Пурпурное пламя

Остановив лошадь, Юнги приподнимается в седле, окидывая взглядом представшую глазам картину. С вершины пологого холма, поросшего вереском, виднеется небольшая деревушка, расположенная на крошечном участке вырубленного леса. Волокнистый туман все еще стелется по влажной от пролитого дождя земле, повторяя извилистые линии сбегающей вниз тропинки, которая петляет меж разбросанных то тут, то там приземистых домиков. Все вокруг пронизано бледными лучами заходящего солнца, только небольшой трактир из серого камня остается холодным и зловеще-неприступным. Взгляд Юнги задумчиво скользит по шершавым стенам и покрытой темно-красной черепицей крыше. Возможно, дело в проглядывающемся вдалеке Тенистом каньоне, бесформенной кляксой расползающемся на фоне алеющего горизонта, — так его обычно изображали на топографических картах: черное поплывшее пятно, отделяющее Долины от северных земель. К счастью, путь Юнги пролегает восточнее скалистых склонов объятого мглой ущелья. Храм луны имеется и в оставленном позади городе, но ему необходимо посетить старое святилище, спрятанное в непроглядной чаще, раскинувшейся у подножия Горы Дракона. Туман постепенно рассеивается, когда он пересекает второй рукав Зеленой реки, где дорога сворачивает под сень сосен. Приходится спешиться и дальше вести лошадь в поводу. Взметнувшаяся неподалеку стайка птиц тревожными трелями знаменует приход Юнги, пробуждая других обитателей леса. Он с любопытством осматривается, впитывает тишину и спокойствие здешних мест, избежавших губительных следов человеческой цивилизации. Этот лес остается таким, каким был много веков назад: неприступным, дремучим, неизведанным. Он таит опасность, но именно скрытая угроза, коей наполнено глухое шелестение листьев, напоминавшее вкрадчивый шепот, и делает его таким притягательным. Раскинувшиеся по обе стороны деревья и изумрудно-зеленая трава, достававшая Юнги до лодыжек, хранят больше тайн, чем может познать человек, какой бы долгой ни была его жизнь. Причудливое сплетение петляющих тропинок оберегает секреты лесной чащи от тех, кто пришел незваным и нежеланным. Так было всегда и так будет впредь, пока лес еще хранит Жизнь. Юнги лишь надеется, что древние силы леса будут к нему благосклонны. Он чувствует разлитую в воздухе настороженность и чье-то неосязаемое присутствие, однако продолжает уверенно пробираться вперед, подгоняемый исконной целью. Жители окрестных деревень, которые расположены в низинах, как правило, не любят подниматься в горы, где, согласно поверьям, водится много духов. И не все они отличаются дружелюбием, некоторые весьма охотны до человечины. Чаще всего они заманивают одиноких путников на неведомые пути, уводя высоко вверх, и пожирают их плоть, обрекая души на неприкаянное скитание. Но это лишь стариковские предания, берущие корни из глубокой древности, когда мир был слишком сложным и непонятным, и для объяснения некоторых вещей было проще придумать потешную небылицу, нежели добраться до истины. За всю свою жизнь Юнги так и не встретил ни одно лесное божество, а злые духи по сравнению с людьми представляли меньшую опасность. Однако, невзирая на все уветы, он все равно отправился в дальнюю дорогу, снедаемый любопытством, в надежде стать свидетелем чуда. В ущелье прохладно и зелено. Справа и слева вырастают слоистые базальтовые стены, по дну, весело журча, бежит тонкий ручеек. Пахнет влажным папоротником и илистой почвой. Юнги ненадолго замирает, наслаждаясь безмятежностью осеннего вечера. Подняв голову к одетому в шафран и циннабарит небу, он с тоской провожает взглядом неровный клин журавлей. Печальный птичий крик заставляет снедаемое неясным волнением сердце болезненно сжаться. До заброшенного храма Юнги добирается, когда мир вокруг начинает тонуть в сумерках. С гор тянет каким-то замогильным холодом, а полная луна над головой — солнце мертвых — заливает холм белыми лучами. Ночь все преображает, и