Порочный роман

Риддл исчез с треском, оставив Альфарда и Джеффри одних в опустошенном саду. Джеффри поднялся с корточек, схватившись за руку, кровь сочилась между его пальцами. Альфард нянчился со сломанным носом, кровь стекала по подбородку и пачкала рубашку. Молодые люди настороженно посмотрели друг на друга. — Извини, что притворился, будто пытался убить тебя раннее, — сказал Альфард гнусавым голосом, с застенчивой улыбкой, которая была несколько затуманена кровью. Джеффри закатил глаза. — Это была не самая убедительная попытка. Обычно ты гораздо лучше умеешь лгать, — парировал он. Небрежным взмахом волшебной палочки он стер кровь с лица Альфарда. — Нам нужно попасть в поместье Хепзибы Смит, — объяснил Альфард. — И еще, спасибо. — Нет проблем. Сейчас я мало что могу сделать со сломанным носом, но ты будешь жить. Возможно. — Эй, осторожнее, Поттер, — предупредил Альфард. — Пошли, мы будем аппарировать. *** — Она услышит. Она услышит, когда ты убьешь меня, и твое прикрытие будет раскрыто, — прошипела Гермиона, когда ее очарование разочарования растаяло. — И это, очевидно, будет большой проблемой через десять минут, когда она тоже умрет, — мягко сказал Волан-Де-Морт, крепче сжимая ее шею. Гермиона поскреблась в дверь, пытаясь устроить сцену и, возможно, привлечь внимание Хэпзибы, хотя бы для того, чтобы отвлечься и отдалиться от Тома. Но его хватка была крепкой. Она изо всех сил старалась дышать, и ее легкие были наполнены затхлым запахом поместья Хэпзибы и запахом Тома, он был мускусным, и одновременно дымным запахом горящих углей в лесу. Он был ей совершенно незнаком, и это было облегчением. Будь он тем самым Томом Риддлом, к которому она привыкла, она, возможно, не нашла бы в себе сил дать достойный отпор. Но она тонула, тонула… он бросил ее обмякшее тело на землю, и все закружилось — она почти задохнулась — а потом он стоял над ней, держа свою палочку, а затем все вокруг нее растворилось… *** Она стоит на мокрой улице. Вскоре она замечает, что ее ноги обуты в черные туфли на высоких каблуках, а элегантное шерстяное пальто защищает ее от дождя. Она стоит перед восхитительно красивым зданием с фасадом в стиле модерн, и когда она входит в здание, она обнаруживает, что стоит на плюшевом красном ковре, погруженном в комнату серебра и золота. Она знает это место — в конце концов, не прошло и года с тех пор, как она была здесь в последний раз. Она едва слышит струнный квартет и сдержанный смех. Однако повсюду чувствуется запах огня. Безликий мужчина берет ее пальто, и Гермиона смотрит вниз, чтобы увидеть черное платье, которое она носила все эти месяцы назад, увековеченное в ее памяти. — Признаюсь, это платье действительно привлекло мое внимание… Волан-Де-Морт, в возрасте сорока лет, шагает к ней, в безупречном черном костюме-тройке и шерстяном пальто, которое он носил в день этого воспоминания. Он весь состоял из контрастов, и хотя он уже не так бесподобно красив, как когда-то, его странность для нее неотразима и соблазнительна. Кто этот человек на самом деле? Этот человек нечто среднее, он давно потерянный человек, которого никто не мог вспомнить. Никто не знает о потерянных годах Тома, и все же он здесь… Даже сейчас она знает эти глаза, эти темные, как дым, и такие же беспокойные. — Зачем ты привел меня сюда? — Я как раз собирался спросить тебя о том же, — парирует он, наконец добравшись до нее. Вблизи, при значительно улучшенном освещении, она замечает, что у него действительно есть несколько тонких морщинок — морщинок хмурости. Впадины под его глазами глубоко запали; он выглядит усталым, но голодным; загнанный охотник. — В конце концов, это ты привел нас сюда. — Зачем мне приводить нас сюда? Я даже не знаю, как я могла бы это сделать, — возражает она, неуверенно отступая на своих высоких каблуках, ее драгоценности звенят от этого движения. — Насколько я могу судить, твое подсознание пытается что-то защитить. — Он снова шагает к ней. — Даже в таком юном возрасте ты достаточно сильна. — Значит, он привел нас сюда? — Да. И ты приведешь меня к тому, чего я хочу. — Он сжимает ее руку и улыбается, его глаза на мгновение вспыхивают красным. В его глазах