Ты — моя реальность

      Возвращение было тяжёлым, медленным. Питер приходил в себя не резко, как обычно, а будто всплывал из густой, тёмной воды, где время потеряло всякий смысл. Веки казались свинцовыми, невероятно тяжелыми, и усилие, необходимое, чтобы их приподнять, было титаническим. Сквозь мутное, затянутое пеленой сознание текли мысли — вязкие, бесформенные и медленные, как патока.       Первым и главным ощущением, достучавшимся до уставшего мозга, была глубокая, костная усталость. Не та приятная истома после долгого дня, а изнуряющая, всепоглощающая слабость, будто каждую клетку его тела наполнили свинцом. Он чувствовал себя разбитым, как после тяжёлого боя, проигранного без единого шанса. Всё тело ощущалось ватным, чужим, неподъёмным. Даже мысль о том, чтобы пошевелить пальцем, казалась невыполнимой задачей, требующей невероятных усилий.       Питер лежал неподвижно, не открывая глаз, стараясь уловить обстановку через слух и осязание. Он лежал на чём-то невероятно мягком, это была не просто мягкость, а глубокая, упругая нежность дорогого матраса, который идеально повторял изгибы измождённого тела, словно пытаясь принять его боль. Простыни были гладкими, прохладными и невесомыми — шелковистый сатин, тот самый, от которого по телу разливается приятный холодок. Питер чувствовал его кожей, и это ощущение было таким знакомым, таким… старковским. Просторная футболка из мягкого хлопка пахла свежестью и лёгким, чуть сладковатым ароматом кондиционера — чистой, ухоженной тканью, а не потом и страхом, вперемешку с дешёвым красителем для синтетики. Воздух вокруг был свежим, прохладным, очищенным и увлажненным до идеального комфорта. Тихий, едва слышный гул системы климат-контроля был тем фоном, к которому он когда-то долго привыкал на Базе. И… живое дыхание рядом. Ровное, глубокое. Он здесь.       Осознание этого не вызвало ни облегчения, ни паники. Вместо этого накатила тяжёлая, густая волна стыда, она была почти физической, давящей на грудь. Воспоминания о вчерашнем: истерика, крики, слёзы, крыша… обрушились тупым, болезненным грузом. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость, за то, что его видят таким… сломанным, истеричным, беспомощным, лежащим в этой роскоши, которую он больше не заслуживал.       Этот комфорт, эта преувеличенная забота, ощутимая в каждой ниточке простыней, в чистоте воздуха, ранили сильнее лезвий-крыльев Стервятника и шипов Скорпиона. Это была та самая жизнь, к которой он когда-то прикоснулся — жизнь с «мистером Старком», со Мстителями, на Базе, с технологиями, решающими любые бытовые проблемы. Жизнь, которую он любил и которой тайно восхищался. И теперь, вернувшись в этот кокон, Питер чувствовал себя обманщиком, нелепым грязным пятном на безупречной ткани этого забытого мира.       Он просто не мог, не знал, как взять себя в руки. Как подняться, когда сил не было даже на то, чтобы просто лежать и принимать эту «милость» судьбы, которая больше походила на горькую насмешку.       Приоткрыв глаза, Питер упёрся пустым, невидящим взглядом в нейтральную точку на стене. Любое взаимодействие сейчас — пытка. Гораздо безопаснее стена, она не осудит, не потребует объяснений, не увидит его позора… Лекарства делали своё дело подавляя острые эмоции, оставляя лишь унылую апатию и физическую слабость, но не могли заглушить этот гложущий стыд. Пит устало закрыл глаза, всё чего ему хотелось — чтобы его оставили в покое, чтобы мир перестал существовать.       