под сенью чернильного неба одинокий запущенный храм предстаёт мрачным древним стражем. С широкими колоннами, подобными лапам неведомого чудища, изящной вязью барельефов и угловой черепичной крышей, напоминающей диковинный цветок, тянущий лепестки по направлению к солнцу, он источает скрытую мощь. Дыхание старины горной прохладой обжигает щеки Юнги. Таинственная атмосфера этого места заставляет его чувствовать себя неуютно. Кажется, что со всех сторон на него устремлены пристальные недобрые взгляды, только и ждущие, когда он оступится, чтобы отделиться от теней и напасть всем скопом. Он неосознанно замедляет шаг. Отчего-то именно сейчас необыкновенно остро ощущается давящее присутствие чужой силы и скрытой угрозы. Тряхнув головой, точно сбрасывая чары искусного морока, Юнги подходит к ближайшему дереву. Перекинув удила через толстый нижний сук, он ловко орудует пальцами, завязывая кожаный ремешок в нехитрый, но крепкий узел, затем, обернувшись, начинает неспешный подъем. Обутые в грубые комусины ноги ступают на щербатые ступени. Раскрытые двери храма предстают в воображении пастью изголодавшегося чудища, жаждущего поглотить всякого входящего. Из тёмных недр проглядываются ярко-оранжевые всполохи пламени от зажженных вдоль шершавых стен масляных светильников. Оказавшись внутри, Юнги первым делом оббегает взглядом вырезанные на стенах узоры и фигуры, расписанные киноварью и облупившейся позолотой, останавливаясь на изъеденной временем статуе, изображающей женский лик. Одухотворённое лицо приковывает внимание, и он жадно всматривается в неуловимо знакомые черты, словно пытаясь вспомнить, где мог видеть слегка раскосые миндалевидные глаза и призрачную улыбку на полных губах. У дальней стены в полу пристроилась чаша в половину человеческого роста, на дне которой бьет родник. Поравнявшись с ним, Юнги опускается на одно колено, вынимая из-за пояса короткий кинжал с извилистым лезвием. Воздав короткую молитву, он склоняет ладонь над чашей. Одно быстро движение правой руки, и на молочно-белой, подобно цветку лилии, коже распускается глубокая рана. Поморщившись, Юнги отстраненно наблюдает, как вода, окрашенная в мутно-розовый, переливается через край, неторопливо стекая по каменному желобу. А затем за его спиной раздается чей-то мелодичный смех, похожий на перезвон хрустальных колокольчиков. Стремительно обернувшись, Юнги идет на звук. Протяжный гул шагов раскатистым эхом разносится по узкому коридору, в который ведет широкий арочный проход. В конце него он с удивлением обнаруживает украшенную высокими кустарниками и тонкоствольными деревьями расчищенную площадку. Прямо по центру расположился горячий источник. Окутанная сумеречной мантией вода в природном бассейне едва заметно бурлит, отсвечивая нежным оттенком амаранта. Юнги не сразу понимает, что мягкое сияние исходит от мелких коралловых цветков, плавно покачивающихся на поверхности. В глубине же перламутровыми искорками горят еще не всплывшие, чтобы распуститься, бутоны. Зрелище настолько гипнотическое, что он на какое-то время поддается чарующей игре розовых бликов в кристально-чистых водах, поэтому с запозданием отмечает чужое присутствие. — Приветствую тебя, воин. Тот же переливчатый голос с бархатными нотками раздается над самым ухом. Рефлексы срабатывают быстрее окутанного сладкой дымкой разума: отточенным движением Юнги выхватывает меч из ножен и, круто развернувшись, приставляет острый конец к обнаженной шее. Следующее, что он видит, — пытливый взгляд, нацеленных на него раскосых, чуть вытянутых к вискам глаз. Переменчивые, как облака, позволяющие свету проникать сквозь ажурное кружево вечнозеленой листвы, они ежесекундно меняют свой цвет, становясь то игриво-золотистыми, то насыщенно-медовыми, то темно-ореховыми. — Разве так себя ведут гости в твоих краях? Или долгие скитания лишили тебя манер? Алые, подобно маковым лепесткам, губы складываются в обворожительную