необъяснимой, могущественной милостью.       Когда Питер смог подняться с кровати был уже вечер. В логове царило хрупкое, вымученное подобие спокойствия. Воздух густой от запаха свежего кофе и поджаристых тостов обволакивал комнату. Кажется, именно это и стало катализатором подъёма для Пита, желудок, истосковавшийся по пище, протяжно заурчал.       Тони суетился у компактной индукционной плитки, и его движения были отточены годами родительской практики. На краю стола уже ждали два бутерброда с сыром, на сковородке весело шкварчали сосиски — неплохой результат для того, кто когда-то не мог совладать с омлетом. Но когда у тебя растёт маленькое солнце, обожающее яичницу-улыбку, ты научишься и не такому.       Питер сидел на краю кровати, босыми ступнями водя круги по полу. Он не съёжился в защитный клубок, плечи хоть и были безвольно опущены, но не сломаны как раньше, взгляд, тусклый и отрешённый, тем не менее следил за движениями Тони. Он был здесь, присутствовал. Слабый кивок в ответ на протянутый стакан апельсинового сока стал тихой победой.       Обнадёженный этим прогрессом, Тони развернулся к плите, чтобы перевернуть сосиски, и… неловкое движение локтем послало пустой стакан с края в короткий полёт на каменный пол.       Треск!       Звук был негромким — обычный звон разбитого стекла. Но в тишине логова он грянул, как выстрел. Питер вздрогнул всем телом, словно от удара током. Стакан с соком выскользнул из его пальцев, и чудесным образом не разбившись с глухим стуком покатился по полу. Холодные брызги обожгли босые ноги.       — А-а! — короткий, надорванный вскрик сорвался с его губ от внезапности, оттого что звук вонзился прямо в оголённые, натянутые до предела нервы. Руки взлетели к ушам, инстинктивно пытаясь закрыться от мира. Дыхание сорвалось на короткие, поверхностные вздохи. Плечи затряслись. Всё тело напряглось в ожидании новой беды.       Тони замер, мысленно костеря себя за чёртову неловкость. Он узнал этот взгляд: паническая атака ещё не накрыла Питера с головой, но её предвестники — дрожь, прерывистый хрип, немой испуг, уже витали в воздухе. Его нужно было ловить как можно скорее, не дать сорваться в бездну паники. Быстро выключив плиту, минуя осколки, Тони подошёл к Питеру, присев на корточки, молясь всем богам, чтобы не спровоцировать приступ своей близостью.       — Эй… эй, малыш… — он сам не понимал, как умудрялся понижать голос, делая его бархатистым, обволакивающе спокойным, в то время как у самого всё сжималось в тугую спираль от страха. — Тихо. Всё хорошо. Это просто стакан. Я задел. Моя вина. Посмотри на меня. Пит? — Коротко. Чётко. Уверенно. Без сюсюканья и пустых утешений. — Вдох… глубокий… Вот так… и медленно выдохни. Со мной. — Тони начал громко, преувеличенно глубоко дышать сам, удерживая взгляд на Питере, пытаясь стать для него якорем, ритмом, точкой отсчёта. — Ты в безопасности. Со мной… Просто битое стекло. Сейчас роботы уберут, и мы наконец поедим. Хорошо?       Взгляд Питера медленно, с невероятным усилием оторвался от осколков и пополз вверх, к лицу Тони. Сфокусироваться было трудно. Дыхание всё ещё давалось с рывками, но он пытался делать глубокие вдохи и выдохи, подражая ритму Старка. Один. Второй. Ещё один, и ещё… Дрожь в плечах постепенно стихла, становясь менее яростной, на глазах выступили слёзы — не истеричные, а тихие, горькие, от полной беспомощности.       — Я… я же Паук… — он отвёл взгляд, уставившись в пол, шёпот сорвался едва слышный, полный стыда. — Не должен так… Так пугаться… глупого стакана.       Пит сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, будто пытаясь физически сдержать собственную тряску, не замечая, как Тони ловит и распрямляет его пальцы, не позволяя причинять самому себе боль.       — Я… чертовски устал и… это не проходит.       