Вся энергия ушла на… вчерашний ли? день. Он попытался понять сколько времени прошло с той неудачной попытки задержать банду, срыва, приведшего его к краю крыши… Наверное день. Может два. Мозг, позволивший себе секундный перерыв, увязал в фазе восстановления — отсюда упадок сил и сонливость, даже после долгого сна, мысли мутные, концентрация нулевая. Тело просило только сна или полного отключения, ни голода, ни жажды — все базовые потребности подавлены, даже дышать — трудно.              Тони заметил момент пробуждения Питера по изменению дыхания, лёгкому движению тела. Он не видел, но ощущал этот взгляд в стену, эту намеренную изоляцию, понимал язык этого молчания и позора: «Не лезь. Не трогай. Не спрашивай». И он дал Питеру то, что тому нужно было больше всего — пространство и тишину, однако отходить от него было страшно. Оставляя Паучка в зоне видимости, Тони перебрался за стол в дальнем углу комнаты, делая вид, что занят чем-то очень важным, пока сам бессмысленно раскручивал грудную пластину Стража, давая Питеру иллюзию уединения.       Понимая, что голод не тот стимул, который пробьёт апатию, но организму необходимо топливо и гидратация, Тони активировал виртуальную клавиатуру и стал накидывать Пятнице простые команды: «Закажи продукты. Подбери одежду по новым параметрам для Питера. Мне тоже. Ещё обувь, что-то удобное. Из еды на сейчас закажи что-то простое: бульон, тушёные овощи, лазанью, которую всегда просил Пит. Курьер — дрон с иероглифами, пусть считают, что японцы совсем помешались на изоляции. Используй обезличенные крипто-платежи, зашифрованные каналы связи, прокси-сервера. И сделай страховочный крюк. Заказ оформи на угол спального района, за ним пошли Стража». Умница Ница не издала ни звука, лишь мигнула экраном и ушла за покупками в сеть.              Вся «операция» заняла не больше часа, за всё это время Питер так и не пошевелился, кажется, он даже задремал, но тихий гул репульсоров разрушил зыбкий сон. Страж прилетел с большой коробкой еды, питья и парой пакетов одежды. Выбрав ещё горячий бульон, Тони перелил его в пиалу, добавил пару ломтиков свежевыпеченной фокаччи. Никаких сложных блюд, ярких вкусов или ароматов, которые могут спровоцировать тошноту или отторжение. Подумав, поставил ещё пакетик с яблочным соком и батончик гематогена.       — Пит, бульон тёплый… если захочешь, — оставив поднос на прикроватной тумбочке, Тони сразу отошёл в сторону, давая ему выбор: взять еду или проигнорировать. Никакого давления, уговоров, он был готов к тому, что еда может простоять нетронутой часами, главное — она доступна, когда и, если, Питер почувствует малейший голод.       Пытаясь быть полезным, а не давящим фоном, Старк занялся разборкой небольшого запаса овощей, мяса и круп. Готовить не сильно сложные блюда за последние пять лет он научился, но это отнимало время и силы, которые сейчас требовались для другого, а средств на карте было более чем достаточно для двух человек, ушедших в не супергеройское подполье. Убрав продукты, он взялся за разбор нового гардероба: футболки, свободные штаны, носки, трусы, тёплые толстовки и удобная обувь, пара кепок и солнцезащитных очков, когда Питер решится выйти на улицу, всё нейтральных базовых цветов, обезличенных, хоть и дорогих брендов.       Пока Тони возился с пакетами, Пит так и лежал, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным, но слишком поверхностным для сна, он не хотел притворяться спящим, просто… не мог иначе существовать в этом коконе стыда и усталости. Иногда его взгляд скользил в сторону подноса, задерживаясь на пару секунд, но снова возвращался к стене. Сил шевелиться не было. Не сейчас. Может быть, позже. А может, и нет. Тони здесь. Рядом. Сердце стучит с перебоем, как у настоящего. И пахнет им. Жизнью. Значит… шанс есть? Осколок надежды — это всё, что он мог принять в этот момент, и мистер Старк, похоже, это понимал. Его борьба сейчас — это борьба терпения против отчаяния, шаг за шагом, капля за каплей того самого золота, которое должно было скрепить трещины души.              