улыбку, обнажая ровный ряд белоснежных зубов. — Очень неосмотрительно наставлять на меня оружие. Иные жестоко поплатились за куда меньшую провинность. Тонкая рука взмывает верх, отводя грозно поблескивающее лезвие в сторону. Юнги не чинит препятствий, жадно ощупывая взглядом стоящего перед ним юношу. Его шелковое одеяние, казалось, было соткано из терпкой зелени луговых трав, нежных лепестков сакуры и пестрого вороха разноцветной листвы. Не возникало никаких сомнений, что хрупкий, как тростинка, силуэт является частью бескрайнего простора своевольной чащи, обладающей своим непоколебимым нравом, отточенным тысячей сменяющихся друг за другом суровых зим. Он выглядит таким юным и полным жизни, однако Юнги не понаслышке знает, как обманчива бывает внешность. Тайное знание и скрытая мудрость, плещущиеся на дне антрацитовых зрачков, свидетельствуют о том, что их обладатель является ровесником этого древнего леса, если не старше него. Умело сплетенный мираж, порожденный измученным рассудком. Такой же реальный, как сны, нашептанные летним зноем, протяжным пением цикад или переменчивой луной, перекатывающейся белой горошиной по черничной синеве неба. Или величественный полубог, один из небесных драконов, умеющих принимать человеческий облик. — Что привело тебя в мою скромную обитель? Юноша окидывает гостя изучающим взглядом и, томно улыбнувшись, обходит его по кругу. Каждый жест излучает изящество и грацию, достойные особы голубых кровей. Слегка покачиваясь, он плавно ступает по земле, и гибкое тело трепещет, словно цветок на ветру — недостаточно далеко, чтобы соблюдать личное пространство, но недостаточно близко, чтобы можно было ощутить тепло стройного стана. — Это ты мне скажи, — уклончиво отвечает Юнги, убирая клинок обратно в ножны. Только духи вправе решать, кого допускать в свои владения. И раз он здесь, это может значить лишь одно: Юнги получил свое разрешение, ибо не нес с собой дурных намерений и помыслов. — Говорят, ты умеешь читать в сердцах. — Я способен на многое. Но должен предупредить: мои дары опасны, ибо дают человеку не то, о чем он просит, а то, что ему в действительности нужно. — В чем же нуждаюсь я? Юнги чудится, будто в его разум заползают бесплотные щупальца. Каждую мысль, вольную и невольную, внимательно исследуют, встряхивают, выворачивают наизнанку, превращая в разрозненную мешанину обрывочных образов. — Как любой мужчина, ты жаждешь власти и богатства. Окрашенная в охру радужка вспыхивает, озаряясь хитрым блеском, благожелательная улыбка трансформируется в нечто более мрачное и опасное — глаза коварного хищника, не умеющего или полагающего ниже своего достоинства прятаться в лесу для удачной охоты. — Вопрос в том, какую цену ты готов за них заплатить. — Самую высокую. — М-м-м, это интересно. Тихий голос становится уж слишком вкрадчивым, падает почти до шепота, рождая сходство с мягким шипением готовящейся к броску гремучей змеи. Он ловко пробирается в самые потаенные уголки сознания, пытаясь завладеть им, подчинить своей воле и одновременно отыскать ответы. Вновь Юнги чудится, будто его мысленно прощупывают, изучают. От пристального взгляда кожа покрывается мурашками. — Я тебя пугаю, воин? — Нет, в жизни всегда случается то, чего боишься больше всего. Глупо напоминать страхам о себе. Я им неподвластен. — Будь осторожен: когда гордость вступает в противоборство с разумом, она превращается в обыкновенную глупость, — дрогнув, уголки чувственных губ насмешливо ползут верх. — Доверять такому сомнительному союзнику непростительно. Юнги замолкает, взвешивая произнесенные слова. Никогда раньше он не имел удовольствие вести разговор с таким изворотливым и проницательным собеседником. Каждая брошенная фраза клеймит, отпечатываясь глубоко внутри. Удивительно, но ему совершенно не нужны касания, чтобы дотрагиваться до Юнги на самом деле. Достаточно одного умелого изречения. — Что, моя душа недостаточно