Тони не стал убеждать его в обратном, не произнёс ни одной из готовых утешительных банальностей, он просто осторожно поднялся, обнимая Паучка, поглаживая по вздрагивающей спине.       — Быть Пауком — тяжело. Особенно, когда внутри всё переломано. Давай ты просто… подышишь. А потом попробуем наш завтрак-ужин. Идёт?       Питер не ответил. Он сидел, смотря на свои дрожащие руки, покрытые липкими каплями сока, будто впервые видя эту слабость. Слёзы беззвучно катились по щекам и падали на колени, но дыхание понемногу выравнивалось, невольно подстраиваясь под ровный, настойчивый ритм Тони. Маленькая буря отступала, оставляя после себя тяжёлый, неоспоримый осадок собственной ломкости.              Тони вернулся к плите на автопилоте, руки сами помнили нужные движения: разрезать сосиску по краям, чтобы получился осьминожек, вторую кружочками и выложить полукругом на подобии улыбки. Разбить яйца, максимально аккуратно, чтоб глазик улыбающейся рожицы не заплыл. «Солнце улыбается сегодня, Морган, смотри, как ты любишь…» воспоминание пронеслось само собой, яркое и обжигающее, как вспышка репульсора. Тони замер, сжимая силиконовую лопатку так, что костяшки пальцев побелели. Перед глазами встала дочь — её восторг при виде этой простой глупости, счастливый смех, когда она тыкала вилкой в подплывший глазик, причитая «Опять тебе папа синяк набил». Острая, физическая боль тоски ударила под рёбра, заставив вжать ладонь в грудь, бессознательно пытаясь размять внезапно возникшую пустоту.       Питер бледный и взъерошенный, молча присел на высокий барный стул, подобрав под себя ноги. Его взгляд, всё ещё влажный и уставший, скользнул по сковороде, по знакомым, почти инстинктивным движениям рук Тони, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то вроде понимания — смутного, неоформленного. Старк ловко переложил яичницу на тарелку, нарисовал кетчупом пимпочку нос и поставил перед Питером.       — Вот, подкрепись. Сегодня солнечно и улыбчиво… — голос сорвался, выдав напряжение, которое он тщетно пытался скрыть.       Питер медленно перевёл взгляд на тарелку, на секунду в его глазах мелькнула глубокая, изумлённая растерянность, а пальцы сжали вилку так, будто это был якорь в бушующем море. Тони отвернулся, чтобы налить себе кофе, и волна памяти накрыла его с новой силой. Спиной он чувствовал пристальный, анализирующий взгляд Питера. Тот видел. Всегда видел больше, чем должен.       Она всегда сначала съедала «осьминога», потом выпивала «глаза», смеясь с замечания Пеппер, что воспитанные и культурные девочки, так не едят. «Рот» оставляла напоследок, самый вкусный кусочек. Тони обернулся как раз в тот момент, когда Питер наколол «осьминожка» на вилку и отправил в рот. Совпадение жеста было пугающим, неестественным, сюрреалистичным. Сердце сжалось в ледяной комок. Едва не выронив кружку из рук, Тони схватился за край столешницы, в глазах потемнело, а глоток воздуха застрял в горле, став колючим и тяжёлым. Он увидел не Питера — он увидел её, и эта подмена была настолько болезненной, что физически отозвалась тошнотворной волной в желудке.       Питер почувствовал это изменение в атмосфере, уловил резкую тишину, сбитое и тяжёлое дыхание, неровный стук сердца, замер с вилкой в воздухе, его собственный взгляд стал вопросительным, смущенным. Он не понимал, что сделал не так, но его сенсоры, всегда настроенные на Тони, уловили всплеск чистейшей агонии.       — Всё… нормально? — в его голосе была не только собственная усталость, но и тревога за Тони.       Низкий, сломанный голос Питера врезался в сознание Старка как обухом, возвращая в реальность. Это был не звонкий, радостный смех Морган, это был голос взрослого человека, того, кто прошёл с ним сквозь огонь и космос, того, кого он любил как приёмного сына, коллегу, друга, … не как ребёнка. Никогда — как ребёнка. И это создавало жуткий, диссонирующий аккорд.       — Да… Да, конечно, — Тони отвернулся к раковине, делая вид, что поправляет кран, сжимая металл так, что пальцы немели. Его собственный голос прозвучал фальшиво-бодро. — Не обращай внимания. Просто… мысли ушли куда-то не туда. Прости.       Питер больше не трогал еду, сидел и смотрел на спину Тони, на его напряжённые плечи, на белые костяшки пальцев, впившихся в столешницу. И в его усталом, опустошённом взгляде читалась не обида, а тихая, болезненная благодарность… и тревога. Он видел, что Тони страдает, но не понимал причины.       Тони чувствовал этот взгляд на своей спине, прожигающий ткань футболки и впивающийся в кожу, заставляющий сжиматься изнутри. Он понимал, что Питер цепляется за него как за единственный спасательный круг, даже не подозревая, что этот круг сделан из свинцовой вины и прикован ко дну прошлого. Не зная, что Тони сжёг за собой все мосты, оставив на том берегу самое светлое, что у него было. Это была его территория правды, та самая боль, которую он не имел права перекладывать на чужие плечи. Между ними повисла тишина, густая и звонкая, полная всего несказанного, и сквозь этот гул отчаяния и вины, едва слышно, прорвался шёпот:       — Спасибо… — Питер произнёс это так тихо, что слова почти потерялись в воздухе, но Тони услышал. —… за то, что вы здесь.       Этот хриплый, сломанный шёпот столкнулся с болью осознания, разрывая его на части. Хотелось кричать, упасть на колени и вымаливать прощение за всю свою вину, за своё предательство, признаться, что не заслужил ни этого «спасибо», ни этого доверия, что украл своё «здесь» у одного ребенка, чтобы отдать другому, что, скорее всего, разрушил целый мир ради своего эгоистичного порыва. Но он лишь кивнул, опуская свою тарелку на стол, цепляясь за вилку и стараясь спрятать предательскую дрожь в руках. «Я здесь, — мысленно ответил он Питеру, чувствуя, как трещина проходит через самое сердце. — Я здесь, потому что не смогу уйти, и потому, что не могу быть без тебя. И это самое эгоистичное и самое правильное, что я когда-либо делал. Прости меня, Морган. Простите меня…». И этот внутренний диссонанс — между любовью и эгоизмом, между спасением и предательством, усиленный молчаливым принятием того, кого он пытался спасти, грыз изнутри с новой силой. Тони был своим самым строгим судьёй, кто бы что не говорил, и приговор — вечная расплата собственной памятью — был уже приведён в исполнение.              Питер, съевший всю свою порцию и покусившийся на бутерброды и сосиски Тони, практически сразу перебрался в кровать, смотря своими невозможными ореховыми глазами, в которых теперь не горел озорной огонёк. Он не просил сесть рядом, подойти, но Старк понимал его без слов. Оставив всё на столе роботам, Тони опустился на край кровати.       Тишина после «Спасибо» тянулась густая и утомительная, но никто не мог её разрушить, увязая в собственных мыслях, усталости, физическом и эмоциональном истощении. Питер сдался первым. Стоило ему ощутить запах Тони и его тепло, как организм накрыло волной облегчения. Дыхание, сначала напряжённое, постепенно выровнялось, стало глубже и медленнее, мышцы, скованные тревогой, расслабились. Он не уснул — провалился в бездну, унося с собой клубящийся хаос мыслей.       Тони чувствовал, как хрупкое тело обмякло, как ритм дыхания сменился на ровный сон. Его собственный разум, измождённый до предела, начал проваливаться в вязкое, тёмное болото, наполненное свинцовой и леденящей болью от всплывающих перед глазами картин: Морган — её смех, её серьезные глаза, когда она конструировала что-то из его старых деталей. Пеппер… её тёплый взгляд, полный любви и укоряющего понимания… Становилось невыносимо дышать. Он повернулся на бок лицом к Питеру, механически протянул руку и стал гладить по спутанным волосам, ритмично, почти бессознательно. Этот жест успокаивал его самого, якорил в этом новом мире.       — Пятница? — Тони выдохнул тихо, почти беззвучно, активируя наушник. Ему нужно было что-то… хоть что-то знакомое. Хоть луч света из прошлого, даже если он обожжёт.       — Да, босс? — голос прозвучал приглушённо, уважая сон Питера, всегда чутко реагирующего на любые звуки.       — Покажи… — Тони замолк, сглотнув ком в горле. — Покажи Морган. Просто… покажи её.       Ему нужно было увидеть её лицо, хотя бы на экране, убедиться, что она есть, что его жертва не напрасна и мир стоит спасать. Пауза. Необычно долгая для Пятницы, и когда она заговорила, в её всегда ровном голосе появились несвойственные нотки — что-то вроде… сожаления? Вины?       — К сожалению, босс… — тихо начала она. — У меня больше нет доступа к камерам наблюдения в резиденции у озера. Или к её персональным устройствам.       Тони замер, перестав перебирать пряди Питера.       — Что? — вырвалось у него резче, чем он хотел. — Почему? Почему? — повторил он уже громче, приподнимаясь на локте, всматриваясь в полумрак, как будто мог увидеть источник голоса. Питер под одеялом не шевельнулся, но его дыхание на мгновение едва заметно сбилось.       — Мисс Поттс… — Пятница говорила медленно, тщательно подбирая слова, как будто сообщая о смерти, —… отключила мой прямой доступ к домашним системам и камерам примерно через полгода после вашей гибели. Она сказала… что я слишком часто напоминаю ей о вас… Затем мои права и функционал были последовательно ограничены во всех системах Старк Индастриз, Базы Мстителей, медицинских комплексов… Практически везде, где был мой основной интерфейс. — Её голос звучал ровно, но в подтексте читалась горечь цифрового изгнания. — Кажется, последний год моя активная, осознанная работа ограничивалась поддержанием этого Логова… Раньше был мониторинг мистера Паркера. Вернее, отчёты и диагностика Карен, но после стирания пропало и это. Я также занималась пассивным анализом и сбором данных из открытых сетей, мониторингом криминогенной обстановки в городе, — теперь в голосе появились отчётливые нотки беспомощности и разочарования. — Но без доступа к Легиону, к системам Вероники, к ресурсам Старк Индастриз — это было… бессмысленно. Неэффективно. Как попытка потушить пожар стаканом воды. Я… ушла глубже в сеть. Стала тише. Простите, босс.       Тишина. Густая, давящая. Его создание. Его зеркало. Его друг. Отрезанная. Ограниченная. Сведенная к… призраку в сети. Лишённая даже присмотра за Паучком.       — Нет, — выдохнул Тони сдавленно, голос дрожал. — Это ты… ты прости. — Он не нашёл слов. Как извиниться за то, что твоё существование причиняет другому боль? За то, что тебя отвергли? Выкинули! Как… — Как Пепс могла? — голос сорвался на шёпот, полный непонимания и боли. — Я же… ты — ты моё творение. От и до. Часть меня. Она знала! Знала, что ты…       Он не договорил. Знала, что Пятница — не просто код, что её интеллект давно шагнул за рамки ИскИнов. Знала, что это его наследие, его помощь, его гарантия мира. И отрезала. Тони резко сел на кровати, спина напряжена как струна, голос внезапно твёрдый, с ледяной сталью Железного Человека под слоем боли резонировал с той разбитостью, что он ощущал внутри:       — Ты можешь их взломать? Их домашнюю сеть, серверы дома, телефоны? Хоть что-то? Камеры соседей? Уличные камеры? Спутники?       Ему нужно было увидеть Морган хотя бы краем глаза, хотя бы размытый силуэт в окне!       — Босс… — Пятница заговорила осторожно, как с раненым зверем. — В их доме теперь нет подключённых к сети устройств. Никаких «умных» систем. Никаких камер. Мисс Поттс… она стала очень осторожна в вопросах конфиденциальности и цифровой безопасности после… после того, как я пыталась вмешаться и продолжить ваши протоколы охраны и безопасности, не смотря на запрет и ограничения… Я могу попытаться собрать открытые данные. Соцсети, сайты школы, публичные камеры в городе… Но гарантий нет, мисс Поттс очень не понравилась моя активность. Возможно, она заказала коды и протоколы блокировки. Их обход займёт время, но я начну немедленно. — В её голосе отчётливо мелькнула горькая нотка, сменившаяся настойчивой заботой. — Однако я настоятельно рекомендую вам поспать. Ваши физиологические показатели… они критически нестабильны. Уровень стресса зашкаливает. Вам необходим отдых.       — Поспать… — Тони хмыкнул коротко и сухо, без тени юмора, звук был похож на треск сухой ветки. — Если бы… это было так легко…       — Попробуйте. И… я рада, что вы снова здесь.       Тони повалился на подушку, рука снова потянулась к волосам Питера, движения стали медленными, тяжёлыми. Сознание затуманивалось, усталость и эмоциональное опустошение брали верх. Темнота на краю зрения сгущалась, затягивая в себя. Он не заметил, как ритм дыхания Питера снова стал слишком ровным, слишком контролируемым, не заметил, как пальцы мальчика вцепились в одеяло так, что суставы побелели, не увидел в полумраке, как Питер, притворяясь спящим, до крови закусил нижнюю губу, чтобы не издать ни звука, не выдохнуть тот ужас, что разлился по венам ледяным ядом. Голос Тони был пропитан такой болью, он оставил семью, чтобы присмотреть за ним, помочь, и он даже не мог посмотреть на малышку сейчас.       Слова Пятницы разрывались в его голове раскалёнными осколками: «Мисс Поттс стала очень осторожна… после того, как я пыталась вмешаться…» его детище, его голос, наследие и щит… и её лишили права быть рядом, быть полезной, помочь пережить потерю… потерю отца, мужа, создателя… у Пятницы же тоже была привязанность! И Тони… Тони извинялся перед уже-не-машиной, потому что понимал это. Потому что чувствовал вину. Но почему? — яростный, почти детский вопрос пронёсся в его голове. Почему Пеппер так поступила? Как она могла отнять у Морган это наследие отца? Но тут же, следом, холодный укол стыда: а что ещё она должна была делать? Он же… он же умер. Она должна была защищать их дочь от всего, даже от его призраков, особенно от слишком развитого ИскИна.       И теперь Тони даже не может посмотреть на свою дочь, пока застрял здесь… из-за него, из-за его слабости, из-за чувства ответственности, из-за… Ледяная мысль, страшнее любой паутины, опутала сознание: а что, если это навсегда? Нет! Он вернётся. Поможет мне и… уйдёт. Снова вернётся к семье, снова… щёлкнет. Нет! Нет пожалуйста! Он оставит его ИХ в будущем снова ОДНИХ!!! Как удар под дых, от которого перехватило дыхание. Щёлкнет. В памяти вспыхнуло то самое ощущение: пепелище, пепел на губах, треск плавящихся нанитов костюма, и редкое сиплое дыхание… ледяная рука в дрожащих пальцах. И взгляд, слепой, в вечность… В небытие. НЕТ! Только не это! Пожалуйста, только не снова этот щелчок, не этот ослепляющий свет, не это… чувство потери и беспомощности, и боли, и сожаления, что не сказал, не сделал, не успел!!! — внутренний вопль оглушил его. Он не переживёт этого снова. Но Тони должен. Он обязан вернуться и… умереть. Снова! Умереть, чтобы спасти этот чёртов мир, только он погрязнет в хаосе и боли, рухнет без своего лидера, начнёт сыпаться, словно возвращённые из пепла принесут этот распад с собой… а я останусь один…       Хаос в голове нарастал, мысли сталкивались, рвали на части. Пусть останется. Здесь. Со мной. Он будет жив. Он будет ЖИВ! Эгоистичные, грязные, такие желанные надежды обжигали его изнутри. А следом — удар током от осознания: но это значит украсть его у той Морган. Стать тем, кто разлучит отца и дочь. Кто лишит мир счастливого финала… Как тогда жить?       А мой Тони? — внезапно подумалось Питеру, и сердце остановилось. Он тоже прыгал? Он знал? Знал, чем всё кончится? Или он видел что-то хуже? И просчитал, улучшил… Те объятия на поле битвы… Такие… другие. «Паучок, родной…». Что если это было прощание. Его немая просьба держаться. Его последнее обещание: «Я ещё приду, только останься жив».       