День, если это вообще были окна, а не голографические экраны-проекции подземного сооружения, сменился вечером. Питер так и не притронулся к еде. Тони ограничился парой кружек кофе и каким-то протеиновым батончиком, но понимая, что надо уговорить ребёнка хоть немного поесть, он достал замороженную лазанью, которую так обожал Пит, поколебавшись, разогрел порцию и на себя.       Нос Питера дрогнул, вдыхая знакомый аромат, который заставил желудок тихо заурчать. Совершенно бессознательно, почти против его воли, голова на тяжёлой, ватной шее повернулась в сторону стола. Веки приподнялись, чтобы на мгновение поймать источник запаха. Пахло вкусно. Как на Базе… дома. Его взгляд скользнул по оставленному подносу: прозрачный бульон, фокачча, золотистые, хрустящие гренки в пиале — такие же Мэй делала, когда он болел в детстве. Эта мысль была далёкой и размытой, как под водой. Он уже почти отвернулся обратно к стене, как вдруг ему почудился запах духов, лёгких, как весенний ветерок, а голос тёти тёплый, обеспокоенный, прозвучал в голове так ясно, словно она стояла рядом: «Съешь хоть немного, Пити, силы нужны, чтобы бороться с микробами!».       Это было как удар под дых. Воздух перехватило. Он резко отвёл взгляд, вжавшись в подушку, стиснув зубы до боли. Не сейчас. Не здесь. Не… перед… Ним. Пожалуйста. Изо всех сил пытаясь задавить поднимающуюся волну, не позволяя вырваться ни звуку, жмуря глаза при особо тяжёлой попытке втянуть воздух в слипающиеся лёгкие, Пит отчаянно вцепился в простыни, чтобы загасить дрожь.       Но подавление длилось лишь мгновение. Первая слеза прожгла кожу щеки, как раскалённая игла. Потом вторая. Третья. Комок в горле стал таким огромным и болезненным, что сдавленный всхлип вырвался сам, противный, жалкий. Он закрыл лицо руками, беспомощно, безнадёжно, поток уже было не остановить: тихие всхлипы переросли в глухие, надрывные рыдания, сотрясавшие его истощённое тело. Слёзы текли сквозь пальцы, капая на чистую подушку. Это была не просто грусть — это была агония потери, вывернутая наизнанку рана, которая засохла под коркой отчаяния, а теперь кровоточила снова.       Когда Тони увидел, как рука Питера потянулась вперёд, ему показалось, что это прорыв, но вместо этого он стал свидетелем нового витка ада, который сам же и спровоцировал. Сделав шаг вперёд, потом ещё один, непроизвольно сжав пальцы, Тони с силой, до боли, растёр переносицу, пытаясь загнать обратно собственную беспомощность. Пит, видя, как замер в полушаге, не зная, что делать мистер Старк, с трудом, едва пробиваясь сквозь спазмы в горле, протянул:       — Я… гренки… Она… она всегда… — всхлип, попытка вдохнуть, — …когда я болел… Бульон такой же… — голос сорвался в шёпот полный слёз. — Она везде… и её нет! Я… не могу дышать… — ещё один приступ спазмов-рыданий заставил Тони вздрогнуть, он видел сжавшуюся фигуру, дрожь плеч, яростные слёзы, этого физического проявления невыносимой боли, и никак не мог помочь. Его собственное горло сжалось, он чувствовал себя не просто беспомощным свидетелем пытки, а палачом. Молча опустившись на колени у кровати, достаточно близко, чтобы Питер чувствовал его, но не касаясь, не говоря пустых слов: «Всё будет хорошо» или «Успокойся», они были кощунством в этом океане боли, Тони ждал перерыва — как собственного приговора.       — Я забываю… забываю, как она пахла, её голос, смех, — это прозвучало с ужасающим осознанием. — Каждый день забываю по чуть-чуть… Скоро… ничего не останется… Только… только дыра… Ещё же даже… года не прошло, а я… я… Больно. — Он задохнулся, слова тонули в паническом страхе окончательной потери.       — Я знаю, малыш. — Тони отозвался тихо, хрипло, — знаю, что больно. — Это не было утешением. Это было признание чудовищной несправедливости, подтверждение его права на эту адскую боль. Видя, как Питер скребёт себя по груди, вновь оставляя алые полосы, Тони медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку, осторожно накрывая его пальцы своими, останавливая саморазрушение. — Не надо… Боли и так… слишком много.       Питер не вырвался, позволяя держать свою руку пригвождённой к груди, чувствовать бешеный стук сердца сквозь пальцы. Старк молчал, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони, позволяя рыданиям стихнуть самим, превратиться в прерывистые всхлипы, потом в тихие подрагивания плеч. Он просто дышал рядом, твёрдо, ровно, становясь живым якорем в этом море горя. И тогда пальцы Питера, всё ещё зажатые в руке Тони, расслабились, слабо дрогнули, в лёгком, ответном касании. Это ощущалось как прекращение сопротивления, принятие помощи, и в этот вечер этого было достаточно.              Тони, не решившись лечь рядом, сидел на полу, рядом с кроватью, его пальцы всё ещё слабо обхватывали запястье Питера, провалившегося в зыбкий сон. Мозг полный тревожных образов и мыслей не позволял даже такой роскоши, поэтому первый, едва уловимый спазм мышц Паучка заставил мгновенно напрячься.       Старк ещё не успел ничего предпринять, как рука под его пальцами резко дёрнулась и вырвалась с силой, которой он не ожидал от истощённого тела. Питер слепо метнулся в противоположную сторону, невидящий, запутавшийся в одеяле, как в верёвочных путах, со сдавленным криком, больше похожим на предсмертный хрип животного, он свалился с высокого края кровати.       — Пит! — Тони сорвался с места, перепрыгивая через кровать, видя, как бьётся пойманной птицей, запутавшейся в сетях Питер, дёргая ногами, чтобы высвободиться из плена одеяла. — Тише! Малыш, спокойно, ты в безопасности. Я рядом…       Но он не слышал, извивался ужом на полу, дыхание частое, свистящее, полное отчаянной паники вырывалось из лёгких.       — Включи свет, Пятница, двадцать процентов, — комната мягко погрузилась в приглушённое свечение. Для его глаз это был полумрак, но для Питера, с его обострёнными, выходящими из-под контроля, чувствами это должно было быть подобно вспышке. Он зажмурился, взвыл и отполз к стене, прижимаясь к ней спиной. — Паучок, ну же, дыши. Это я…       Тони медленно приблизился на корточках, руки, протянутые вперёд, заметно дрожали, голос низкий и ровный, хотя внутри всё сжималось от леденящего ужаса. Он боялся сделать лишнее движение, боялся коснуться, но ещё больше боялся не поймать.       Питер смотрел на него стеклянным, невидящим взглядом, устремлённым сквозь, в самую гущу кошмара. Вдруг его лицо исказилось. Не просто страхом, а немым, болезненным изумлением, вспышкой чего-то, что похоже на надежду.       — Мистер Старк? — выдохнул он голосом, сорванным до хриплого, разбитого шёпота. И прежде, чем Тони успел издать звук, рванулся вперёд — не прочь, а к нему. Врезался в грудь, обхватывая руками так сильно, будто пытался вплавиться, спрятаться, раствориться внутри. Вжался лицом в ворот футболки, втягивая запах, цепляясь со всей силой своего отчаяния и инстинктивной, животной потребности в защите.       — Я здесь, я здесь, всё кончилось, малыш, просто кошмар, — бормотал Тони, обнимая Питера, запуская пальцы во влажные от ужаса и пота волосы, чувствуя каждый вздох, каждое подёргивание мышц под своей ладонью. — Я здесь. Держу тебя.       