хороша для тебя? — Она безразлична, — юноша пожимает плечами, отчего края искусно расписанной робы спадают ниже, расходясь в стороны и обнажая острые ключицы. Пристроившаяся по центру крепкой груди подвеска с кроваво-красным камнем таинственно переливается, озаряясь короткими вспышками багряного пламени. — Тебе следует испытать потрясение, чтобы пробудить ее. Напитать терпким соком несбывшихся надежд и темных желаний. Тревожный танец света и тени рисует на потемневших от времени стенах святилища искореженные силуэты. Он улыбается, призывно, возбуждающе, а в следующее мгновение шелковое одеяние слетает с него, как пыль с крыльев ночного мотылька. Юнги смотрит, не отрывая взгляда. Собственное тело, скованное незримыми путами, отказывается повиноваться. Несмотря на все потуги, оно остается неподвижным, как в кошмарном сне, когда ноги неожиданно наливаются свинцовой тяжестью и их едва удается волочь. Время для него останавливается, вернее, замедляет свой бег настолько, что в оставшиеся мгновения он наверняка успел бы прожить целую жизнь и состариться. Ветер стихает, приникая к земле, точно напавший на след охотничий пес. Юнги чует плывущий по воздуху дразнящий аромат сандала и мускуса. Хитро усмехнувшись, юноша отворачивается с леностью пригревшейся на солнце кошки, позволяя жадному взору рассмотреть каждый сантиметр сатиновой кожи. Неторопливо опускается в воду, которая с готовностью принимает его в свои объятия, одаривая ласковыми прикосновениями. Всплывающие на поверхность мелкие пузырьки рассыпаются сотней сияющих искорок, пятная нагое тело причудливой сетью радужных бликов. Магические соцветия вспыхивают ярче, лиловое пламя то разгорается, то снова гаснет, отзываясь на мельчайшее движение. Юнги зачарованно прослеживает медленно затухающий след, протянувшийся по водной глади. — Душевная боль порождает в женщине слезы и отчаяние, в мужчине же — ярость и безрассудство. Слезы безвредны, а вот плохо сдерживаемый гнев может повлечь за собой много неприятностей. Но как же он сладок. С приоткрытых губ скрывается лёгкий стон, и сердце Юнги против воли начинает биться чаще. Пальцы правой руки слабо подрагивают в беспомощном стремлении коснуться. — Демон, — повержено изрекает он, не в силах отвести взор. — Ты судишь обо мне превратно, воин. Я столь же многолик, как человеческая природа. В ней всего поровну: добра и зла — уж так вы задуманы. Но открою тебе маленький секрет: в остальном мире тоже всего по половине. Все уравновешено, и я лишь малое проявление данного порядка. — Как же мне тебя величать? — Чимин. Это одно из многих моих имён, но редко кто получает право его произносить. — Чем же я заслужил подобную милость? — О, ты непременно узнаёшь. Но не сейчас. Всему своё время. А теперь почему бы тебе не присоединиться ко мне? Юнги начинает понимать, почему некоторые находят тьму такой привлекательной. Она легко дает и легко забирает, но забирает всегда больше, нежели отдает. Само присутствие Чимина отравляет его, вместе с тем неумолимо преображает, увлекая за собой в темную бездну греха. Бесспорно, юноша обладает красотой. Но красотой чуждой, пугающей, непохожей на ту, к которой привык Юнги. И он жаждет его так же, как свет всегда будет тянуться к тени, и наоборот, ибо одно не способно существовать без другого. Стряхнув оцепенение, Юнги лишь согласно кивает. Скинув с себя тяжёлый походный тугуруми, он быстро высвобождается из тесного плена пепельно-серого ханбока и, помедлив, нерешительно шагает вперед. Взбурлившие воды источника окутывают его тёплой влажностью. Юнги чудится, будто пенистые пузырьки неведомым образом пробираются под кожу и щекочут ее изнутри, отчего в нижней части живота расползается ноющее томление. Глаза Чимина, променявшие тягучую вязкость каштана на багровый оттенок красного дерева, сверкают озорством, присущим маленьким детям, а на губах расцветает проказливая улыбка. В следующее мгновение он уходит