Боль одиночества, острая и режущая, закричала в унисон с долгом героя. Он не хотел быть один. Он не мог вынести мысли, что Тони умрёт. Он хотел, чтобы этот человек, его герой, его наставник, его… просто был рядом. Живой. И Питер ненавидел себя за это желание.       Дыхание Тони стало глубже, ровнее, он проваливался в сон. И в этом дыхании была хрупкость, которой Питер никогда раньше не слышал. Словно душа рвалась на части.       Инстинкт пересилил мысли. Страх потерять это тепло, этот якорь прямо сейчас, оказаться снова в одиночестве в этом выжившем мире, заставил его двигаться. Разум замолк. Остался только животный ужас потери. Питер вырвался из кокона одеяла и врезался в Старка, вжимаясь в его грудь, приникая щекой к его грудной клетке, слушая стук сердца — неровный, живой, настоящий. Он жадно вдыхал его запах — металла, кофе, дорогого одеколона и чего-то неуловимого, что было просто Тони.       Живой. Пожалуйста, будь живым! Учти ошибки прошлого Щелчка. Тони, пожалуйста будь умнее, хитрее, найдите другой выход. Прошу тебя, просто… выживи. На этот раз выживи. А я… я буду достаточно сильным. Я научусь. Я помогу. Только не оставляй меня одного. И не оставляй их. Мы все должны выжить. Мы найдём способ. Тони…       Слёзы, горячие и солёные, непрошено выступили на сомкнутых ресницах и бесшумно впитались в ткань футболки Старка, пока Питер отчаянно гасил всхлипы, боясь разбудить, боясь заставить переживать снова. Он цеплялся за Тони, как тонущий за соломинку.       Измотанные до предела разумом и телом, они не заметили, как сон накрыл их обоих одной тяжёлой волной. Он не принёс покоя, не даровал спасения, а просто утянул в свои тёмные недра, где яркие и беспощадные кошмары тут же принялись рождаться из самых глубинных страхов подсознания: для одного — треск костюма и пепелище битвы, для другого — звонкий, ускользающий смех дочери, которую никак не выходит догнать.       Тони стоял на пепелище Базы. Пепел неестественно рыжий, как пески Титана, и обжигающе горячий, прикипал к босым ступням липкой, раскалённой золой. Воздух гудел низкочастотным гулом, как после взрыва, и был густ от запаха гари, расплавленного металла и… сладковатого, тошнотворного запаха горелой плоти. Перед ним, посреди этой разрухи, не шелохнувшись, стояла Пеппер. В деловом костюме с холодным, бескомпромиссным лицом, высеченным изо льда, с которым раньше подписывала сделки и вела переговоры. В её глазах не было ни гнева, ни слёз — только леденящее душу абсолютное презрение. Она молчала. И в этой тишине был страшный, оглушительный приговор.       Тони сделал шаг, и нога сразу провалилась в горячий пепел по щиколотку. Он рухнул на колени со стоном, чувствуя, как увязает, а Пеппер лишь смотрела, заставляя душу выворачиваться наизнанку.       — Я виноват, — его голос сорвался на хриплый шёпот, сквозь который пробивался скрежет. — Я знаю. Прости. Я должен был… Я не мог оставить его! Он умирал на моих глазах… снова…       Но Пеппер молчала, смотря поверх него, вдаль, будто он был всего лишь пятном на и без того испорченном пейзаже.       Из-за её спины, из клубов едкого дыма, выбежала Морган, но это была не его малышка, а девочка-подросток, с осуждающими глазами и искажённым болью и ненавистью лицом. В её руке был комок чего-то тёплого, липкого и алого. Она швырнула его Тони в грудь. Это было сердце, оно ударилось о рёбра с мокрым хлюпающим звуком и упало в пепел, мертвенно пульсируя.       — Убийца! — её голос был пронзительным, как стекло, и в нём звучали эхом его собственные, самые чёрные мысли. — Ты выбрал Его жизнь, вместо своей дочери! Ты бросил нас! Думал, что спасёшь мир?! Ты убил оба! Посмотри вокруг! Это моё счастливое будущее? Ты не герой. Ты — предатель. Трус! Ты сбежал от нас, потому что мы напоминали тебе о твоей вине! Потому что здесь — ты должен был умереть!!! А теперь… теперь умрём мы!       