застыло безобразное отчаяние. Против ее воли, ее ноги двигаются. Они идут по плюшевому ковру, Волан-Де-Морт крепко держится за нее, ведя ее к лифтам. Решетка скользит в сторону, и они входят внутрь. — Похоже, ты ведешь нас в ту комнату. — Я понимаю это признак того, что ты скучаешь по нему? — Может быть, это признак того, что ты знаешь. Они доезжают до этого этажа. Со свинцовыми ногами она идет по коридору, среди парчовых обоев и хрустальных подсвечников, пока они не достигают резной двери. Внутри неё все кричит, умоляя все в ней прекратить, не поворачивать эту хрустальную ручку. Но ее движения не являются ее собственными, и со скрипом ручка поворачивается, и дверь распахивается… *** Сначала Тому нужно было заехать в Ноктюрн-Аллею, ему нужно было выполнить еще несколько поручений, прежде чем он наконец сможет сделать то, что собирался сделать сегодня. Нахмурившись, он появился с резким треском в темном переулке между Ноктюрном и Косым Переулком, одетый в парадную мантию со свадьбы. Он слегка пригладил их и провел рукой по волосам. Он прищурился от яркого солнечного света — где же его рыцари? Он почувствовал укол раздражения и, все еще хмурясь, принялся расхаживать в поисках их. — Как они смеют находиться не там, где им велено! — Несомненно, это была вина Малфоя: жалкий дурак, вероятно, не мог прожить больше нескольких часов без Огневиски и стайки обожающих девушек, хихикающих вокруг него. Косой Переулок был почти пуст, хотя и выглядел разграбленным. Том нахмурился и удивленно огляделся. Он не ожидал, что хаос поединка Гриндельвальда с Дамблдором действительно достигнет Британии, несмотря на все, что предсказывали окружающие его дураки. Многие окна были разбиты, бочки и ящики перевернуты, перед магазином спортивных товаров валялась груда гоночных метел, хвосты которых все еще дымились. — Нам пора возвращаться, он скоро будет здесь и не обрадуется, если обнаружит, что мы пропали, — предупредил издалека знакомый голос. Том напряг слух и отступил в тень, когда его рыцари обогнули изгиб Косого Переулка. Все они натянули капюшоны своих прекрасных дорожных плащей и надели блестящие маски, которые ловили яркий осенний солнечный свет. Он молча наблюдал за ними. Малфой, несомненно, был впереди, хотя, конечно, как только он понял, что Том был там, он отступил назад и выглядел больше как последователь, чем лидер. Он узнал Нотта и Эйвери, долговязого, неуклюжего, похожего на аиста, и более широкого, чем Эйвери. Блэк замыкал шествие, почти на фут ниже остальных мальчиков, но шел так же уверенно. Порыв холодного воздуха пронесся по Косой Аллее, принося с собой мертвые коричневые листья и тревожа разграбленный переулок. Все изменилось. Он шагнул в поле зрения, и четверо мальчишек с визгом остановились, прежде чем поспешно отвесить короткие поклоны. Это было частью их протокола, чтобы предлагать только короткие, незаметные поклоны, на самом деле не более чем тонкий рывок головы, когда на публике. — Малфой. — Эйвери. Нотт. Блэк. — Том оглядел их, наблюдая, как они быстро снимают маски. — Мне очень нравятся эти костюмы. Очень угрожающе, — задумчиво произнес он. — Они тебе пригодятся на потом. Обязательно сделай что-нибудь для остальных. — Конечно, — тут же ответил Малфой довольно вкрадчивым голосом. — Мне нужно вернуться в свою квартиру и переодеться. У меня сегодня важное поручение. А пока мне нужно, чтобы один из вас — не ты, Блэк — вернулся в Блэк-Мэнор. Поттер и Альфард дерутся на дуэли, и я не уверен за Альфарда. — Я пойду. Я бы легко справился с Поттером, — усмехнулся Эйвери. Том поднял брови. — Я бы не был так уверен в этом, Эйвери. Альфард, безусловно, самый искусный и жестокий Дуэлянт из вас всех — но Поттер теперь Аврор, и это видно. Нотт, я думаю, тебе лучше уйти. Стиль Альфарда — наступательный и скорострельный; он будет счастлив иметь кого-то более осторожного, с более обширными знаниями о проклятиях. — Я сейчас же уйду, милорд, — сказал Нотт и тут же повернулся. Эйвери выглядел так, как будто ему было довольно трудно скрывать свою смертельную ревность, но Малфой осторожно ткнул его, побуждая взять себя в руки. — А как же мы, милорд? — сказал Малфой, еще раз