под воду, полностью пропадая из вида, но через несколько секунд выныривает, шумно отфыркиваясь и беззаботно смеясь. Сотни, тысячи, миллионы хрустально-прозрачных капелек взмывают вверх, невесомо паря в воздухе, отражая переливы лунного света. Каждая капелька обращается в сияющую жемчужину, и все пространство укрытой от посторонних глаз площадки будто окутывает тончайшей кружевной пеленой серебристого тумана. Юнги вздрагивает и отступает назад, прижимаясь к краю природной купели, что не остается незамеченным. Лукаво прищурившись, Чимин неторопливо подплывает к нему, не сводя с лица пристального взгляда, от которого не укроешься за опущенными веками. Он пронзает, околдовывает, подавляет волю, вынуждая отринуть привычное хладнокровие. Темные пряди иссиня-чёрных волос расползаются по округлым плечам мокрыми змейками. Одинокая крупинка воды, сбежавшая со лба, прочерчивает тонкую дорожку вниз по щеке, как от случайно оброненной слезы. Юнги давит порыв податься вперёд и стереть ее пальцем. Он напоминает себе, что духи не ведают человеческих способов выражения эмоций. Их чувства — бушующая стихия, дикая и необузданная, поющая песнь свободы и вечного одиночества. — Позволь поделиться с тобой мудростью. Чимин стремительно сокращает расстояние между их телами, приблизившись почти вплотную. Он пахнет маслами, сандаловым и гранатовым, полевыми травами, по которым Юнги шел сюда. А под всем этим — его собственный запах: сладкий, но не совсем; сильный, но не слишком; какой-то миндальный — однако, и это не точно. — Когда человек берется своевольно менять что-либо в давно установившемся порядке, то должен быть в курсе грядущих последствий. Но прежде всего — знать и понимать причины, по которым все устроено так, а не иначе. Миниатюрные руки отрываются от водной глади, удобно пристраиваясь на широкой груди Юнги. От бережной ласки пузырьки внутри его живота ускоряют свой бег. Он невольно вздрагивает, еле сдерживаясь, чтобы не выгнуться навстречу обжигающему жару гладких, как шелк, ладоней. — Солнце встает на востоке и садится на западе. Река течет лишь в одну сторону, ибо не в силах повернуть свое течение вспять. Священный порядок установлен богами задолго до того, как создатели подлунного мира покинули эти земли, и не нарушился, даже когда люди решили примерить на себя роль небесных владык. — Так уж заведено в нашем мире: история не знает лучшего способа объединять, чем завоевания, и лучшего повода для мира, чем сила, — Юнги судорожно вздыхает, наполняясь легкие терпкой сладостью пряных трав. — Не один мудрец, вооруженный лишь словом, умирал раньше отмеренного судьбой срока, так и не достигнув мирного соглашения. Так почему бы мне не пойти заведомо ложным путем? — Если это в действительности то, к чему ты стремишься. — Я хочу всего. Тело Юнги алчет объятий, прикосновений, поцелуев. Прижаться губами к доверчиво обнаженной шее, испив медовую сладость кожи. Притянуть к себе и ласкать, ласкать, срывая восторженные стоны. Войти в него, взять, овладеть, заклеймить собой… Эта внезапная потребность в близости сродни наваждению. Невыразимо сильная, почти невыносимая. Пугающая. Однако страх от проявленной слабости уступает злости при мысли, что Чимин догадывается об этих желаниях, более того — умело разжигает кровь, подталкивая его к скрытой пропасти безумия. — Чем шире владения, тем больше обязанностей и ответственности. Боги мудрее: они умеют действовать сообща и во благо друг друга. Людям этому ещё предстоит научиться. — Зачем мне помощь людей, когда я могу заручиться твоей поддержкой? Чимин заливисто смеётся, оглаживая пальцами короткие волоски на затылке, отчего спина Юнги покрывается мурашками. Прищуренные глаза юноши, похожие на два турмалина, загораются интересом. Такие неестественно яркие, оценивающе-насмешливые и вместе с тем холодные, будто и правда сделаны из драгоценных камней. — Мое участие стоит недёшево. Видишь ли, я тоже хочу