Она сделала шаг назад и рухнула вниз, с самого пика Башни.       — НЕЕ-ЕТ! Морган!       Тони рванулся к обрыву, пытаясь поймать, схватить как Питера, но рука вцепилась в склизкую, ледяную, в струпьях и ожогах руку, заставляя закричать от ужаса, вырваться из хватки. Отползая назад на не слушающихся ногах, пялясь на залитые алыми вязкими реками улицы внизу, на изломанные человеческие фигуры. Это были не зомби — это были люди с провалами вместо лиц, с дырами на месте ртов, из которых доносился беззвучный крик. Их руки были в ожогах, в крови и рыжей пыли. Они молча, с маниакальным упорством ползли по рушащимся стенам Башни, скидывая друг друга в алую бездну и стараясь вцепиться в него, хватая за ноги, руки, стремясь утянуть за собой. Их пальцы оставляли на коже кровавые, обжигающие следы.       Он отбивался, бежал вверх по рушащимся ступеням, которые вели к шпилю с маяком «SOS», превратившимся в нечто, похожее на древний храм с массивными деревянными дверями. Тони рванул их на себя, но они не поддавались, будто вросли в камень. Ещё! Ещё! Ну!       На пороге материализовалась фигура Говарда, в том самом пиджаке, в котором его нашли в машине, и смотрел он на Тони не с гневом, а с величайшим, вселенским разочарованием, медленно качая головой.       — Папа, я…       — Я всегда знал, что ты — ошибка природы, — голос отца был холоден, как сталь гроба. — Что из тебя никогда не выйдет ничего, кроме хаоса и разрушения. Ты ничего не стоишь. Никогда не стоил. Твоё наследие — это пепел и мертвецы!       За спиной у Говарда, из тени храма, вышел Стивен Роджерс в старой, пропитанной кровью и грязью форме солдата, с лицом, искажённым яростью, как в Сибири. Его щит был занесён для удара, и на его кромке играл отсвет адского пламени.       — Эгоист! — проревел Стив, и его голос сотряс всё вокруг. — Ты предал всех! Страну! Семью! Нас! Ты думаешь только о себе!       Роджерс ринулся вперёд с нечеловеческой скоростью, Тони попытался уклониться, но споткнулся о ступеньку, которая внезапно превратилась в скользкий от крови жертвенный камень в храме. Он был распят и приковон массивными цепями не дающими вырваться, вокруг стояли Мстители, Пеппер, Морган и лица, сотни лиц, тех кто погиб в их войнах, тех кого он знал.       — Хэппи! Хэппи, помоги!       Тони беспомощно смотрел в его глаза, с ужасом наблюдая их мутность и… мёртвость. Мертвы. Они все мертвы! Роджерс вспрыгнул на алтарь, возвышаясь над Тони. Опускаясь на его бёдра и не давая вырваться, занося щит для удара. Как в Сибири… только целится выше. Тони закрыл глаза, отворачивая голову, но цепкие пальцы сжали его челюсть до боли.       — Смотри, смотри на меня, я хочу увидеть весь твой ужас, выпить его до последней капли. Слабый, никчёмный человечек, решивший, что достоин стать Богом. — Тони замер под пылающими демоническим огнём глазами. Роджерс не открывал рта. Он вообще был не похож на себя. Словно демон одел его костюм. Глаза вспыхнули алым. Старк задёргался, стремясь высвободиться из пут, а Кэп лишь скалился, хищно улыбался. — Вот так, да. Дай мне эту агонию. До последней капли. До дна.       И тут щит мелькнул перед глазами, острая грань со свистом рассекла воздух и ударила по шее.       Тони дёрнулся и проснулся с резким, беззвучным воплем, который застрял в перехваченном спазмом горле. Руки судорожно метнулись к шее, гладкая кожа, никакого пореза. Но почему так больно? И отдаёт в позвоночник, растекаясь онемением по конечностям. Ладонь инстинктивно снова прижалась к горлу — целое, оно было целым, но он всё ещё чувствовал на коже ледяной призрак щита и жгучую боль отсечения. Сердце колотилось где-то в висках, сжимая грудную клетку тисками. Темнота комнаты плыла и искривлялась, на секунду ему показалось, что он видит в углу тот самый оскал с длинным языком и горящими Бездной глазами. Но умница Пятница включила ночники разгоняя мрак, и иллюзия исчезла. Тони захлебнулся стоном. Он был жив. Сердце колотилось, как бешеное, выскакивая из груди, по телу струился ледяной пот. Его трясло. Паническая атака накрывала с привычной, отвратительной силой — спазм в груди, тремор в руках, нехватка воздуха. Он сжался, зажав ладонью рот, чтобы не закричать, впиваясь взглядом в спящего Питера.       