Но облегчение было мимолетным, хрупким, как стеклышко. Питер вдруг резко вздрогнул всеми мышцами, словно его действительно ударило током. Отпрянул, вырвавшись из объятий, глядя на гладкую ткань футболки на груди Тони, туда, где раньше всегда светился и гудел реактор — верный знак его Старка, живого Старка. Это отсутствие. Эта пустота, эта немая плоскость стали для затуманенного, травмированного сознания ключом, который вновь открыл дверь в самый страшный кошмар.       — Нет… — вырвался у него сдавленный, полный ужаса шёпот. — Н-нет… Маска… пустая… как тогда… — Дыхание стало частым, поверхностным, свистящим. — Из могилы… он… встал… костлявый… — слова лились обрывочно, спутанно, вырываясь из самой глубины памяти, где смешались боль, обман и реальность. — Голос… твой голос… но из черепа… сквозь зубы… «Я мёртв, Питер… И виноват — ты…»       Он видел это снова, ярче чем реальность, не Тони перед ним, а жуткий скелет в оплавленной красно-золотой броне, с пустыми глазницами, из которых лился яд иллюзии Мистерио. Тот самый образ, что преследовал его в Лондоне, вбитый в психику намертво, а теперь поднявшийся из глубин памяти, чтобы добить.       — Какая маска? Питер, посмотри на меня. Это я! Живой, — голос Тони пытался звучать твёрдо, но в нём проскальзывала паника. Он тянулся к нему, осторожно, пытаясь поймать взгляд, вернуть в здесь и сейчас. Но это было бесполезно. В тот миг, когда его пальцы коснулись плеча Питера, пытаясь мягко удержать от бегства в слепую панику, Пит закричал. Не просто громко. Пронзительно, истерично, как будто от прикосновения раскалённого металла.       — Не трогай! Он так же… обманывал… прикасался… а потом… предал!       Питер отшвырнул руку Тони, сжался в комок, закрыв голову руками, безмолвно рыдая в колени, совершенно раздавленный грузом травмы, кошмара и полной неспособности отличить друга от врага, реальность от иллюзии. Он убегал. Не из комнаты. От себя самого. И Тони замер, понимая, что любое движение сейчас — лишь ещё один шаг в пропасть его кошмара.       — Я не… я не причиню тебе вреда, — голос сорвался на полуслове, но руки лишь крепче сомкнулись на плечах Питера. Он видел этот слепой ужас в глазах, видел, как тот готов рвануться куда угодно, лишь бы убежать от призрака, даже если на пути окажется стена или острый угол. Удержать. Надо удержать, пока не покалечил себя.       С коротким, звериным всхлипом Пит, не соотнося силу и реальность, рванулся, отшвыривая Тони от себя. Не ожидая такого, даже не успевая мысленно призвать защиту нанитов, Старк влетел спиной в стену, на мгновение теряя весь воздух в лёгких и видя звезды перед глазами. Питер же уже был на ногах, тело напряжено как пружина для прыжка в неизвестность.       — Активируй, Ниц, сейчас же! — прохрипел Тони, ещё не поднявшись.       Браслеты на запястьях Питера ожили мгновенно: металл впился в кожу железным объятием, сдерживающие поля вспыхнули тусклым синим светом. Питера рывком, с неумолимой механической силой, повалило на пол, заведя руки за спину в неестественное, но безопасное и безболезненное положение.       — НЕТ! ОТПУСТИ! — его крик был диким, отчаянным. Он вырывался так, что наниты трещали, система стабилизации визжала от перегрузки в визоре Тони. Пит бился на полу, как рыба на крючке, слепой от адреналина и ужаса.       Тони, шатаясь, поднялся с пола и кинулся к нему. Не пытался больше говорить, опустился на колени, вжимаясь в Питера сверху своим телом, стараясь не причинить боли, но создавая дополнительное, подавляющее давление — физический якорь в море его паники. Для Питера это стало последней каплей. Давление. Тяжёлое. Тёмное. Неумолимое. Как тогда… в руках Озборна… когда тот с леденящей усмешкой держал его, заставляя смотреть, на последние мгновения Мэй. «Твоя слабость, Питер — высокая мораль. Она тебя душит. Ты чувствуешь?! Пытался всё исправить, а сейчас… я исправлю тебя!» Крик застрял в горле, став глухим, безнадёжным стоном. Питер чувствовал, как его затягивает в черноту, в вакуум, где нет ни звука, ни света, ни сил бороться. И он перестал. Просто… перестал сопротивляться.       