всего. — Я готов это предоставить. Его губы так близко. Сочные, манящие, созданные для поцелуев. А этот ехидный, обманчиво невинный взгляд снизу вверх. Юнги почти поддаётся заключенному в нем призыву. — Не слишком ли большие слова для такого маленького человека? — Я не силён в речах, но могу доказать их на деле. Если ты обещаешь быть рядом. Теплое дыхание оседает на коже, пуская новую волну мурашек. Чимин болезненно тянет за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Ты умеешь произвести впечатление. Надеюсь, ты меня не разочаруешь, маленький воин: мой гнев придётся тебе не по душе. Сила желания, скорость, с которой оно расцветает, тревожат Юнги. Прежде чем его мысли успевают вернуться из далеких странствий, руки Чимина обвиваются вокруг него, уверенно и властно. Юнги чувствует, что сдается, почва медленно уходит из-под ног и что-то теплое обволакивает его, лишая воли. Окружающий мир расплывается, тонет в пустоте. Чимин целуется так же, как и говорит: мягко и тягуче. Терпкая сладость языка, который проходится широким мазком по нижней губе, прежде чем вторгнуться в теплую влажность рта, тает под огнём стремительно разгорающиеся страсти, заставляя плавиться от своего жара. Все это так ново и одновременно знакомо, что Юнги почти теряется. Хочется обнять самому, хочется прижаться в ответ, закинуть ноги на крепкие бёдра и кусать чужие губы до боли, до первых капель крови и злого шипения. — Ну же, маленький воин, не заставляй меня ждать. Мягко отстранившись, Чимин смеряет его внимательным взглядом, после чего, вновь одаривает требовательным поцелуем, не давая сделать вдох. Нежные лепестки искроцветов озаряются короткой вспышкой, лениво покачиваясь на всколыхнувшихся водах. Отблески призрачного пламени играют на коже юноши, путаясь в волосах и отражаясь алыми всполохами в расширенных зрачках. Темные чары невидимыми нитями оплетают разум, окутывают храм, пронизывают воздух, наполняя желанием и вожделением. Собрав остатки самообладания, Юнги выпрямляется, припадая спиной к холодной каменной кладке, жадно глотая воздух. Его грудь высоко вздымается от частого дыхания, словно он бежал сюда от самой долины. Устало прикрыв веки Юнги заставляет себя дышать носом, чтобы успокоиться. Большую часть своей жизни он посвятил воспитанию в себе хладнокровия и бесстрастности, граничащей с равнодушием. Сейчас же его остывшее, по общему мнению, сердце было переполнено такими противоречивыми чувствами, что он был готов провалиться сквозь землю. — Весьма занятно. Смех Чимина звенит в ушах, подобно гулкому эху, заставляя кровь взбурлить с новой силой. Опасаясь встречаться с ним глазами, Юнги переводит затуманенный взор с горящих таинственным светом бутонов на острые верхушки гор, упирающихся в сумеречное небо с народившейся луной. Неожиданно в памяти всплывают слова матери, что ночное небо — это защитный покров между землей и ослепительным сиянием царства небесного, а звезды — глаза предков, следящие за жителями Земли. По непонятной причине сердце ускоряет бег, словно приноравливаясь к бешеному темпу невидимого всадника. — Тебе не кажется, что в этом есть что-то от людоедства? — Юнги хмурит брови, чувствуя кожей обращенный на него пронизывающий взгляд. — А я все гадал, когда же ты поймешь, — Чимин усмехается, наклоняясь ближе, будто в стремлении доверить некую тайну. — Да, я питаюсь чужими страстями. И что с того? Неземное блаженство в обмен на жалкую крупицу силы — по мне так это неплохая сделка. — Для тебя крупица, для других- несколько лет жизни. — Бессмысленно винить волка в том, что он рвет овец. Такова его природа. Впрочем, для меня это лишь забава, а не основной источник питания. Ваше отчаяние и безрассудство в стремлении получить недостижимое — вот мои источники силы. Чимин мягко улыбается, касаясь кончиками пальцев щеки Юнги жестом, казалось бы, незначительным, но неоспоримо свидетельствующим о ласковой власти и стремлении к