вежливо поклонившись. Том задумчиво прошелся по комнате. — Малфой, ты нужен мне в Министерстве — Дамблдор и Гриндельвальд дерутся на дуэли, и я хочу, чтобы ты собрал как можно больше информации. Я знаю, что ты будешь самым эффективным в этом деле. Эйвери, я хочу, чтобы вы с Блэком понаблюдали за остальными рыцарями. Они расстались, и Том поспешил в свою квартиру в Ноктюрн-Аллее. Она была убогой, с входом в переулок, таким узким, что ему пришлось повернуться боком, чтобы войти, и двумя пролетами шаткой лестницы с более чем одной хитрой ступенькой. Он бросился в свою квартиру, отпер дверь и сразу же начал переодеваться в черный костюм. Он добавил немного одеколона и причесал волосы помадой, чтобы придать им обычный блестящий, волнистый вид, а затем отступил назад, чтобы полюбоваться своей работой. Он смотрел, как поправляет галстук, и его гладкие бледные губы медленно растягивались в ухмылке. — Отлично. Непреодолимый. Хэпзиба не сможет устоять перед ним. *** Альфард и Джеффри вновь появились на пороге обветшалого поместья Смитов, и Джеффри тут же отступил назад, быстро отряхивая свои одежды. — О’кей, объясни, Блэк, — немедленно приказал он, оглядывая пейзаж, как будто тщательно его изучая. Альфард почесал в затылке. — Ну, вообще-то, я действительно не знаю, — признался он. — Гермиона внутри…нужно делать… что-то. На самом деле я понятия не имею, почему она там? Джеффри одарил Альфарда ровным взглядом, который явно обвинял его в том, что он идиот. Он ощетинился от этого взгляда. — Мы просто должны убедиться, что Риддл не остановит ее. Мужчины посмотрели сначала на особняк, потом друг на друга. —Ну что ж, тогда пошли, — сказал Джеффри. — Он жестом приказал Альфарду идти первым. — Дамы вперед. — Нет, возраст прежде красоты. — Ты первый. — Альфард мило улыбнулся Джеффри и кивнул в сторону особняка. Джеффри приподнял брови. — Блэк, я всего лишь на три недели старше тебя. — Просто иди, черт возьми, Поттер. Хватит болтать, — отрезал Альфард и ткнул Джеффри палочкой в спину. — Осторожнее, а то я сломаю тебе второй нос. — Хах, Хах! Это намек на мою двуличную натуру? — Сухо спросил Альфард, пока они накладывали на себя чары разочарования. — Нет, я просто вел себя глупо, но ты прав, ты двуличный. Чуть не забыл. — Как ты мог забыть, что я чуть не убил тебя? — Ты же не чуть не убил меня, а просто притворялся. — Может быть. Или я действительно планировал… . — Заткнись и сосредоточься, Блэк. Значит, мы следили за Риддлом и здесь? — Альфард был ошеломлен тем, как быстро Джеффри все понял, и ему стало интересно, рассказала ли ему Гермиона о своем прошлом так же, как она все ему объяснила. Укол собственничества уколол его, и это было неожиданно: — Он думал, что это их миссия, и он поймал себя на том, что дуется. — Возможно, но всегда есть шанс, что он сначала пошел куда-то еще. Ты ищи его в окнах, а я подожду здесь. — А что я буду делать, если найду его? — Абсолютно ничего, просто постарайся, чтобы тебя не заметили. *** Том тут же развернулся и Аппарировал на дорогу, ведущую к поместью Хепзибы Смит. По дороге он схватил охапку сорняков, преобразил их в букет пышных роз и зашагал дальше, хрустя своими изящными черными башмаками по грязно-каменной дороге. Был уже поздний вечер, и осеннее солнце заливало поля вокруг него ярким светом. Какое-то мгновение он стоял на дороге, позволив ветру немного поиграть с его волосами. Он закрыл глаза, вдыхая сладкий, свежий запах осени. Все постепенно сходилось воедино… в его венах что-то зашевелилось, и сердце бешено заколотилось. Он подходил все ближе и ближе к своей цели… Вскоре он добрался до полуразрушенного поместья Хепзибы Смит; ворота, защищавшие его, были покосившимися и едва держались на ржавых петлях, а когда Том протиснулся мимо скрипучих ворот, раздался зловещий крик вороны. Маленькая дорожка, ведущая к фасаду особняка, была покрыта гравием, но таким потрескавшимся, что его едва можно было разглядеть сквозь высокую траву. Он хорошо знал этот путь — в конце концов, он работал над Хепзибой уже несколько недель. Ее жизнь была в полном беспорядке, но можно было быть уверенным, что она будет в изобилии краснеть, когда он появится. Обычно