Дрожь стала тише, реже. Подёргивания мышц сменились полным обмяканием. Успокоительное, наконец, пробилось сквозь адреналин. Силы покинули, оставив на полу только послушное, разбитое тело, безвольно раскинувшееся в неестественной позе. И только тихие, прерывистые всхлипы вырывались из груди. Тони мгновенно ослабил хватку, отключив браслеты.       Бережно подхватил Питера на руки, такого лёгкого, невесомого и перенёс на кровать. Но не отпустил, лёг рядом, прижимая к себе, накрывая своим телом, как щитом — от кошмаров, от прошлого, от собственных демонов.       — Всё… всё, малыш… я здесь… я никуда не уйду… прости… прости, что пришлось так… — он бормотал бессвязные слова утешения, не замечая, что щека рассечена то ли от удара локтем, то ли о стену, по виску течёт струйка крови, а на руках расцветают синяки. Адреналин отступал, оставляя пустоту и ледяной ужас в животе. Тони чувствовал, как сердце Питера бешено колотится где-то под рёбрами, как рвано и поверхностно его дыхание. И сквозь этот хаоса он услышал обрывки шёпота, едва различимые, от которых кровь стыла в жилах:       — …отпусти… пожалуйста, отпусти… она не причём… не её, только не её… помогите мне… я… я не смогу… просто, смотрел… слабый… такой слабый…       Он не просил отпустить его. Он просил отпустить её — Мэй. В своём кошмаре Пит снова был там, в той роковой ночи, в теле того мальчишки, которого держали и заставляли смотреть на смерть самого дорогого человека. Беспомощного. Слабого. Не героя. И это было больнее любых физических ран. Тони прикрыл глаза, прижимаясь лбом к виску мальчика, пытаясь своим дыханием, своим ритмом выровнять его. Он не понимал половины слов, но мозг, привыкший анализировать и находить решения, лихорадочно работал, складывая обрывки в ужасающие, неясные картины. Тони понимал лишь одно: боль, которую носил в себе этот ребёнок, была чудовищной, глубокой и многогранной. И он был её частью. С разбитым сердцем и миллионом вопросов, на которые не было ответов.              Всё утро Питер провёл в полной неподвижности. Свёрнутый в колючий, замкнутый клубок на самом краю кровати, уставившись в одну точку на стене — сухим, пустым, ушедшим в себя взглядом. Казалось, после ночного шторма в нём не осталось ничего, кроме пепла и тишины.       Тони метался по логову, избегая прямого взгляда, проклиная себя за нерешительность. Его, человека, привыкшего молниеносно оценивать риски и принимать решения, сейчас парализовал простой выбор: дать успокоительное и настоять на еде или нет. Страх вызвать привыкание к препарату либо непредсказуемую реакцию истерзанной психики на передозировку боролся со страхом снова наблюдать этот животный ужас в глазах, побег, боль, удары о стены и быть не в силах никак помочь.       К полудню нервы были натянуты до предела, Тони повалился в кресло, уставившись в планшет, но данные о мире расплывались перед глазами. Перед внутренним взором снова и снова крутились кадры ночного ада: дикий, нечеловеческий вопль, глухой удар тела о пол, искажённое ужасом лицо и обрывки фраз о могилах и пустых масках. Чувство вины и полного бессилия душило, как дым.       Тишину разорвал тихий, надтреснутый всхлип, заставивший Тони вздрогнуть. Резко подняв голову, готовый к новой волне боли, он замер: Питер смотрел прямо на него, впервые за все дни ясно, осознанно, не моргая. Из красных, опухших глаз медленно, с пугающей беззвучностью, катились слёзы, оставляя мокрые дорожки на бледных щеках.       — П-прости… — он выдохнул так тихо, что звук был едва слышным, как шелест ветра. Сделав короткий, неуверенный кивок в сторону Тони, он напряжённо замер, ожидая приговора. Это был не просто жест, это было признание, извинение за сам факт своего существования, за ту боль и разруху, что он принёс с собой.       Тони замер, распознав кивок не сразу — мозг отказывался верить в этот хрупкий, невозможный контакт. Синяки на собственном предплечье, оставленные цепкой хваткой Питера ночью, он не замечал, да и рассечённый висок, как и синяк на скуле, были ерундой. Важен был только этот взгляд, этот тихий, разбитый шёпот:       — Я не хотел, — голос Питера сорвался, слёзы потекли гуще, но он не отводил глаз. Это была ключевая разница, сейчас он видел Тони. — Я не контролирую, когда вот так… страшно… и кажется, что схожу с ума.       Он замолчал. Слёзы текли ручьём. Но взгляд… его взгляд был невыносимым. В нём читалось столько изоляции, столько тоски, что Тони физически задрожал, и глубже всего — немое, отчаянное: «Не бросай. Выдержи это. Выдержи меня». Сердце сжалось в тугой, болезненный комок. Тони медленно поднялся и как сквозь плотную воду, подошёл к кровати, опускаясь на край, протягивая руку, не говоря ни слова. Поддержка, предложение, шаткий мост через пропасть без всяких гарантий. Залитые слезами глаза Питера уставились на раскрытую ладонь. Долго. Пристально. Изучая каждую линию, каждую старую царапину, каждый крошечный шрам, словно пытаясь найти изъян, доказательство иллюзии.       — До сих пор не верю… — голос Питера был тихим, потрескавшимся. — Боюсь поверить… что это ты. Что это не обман. Не его фокус…       Пит медленно, с невероятной осторожностью, наклонился, приник носом к внутренней стороне запястья Тони, туда, где под кожей стучала кровь. Глубоко, судорожно, как тонущий, втянул воздух, вбирая в себя знакомый, неизменный запах.       — Но иллюзия… она же не может пахнуть так же? Тобой? Жизнью? Я… — его дыхание перехватило, — …мне так больно.       Пальцы Питера вдруг впились в его запястье с такой силой, что кости затрещали. Он не просто держался — он цеплялся, будто хотел через боль убедиться в реальности плоти и крови под своей хваткой. Из его захлёбывающихся глаз брызнули новые слёзы, обжигающие, как расплавленный металл. Тони не вскрикнул, не дёрнулся, лишь стиснул зубы, чувствуя, как под подушечками пальцев вспыхивают новые синяки, как суставы протестуют против давления. Эта физическая боль была ничтожна по сравнению с той, что звучала в этом хриплом шёпоте, что стояла в этом взгляде, в этом обнажённом: «Больно».       Любые слова казались пустыми и кощунственными. Осторожно, чтобы не спугнуть этот хрупкий, выстраданный контакт, он обнял Питера за плечи, не сжимая, не притягивая к себе, просто — прикрыл. Стал живым щитом между ним и холодом мира, между ним и его внутренними демонами и остался сидеть так, чувствуя, как под его ладонью вздрагивает истощённое тело, как пальцы впиваются в его руку, оставляя на коже не просто синяки, а немые клятвы. Ему тоже было больно. Больно от бессилия. Больно от вины. Больно от осознания, что «золота», которым он пытался залить трещины, было слишком мало и остывало оно слишком медленно, а боль лилась рекой.       Он не говорил. Он просто дышал — ровно и глубоко, давая Питеру точку опоры, ритм, за который можно зацепиться. Его единственным ответом на всё отчаяние мира было простое, безоговорочное присутствие. Язык, который не нуждался в словах. Язык «я здесь». Язык «выдержим».