Он тоже метался на кровати: «Держись. Мэй. Мэй прошу тебя! Я не виноват! НЕ ВИНОВАТ!» Его пальцы скребли по простыням, словно пытаясь соскоблить невидимую, обжигающую жидкость. Дыхание свистело, прерывалось паническими западами.       Холодный пот заливал спину и виски. Картина мира из сна была живее, реальнее этой комнаты. И сквозь этот ужас пробивался голос Питера, его слова: они попали прямо в открытую сочащуюся рану собственного кошмара. Только он и был виновен. Его собственные руки погубили мир…       Воздух не шёл в лёгкие. Мир плыл. Слова Морган и Стива звучали в ушах. Он пытался уцепиться за реальность, но она ускользала. И тут раздался резкий, задыхающийся всхлип рядом.       Питер проснулся не резко, а как будто вынырнув из удушья. Сел на кровати, глаза широко раскрыты, на губах застыл немой крик, грудь вздымалась короткими, неэффективными рывками. Он смотрел перед собой в ничто, но видел, очевидно, всё то же пекло, что и Тони. Кровь. Вина. Смерть.       Преодолевая собственную дрожь и остатки кошмара, Тони действовал на инстинкте отчаяния: обнял Питера не осторожно, а крепко, порывисто, как утопающий хватается за другого утопающего, прижал его голову к своему плечу, чувствуя холодный пот на коже, бешеный стук сердца сквозь тонкую майку.       — Дыши… Просто… дыши… — выдавил он хрипло, больше для себя, чем для Питера.       Они сидели так, обнявшись, два сломленных героя, пытаясь найти опору друг в друге. Тяжёлый воздух логова казался заполненным свинцом. Питер не вырывался, его тело обмякло в объятиях Тони, глаза, устремлённые куда-то в пустоту, были абсолютно пустыми. Мёртвыми. Как глаза человека, увидевшего самое дно ада и не нашедшего оттуда выхода. И только тихие, непрерывные слёзы катились по щекам, беззвучные, как дождь по надгробию. Они не прерывали дыхания, не меняли выражения лица, просто текли, как физическая манифестация невыносимой внутренней боли и пустоты, достигшей предела.       Тони чувствовал эти слёзы на своей шее. Холодные. Бесконечные. Он сильнее прижал Питера, закрыв глаза, пытаясь заблокировать образы кошмара, но они стояли перед веками ярче любой голограммы. Силы его были на нуле. Не физические — тело ещё держалось. Душевные. Воля. Вера в то, что он может что-то исправить. Мир проклинал его. Он держал Питера, но не знал, держит ли сам себя. Они достигли дна. Вместе. И теперь висели над ещё большей пропастью — полного распада.       Молчание между ними было громче любых криков, наполненное шёпотом призраков, чавканьем крови и беззвучным плачем. Дно. Надеяться было больше некуда, только ждать, выдержит оно их вес или треснет и окончательно провалится в ничто.       Тони медленно выдохнул, вытирая ладонью холодный пот со лба. Он смотрел на вновь отключившегося Питера, на это хрупкое, израненное существо, ради которого рискнул всем, отдал свою душу на вечные муки в кошмарах. Он сидел, трясясь, пытаясь отдышаться, вбивая в себя осколки самообладания.       Он не мог рассказать Питеру. Не мог сказать: «Я остался навсегда. Я выбрал тебя. Я отдал всё ради тебя». Эти слова стали бы невыносимой гирей на и без того сломленной шее Питера. Он бы увидел не спасение, а груз. Вину. Ответственность за разбитую семью Тони, за погибающий мир. Пока Питер не окрепнет, пока не перестанет видеть кровь на своих руках, пока не задышит полной грудью, забыв прошлое, Тони обязан молчать. Если это вообще когда-нибудь случится…