Порочный роман

Когда тьма рушится и сквозь нее пробивается свет, Гермиона приземляется на ноги в Запретном лесу. Она оглядывается, но Волан-Де-Морта нигде нет. Она одна, и свет лавандовый, отбрасываемый на янтарный мир вокруг нее. Деревья вокруг нее ненадолго встревожены, как будто она упала с их ветвей, но кроме этого нет никаких признаков того, что она не принадлежит этому месту, где бы оно ни находилось. Нет никаких признаков того, что она путешествовала. Она слишком долго играла со временем. Она не знает, кто она и когда это случилось. Но сейчас в кронах деревьев дует ветер, и она почему-то знает, что там, где она сейчас, нет счастливого места. Конечно, это должен быть мир, созданный Волан-Де-Мортом, и она должна действовать осторожно — он может только создавать несчастные места. И опасность таится, но ждать, пока она придет к ней, — это самое опасное из всех. Он гонится за ней сквозь миры, сквозь время, пытаясь довести ее до какой-то точки, она не должна позволить ему победить. Ей ничего не остается, как идти пешком. Ее французские каблуки шатаются, но грязь хрупкая. Она пробирается через Запретный лес, думая, непрошенно о Гарри: причина, по которой она сделала все, причина, от которой она отклонилась так далеко с тех пор, как приземлилась назад во времени. Она потеряла Гарри из виду каким-то непонятным образом, но именно его глаза она видит, когда достигает края леса и обнаруживает, что смотрит на Хогвартс, беспрепятственно. Этот особенный изумрудный оттенок всегда глубоко цеплял ее, заставлял делать то, что иначе она никогда бы не сделала, и это было место, откуда проистекала ее истинная храбрость. Из замка приближается темная фигура, размазанная по ландшафту. Он высок и строен, и его одежда небрежно развевается вокруг него. Она поднимает свою палочку, когда ее живот сжимается, и он смеется, сбитый с толку, смотря на нее. — Дорогая, — говорит Том, протягивая к ней руки. На нем очки, а волосы растрепаны. — Что, во имя Салазара, с тобой происходит? Он берет ее за руки, потом за запястья. — Ты похожа на маггла, — задумчиво произносит он, быстро отпуская ее запястья, и тут что-то мелькает, его брови сходятся, а потом снова расслабляются. Он выглядит так, будто его ужалили, но пытается это скрыть. Хотя ее пальто достаточно тяжелое, чтобы укрыться от холода, ее тело покалывает, каждый волосок встает дыбом. Она изучает глаза Тома, но в них не отражается ни малейшего рубинового блеска; он всего лишь мужчина. Но где же змея, которая ждет, свернувшись, чтобы ударить? На что он надеется, что это заклинание подействует? — Я была в Париже, — говорит она, проверяя слова, но лицо Тома вытягивается. — Моя жена, — тихо говорит он. — Вечно напряженный график. Пойдем, мы пропустим ужин, если задержимся здесь надолго. В его волосах есть серебристая прядь, которая дразнит, когда они поворачиваются, и ветер завывает сильнее, бросая его темные волны. Он выглядит фальшиво-веселым, озабоченным. — Что случилось? Пока они идут, она замечает вспышку золота на его руке с волшебной палочкой. Он держит тисовую палочку, и ее вид всегда заставляет ее содрогаться, но ее тошнит от обручального кольца, контрастирующего с этой палочкой. Что за чары он наложил, что он пытается с ней сделать? — Ничего, — говорит он, и тень пробегает по его лицу, затем рассеивается. Уже темнеет, и к тому времени, когда они добираются до дверей в Большой зал, уже смеркается, а она замерзла и не приблизилась к пониманию этого, чем была, когда пришла сюда. Том поворачивается к ней, когда они подходят к двери. Он собирается что-то сказать, но потом откашливается и открывает перед ней дверь. Она чувствует запах печеной тыквы и ростбифа, слышит приглушенный шум ужина и страстно тоскует по Гарри и Рону. Быть в своей собственной временной шкале, никогда не попадать в эту неразбериху. Потому что их лица уже тускнеют; все эти годы теперь она видит, что они были похожи на сны — когда они ели вместе с ними в Большом зале, медленно тускнеют, поглощенные Джеффри, Альфардом, Томом. И на мгновение, когда Том пристально смотрит на нее, ей кажется, что он чувствует это глубокое сожаление, и он с горечью отворачивается от нее. — Профессор Риддл, — раздается знакомый голос, когда они входят в Большой зал. Там почти нет учеников, и Гермиона понимает, что сейчас только что Рождество. В углу стоит голое дерево, лишенное украшений, которое еще не убрали. Дамблдор сидит за высоким столом, и его яркие голубые глаза проносятся мимо Тома, как никогда в реальной жизни, лишенные подозрительности. — Вы выглядите очень мило. Не присоединитесь ли вы к нам за ужином? — Спасибо, профессор, но я очень устала, — перебивает она. Дамблдор нежно улыбается ей, потом Тому. — Ваш муж здесь был в полном раздоре без вас, — говорит он. — Я уверен, что вы двое хотели бы провести тихий вечер вместе. Посмотрим, нельзя ли прислать вам ужин в вашу комнату. Его слова унизили бы Волан-Де-Морта, быть в ссоре из-за кого угодно, из-за чего угодно, — но Том просто молча ведет ее через пустой замок. Она напряжена, прячет палочку в рукаве, готовая к малейшему намеку на то, во что играет Том, но когда они добираются до своих апартаментов в замке — роскошных и отдаленных, заставленных книжными шкафами и такими же столами, заваленными пергаментами, — он только жестом приглашает ее войти короткими быстрыми движениями, а затем они молча стоят в комнате, и Том не смотрит на нее. — Ты выглядишь виноватой, — наконец замечает он, делая шаг к тому, что, как она