обладанию. — Я исполню твою прихоть, маленький воин. Но когда приду пожинать плоды, будь готов. Юнги коротко выдыхает, на этот раз не сводя глаз с застывшего, будто восковая маска, лица напротив. Чимина было невозможно прочесть. Взгляд его, полный темного желания, говорил обо всем и одновременно ни о чем. Пространство между ними словно заволокло тяжелым, непроницаемым туманом. Однако было в нем и нечто еще — нечто указывающее на неукоснительный контроль и расчетливость. — Да будет так. В это раз Юнги сам делает шаг навстречу, приникая к алеющим губам, подобно изнурённому жаждой путнику к холодным водам горного родника. Тихий вздох Чимина теряется в его лёгких, сливаясь с дыханием Юнги. Запах сандала и специй густеет, оседая на языке сладкой горечью. Не в силах насытиться, он углубляет поцелуй, наслаждаясь податливостью прижатого к нему тела. В следующий момент крепкие бёдра обхватывают его талию, и волна удушающего жара проносится вдоль позвоночника, смывая последние крохи самообладания. С губ Юнги срывается стон. — Теперь ты принадлежишь мне, маленький воин. Голос Чимина звучит глуше, будто далёкое эхо. Слова, слетающие с его языка, подобны песку, струящемуся сквозь пальцы. Юнги пытается за них ухватиться, но они быстрее опьяненного удовольствием разума. Чимин двигается плавно, с томной ленцой, будто исполняет чувственный танец. Его тело трепещет как тонкая ветка бамбука на ветру. Багряное пламя в сердцевине кроваво-красного камня, мерно покачивающегося на его груди, разгорается все ярче в такт набирающим темп движениям. Юнги чувствует себя пленником пульсирующего мерцания, теряясь в переплетении света и тени, погружаясь все глубже навстречу мягкому пурпурному сиянию в центре драгоценного оправы. Он нерешительно протягивает руку, чтобы коснуться камня, ощутить кожей жар запертой внутри огненной стихии. Капля крови из рассеченной ладони, коснувшись ограненной поверхности, рождает вспышку. Пальцы обдает холодом… Потом был только карминный вихрь, боль и оранжево-черные всполохи. Лавовые воды шипели и пенились, захлестывая с головой, кружа и утягивая куда-то вверх… или это был низ? Ему чудилось, что земля и небо поменялись местами, а потом и вовсе первая стихия поглотила вторую, утонув в алом мареве. Юнги отчаянно барахтался, стремясь выплыть из пленившей его пучины. Он искал путь на наверх, но никак не мог понять, куда именно следует плыть. Ни дна, ни поверхности не наблюдалось, зато присутствовало ощущение невесомости, будто здесь совершенно не действовали законы притяжения. Чужие губы нашли его уста в тот самый момент, когда Юнги окончательно смирился со своей смертью. Глоток подаренного воздуха пробудил былую жажду жизни. Опущенные в бессилии ресницы встрепенулись… Юнги медленно приходит в себя, казалось бы, после вечности, проведенной среди огня и тьмы, с удивлением отмечая, что лежит, на холодном полу, привалившись к каменной чаше. Курильницы погасли, искрящий всеми оттенками пурпура камень исчез, как и его владелец. Осторожно выпрямившись, разминая затекшие от неудобной позы мышцы, Юнги осматривает скрытую повязкой ладонь. От ткани, лишь местами окроплённой багрянцем, исходит тонкий запах лекарственных трав. Покачав головой, он поднимается на ноги, превозмогая легкую дрожь в ослабших конечностях, и вяло направляется в сторону выхода из храма. Помедлив у порога, он бросает быстрый взгляд из-за плеча, но не обнаружив ничего примечательного, решительно шагает наружу. Его кобыла терпеливо ожидает его на том же месте, греясь в лучах восходящего солнца, пощипывая влажную от росы траву. Юнги снисходительно оглаживает ее по загривку и, отвязав удила, одним быстрым движением запрыгивает в седло. На обратный путь уходит меньше времени, чем он потратил добираясь до храма. На границе между глухой чащей и живописной долиной Юнги чудится мягкий шепот, теряющийся в шелесте изумрудной листвы: «До скорой встречи, маленький воин».