он был более осторожен. В конце концов, он был умным и проницательным не по годам. Обычно он бы заметил дополнительную магию в воздухе, покалывающую его позвоночник, и услышал бы резкий вздох, когда он достиг входной двери. Но он был слишком сосредоточен, слишком переполнен адреналином в предвкушении приобретения того, о чем так долго мечтал. *** За открытой дверью виден не гостиничный номер, в котором она отдалась Тому, а оперный театр. Гермиона оборачивается, чтобы посмотреть на Волан-Де-Морта, который выглядит заинтригованным. — Интересно… — Бормочет он. — Тогда продолжай. — Но почему? — У тебя нет другого выбора, дорогая. — Он подталкивает ее локтем, и она снова обнаруживает, что ее ноги двигаются против ее воли. В оперном театре сотни людей, все они безликие, и стены дрожат от волнующего голоса певца. Гермиона знает это место — однажды она пришла сюда еще ребенком, с родителями. Ее глаза расширяются, когда она узнает арию, по двум причинам: опера, которую она видела в тот вечер, была «Самсон и Далила», но кроме того, эта ария была той, что шла по радио в тот день в этом отеле, с Томом… Redis à ma tendresse * les serments d'autrefois, ces serments que j'aimais! А! réponds à ma tendresse! Verse-moi, verse-moi l'ivresse Теперь она помнит смысл этих стихов, помнит, как бессмысленно и пусто они звучали для нее в детстве — и все же, как они наполнены смыслом сейчас! Повторите моей нежности обещание старых времен… Эти обещания мне очень нравились… Они идут по проходу к сцене. Оперный певец протягивает строки, каждая более резкая, чем предыдущая. Боль не эмоциональная, а физическая, как будто рана или удар хлыстом. Она выходит на сцену и останавливается, чтобы оглянуться на Тома. Яркие огни сцены ослепляют, но он виден, его угловатые черты рельефно вырисовываются в свете сценических огней, его черные волосы сверкают белизной, его кожа алебастровая, его глаза глубочайшего темно-черного цвета. — Ты когда-нибудь испытывал ко мне чувства? — Вопрос слетает с ее губ прежде, чем она успевает его сдержать. Том смотрит на нее, склонив голову набок. — Ничего страшного. Ты скажешь мне только то, что, по-твоему, мне нужно услышать, чтобы заставить меня действовать так, как ты хочешь. Ты думаешь, что мы все марионетки — ты думаешь, что можешь управлять нами. И ты это делаешь, — говорит она недоверчиво, ее голос задыхается. — Ты находишь нити, связанные с нами, играешь с ними, дергаешь и дергаешь, и ты действительно управляешь нами. — Я действительно сочувствовал тебе. Я никогда еще не находил человека настолько неотразимым. Это и есть истина. Гермиона отворачивается и полностью выходит на сцену; свет слишком яркий, и внезапно она оказывается в белом мире. Постепенно мир вокруг нее меняется. — А что мы ищем? Почему мы здесь? — Это Вуаль. Я ничего не знаю о Вуали. — Лжец. Ты потратил годы на ее изучение! — Ты ошиблась Гермиона. Я ничего не знаю о завесе. Действительно. Они стоят в Отделе Тайн. Она пуста от завесы. Гермиона поворачивается к Тому, чувствуя странное торжество. Она скрещивает руки на груди, глядя на него. — Ты поймал не ту временную версию меня, — продолжает она. — Я еще не исследовала завесу. — Чепуха — один разум, один и тот же. Я надел на тебя браслет — он должен был сработать, — яростно говорит он. Гермиона смотрит на свое запястье, на прелестный браслет, который Том подарил ей перед свадьбой. Его глаза краснеют, а лицо искажается от ярости. — Круцио! Но его чары отскакивают от нее. Это шокирует их обоих. Земля под ними дрожит, достаточно, чтобы почувствовать землетрясение. Гермиона чуть не падает и пытается за что — то ухватиться, но пол трещит огромными трещинами, а потом они падают, падают, падают в темноту. *** Альфард проследил за шагами Джеффри в траве, затем, в свою очередь, бросился к задней части поместья. Там был огород в невероятном запустении, с большим количеством сорняков, чем любые узнаваемые съедобные овощи, а затем шаткая дверь, почти ржавая с петель. Затаив дыхание, он крался по грязной дорожке к двери. Адреналин бурлил в его венах. Что же я делаю? Внутренний вопрос пришел неожиданно и заставил его задуматься. Альфард замер. Он