предполагает, является его столом. Он берет со стола черный конверт и проводит по нему изящными пальцами. — Я думал, мы уже прошли через это. Она ничего не говорит. При свете свечи она видит, что конверт адресован серебряными чернилами мистеру и миссис Риддл. — Прошли через что? Наконец он поднимает на нее глаза. По мгновению его волшебной палочки конверт материализуется в ее руке, и после изучения его, она открывает его дрожащими руками. Это приглашение на свадьбу. Она знает, что он пристально наблюдает за ней. — Ты навещала его? В Париже? Когда она поднимает глаза, лицо Тома ничего не выражают. Она видит, как он сглатывает, как двигается его кадык. — В последний раз была вместе с ним? — Он пропалил нервно дыша. Она не может позволить себе показать смущение, показать, что она расстроена или напугана. В конце концов, должна же быть какая-то причина, по которой Волан-Де-Морт привел ее сюда, в этот странный мир, в котором он — любящий, и ревнивый муж. Она делает глубокий вдох и комкает приглашение. — Ты была или не была у Блэка в Париже? — Его ноздри раздуваются. Гермиона узнала, что иметь план бессмысленно, что Том всегда на шаг впереди нее — единственный человек, который когда-либо был близок к тому, чтобы победить его, не имел никакого плана вообще и получил чистую нервотрепку. Она думает о глазах Гарри и старается не думать об Альфарде, о том, как он будет страдать, о том, как он уже страдал. — Я так и сделала, — тихо признается она. Воздух от его боли стал влажным, и Том сжал кулак и отвел взгляд. — Ты обещала, — выдыхает он, глядя на свой стол. — Ты поклялась, что это будет в последний раз. Неужели я должен пойти на его свадьбу и смотреть, как ты оплакиваешь любимого мужчину, когда он женится на другой? Она не знает, что делать; она не знает, чего ожидает Том. — Я полагаю, что должен быть тебе благодарен, — размышляет он наконец с отчаянной усмешкой. Приглашение исчезает из ее руки и снова появляется в его руке, и он поджигает его, и они смотрят, как черный пергамент молча сворачивается вместе. — По крайней мере, теперь он наконец женится, так что тебе не придется красться вокруг него отныне. Больше никаких поездок в Париж и Лондон, когда ты говоришь, что должна встретиться с тем или иным волшебником или ученым, увидеть тот или иной редкий артефакт. — Он отрицательно качает головой. — Знаешь, они все меня предупреждали. Малфой, Эйвери, Нотт… все они говорили мне, что это несчастье никогда не прекратится. — Все кончено, — говорит она, наблюдая за ним, и Том снова смотрит на нее, его очки на мгновение становятся непрозрачными на свету, и на его лице появляется такая грубая, неприкрытая надежда, что ей становится тошно. Она знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что это выражение никогда не будет на его лице, по крайней мере, не для нее, и это осознание так глубоко печально, так же глубоко печально, как мысль о том, что она никогда больше не увидит Гарри и Рона, что она задается вопросом, все еще ли она глупа для него после всего, после всей боли и всего безумия. — Ты уже говорила мне об этом, — мягко произносит он. — Я не дурак, Гермиона, но, возможно, так оно и будет. Он взмахивает Тисовой палочкой, и пепел исчезает в воздухе. *** Альфард просыпается под вечерним румяным светом, январь в Париже за его окном. Кровать мягкая и теплая, и гладкая спина с редкими веснушками и дикими каштановыми волосами прижата к его боку. Голова у него болит от шампанского, а в воздухе стоит густой запах секса. — Рядом с ним Гермиона, осознает он и проводит пальцами по ее лопатке. В ее волосах есть серебро, и когда она шевелится, оно быстро вспыхивает на свету, прежде чем снова исчезнуть. — Это хороший сон, — бормочет он, потому что так оно и есть. У него есть смутное чувство печали, как будто кто-то умер, и он задается вопросом, не дает ли ему разум краткую передышку от какой-то трагедии. Будущее с Гермионой, в котором они будут лениво заниматься любовью после обеда где-нибудь вдали от загадок, Пожирателей смерти и всего того безумия, что произошло. Хороший сон, который не может сбыться, но он будет погружаться в него так долго, как только сможет. Он поворачивается на бок и обнимает ее, вдыхая ее тепло. Ее плечи трясутся. — Я не хочу возвращаться, — хрипло говорит она. — Как только мы покинем эту комнату, все закончится. Ты женишься, и у тебя больше не будет на это времени. — Мы женаты, Гермиона, — со смехом напоминает он ей, небрежно целуя ее в плечо, потому что он может, и есть что-то живое и чудесное в том, чтобы просто поцеловать ее вот так. Если бы только она не была грустной — разве это не его мечта? Разве она не должна быть счастлива? Если она существует только в его воображении, то разве она не должна быть такой, какой он хотел бы ее видеть? — Это не так, Альфард, — плачет она. Она слепо поворачивается к нему лицом и прижимается к нему так, как никогда не сделала бы Гермиона, и в горле у него образуется комок. — Мне следовало сказать «да». Нам надо было бежать вместе. Мне не следовало выбирать Тома. Сон становится кислым на его языке, но он слишком опьяняет, чтобы слышать слова, и он притягивает ее ближе, шатаясь, когда она держится за него, отчаянно цепляясь. — Мы могли бы быть счастливы и спрятаться. Я знаю, что твоя семья никогда не примет меня, и нашим детям не будет места в волшебном мире, но… Здесь что-то очень, очень не так. Он пытается отстраниться от нее, но она только крепче прижимается к нему. Это не сон — это нечто более темное, он уверен в этом.