убьет меня. Чистое осознание собственной смерти, осознание ее приближения были чужды ему, потому что он действительно был таким молодым человеком во многих отношениях. Теперь он осознал это, возможно, в полной мере впервые. Во рту у него пересохло, а горло начало сдавливать. Он столько раз говорил, что готов умереть, чтобы создать лучший мир, но внезапно эта перспектива показалась ему гораздо ближе, гораздо более осязаемой. Он был бы поражен смертельным проклятием; Риддл не стал бы мучить или играть с его едой. У него просто не будет времени. И что потом? А что будет после смерти? Мир вдруг показался ему чересчур большим, как он думал, в мелькающих образах всего того, что он еще не сделал, всех сожалений, всех людей, которых он, к своему удивлению, по-настоящему любил. Возможно, это мой последний день — нет, моя последняя минута на земле. Он начал пятиться назад. Если я сорву планы Риддла, он убьет меня. Неужели за это действительно стоит умереть? Ему хотелось закричать от всей этой несправедливости. Правильный ответ, смелый ответ-это, конечно, громкое «да». Но его сердце давало совершенно другой ответ, и он был вынужден искать сочувственное ухо. Разве не понятно, что он не хочет отдать свою жизнь? Неужели с его стороны было так плохо сомневаться, стоит ли это дело его жизни? Для Гермионы она потеряла все — только этого было достаточно, чтобы заставить ее отдать все, чтобы преследовать, охотиться и покончить с Волан-Де-Мортом. Но у Альфарда по-прежнему было все. Но будет ли у меня все? Если он уйдет, ему придется все бросить. Риддл убьет всех важных персон, и Альфарду придется скрываться. Он вспомнил мельчайшие проблески в сознании Гермионы о своем взрослом племяннике, которого он однажды спасет от семьи Блэков. Независимо от его выбора, он отбрасывал последние остатки своей идентичности с семьей Блэков. Если он будет сражаться с Риддлом, как планировал, то предаст чистокровок. Если он бросит их, то предаст и их тоже. — Нет, — он не мог дышать. Он не мог сделать выбор. Альфард отвернулся от усадьбы и упал в высокие сорняки, листья хрустели под его коленями. Он раскачивался взад-вперед. Он не мог сделать выбор. Предательство. Или смерть. Запаниковав, Альфард нащупал свою палочку, когда его осенило новое понимание: он не должен был делать этот выбор. Был ведь и третий вариант, не так ли? Он не любил думать подобным образом, но факт оставался фактом: у него никогда не было выбора: его жизнь была курсом, заданным теми, кто был до него, и редактировалась теми, кто его окружал. Он всегда отказывался от контроля, либо предпочитая не делать выбора, либо выбирая путь наименьшего сопротивления. Его родители и семья сформировали из него идеального, наделенного всеми правами, жестокосердного, фанатичного чистокровного сына, а потом Гермиона разорвала все эти швы, заново соединив его, нового человека, но навсегда сшитого дефектным и распущенным. Он больше не был уверен в том, во что верит. У нас есть власть в наших руках. Альфард посмотрел на свою волшебную палочку. Его руки уже обветрились от долгих лет квиддича и грубой работы; насколько старше они будут выглядеть через пять лет? Десять лет? Тридцать лет? Мы можем сами выбрать свою судьбу. Кровь стучала у него в ушах. Альфард поднялся, чтобы встать, и повернулся на месте. Он вновь появился недалеко от Хогвартса; было нетрудно найти дорогу обратно на школьную территорию. Студенты тренировались на поле для квиддича, и Альфард почувствовал болезненный прилив ностальгии по тому, что он потерял, от чего был вынужден отказаться. Он повернулся спиной к солнечному полю, к теням Запретного леса и растворился в них. Ему не потребовалось много времени, чтобы найти нужное место. Альфард стоял на маленьком чистом пятачке, где впервые состоялись первые собрания рыцарей. — Вот где я умер, — сказал он себе, оборачиваясь, чтобы оглядеться. Именно здесь у меня отняли все. Вся моя свобода. Он был обречен в тот момент, когда встретил Тома Риддла, а Гермиона только еще больше обрекла его. Альфарду не с кем было попрощаться, не о чем было вспоминать в последние минуты. Это был его выбор, и на этот раз он уезжал навсегда. — Авада Кедавра!