Цветение

Когда отвыкаешь спать на футоне не один — пригласить в свою постель кого-то становится сложнее. Хаширама знал об этом, поэтому когда хотел остаться на ночь с братом, переносил свой футон в его спальню и ставил перед фактом. А если брат противился, в бой шли угрозы и уговоры — «ну мы ведь братья, Тора» или «я вообще-то бог шиноби и могу делать то, что хочу», а в самые тяжёлые сопротивления и «я и старше, и выше, и сильнее, и главнее, не смей говорить «нет» человеку, который может тебя убить». Одно из них обязательно срабатывало. Тобирама шнырял по поместью до глубокой ночью и частенько не мог найти себе место: то сидел у пруда на камнях, опустив ноги в тенистую воду и о чём-то размышляя, то под эноки что-то усердно писал в свиток, всматриваясь в темноту, а в постель проходил за полночь, с готовностью ложился с Хаширамой рядом, сначала к себе на футон, поворачивался на бок, лицом к лицу, а потом по сантиметру, ещё и ещё, подкрадывался ближе, заворачивался в футон Хаширамы, а свой отпихивал ногой — чтобы не дать себе возможности вернуться. Спать с Тобирамой — одно из редких удовольствий в жизни Хаширамы. Его раскинутые в стороны руки, запракинутая на бедро нога, вздернутое почти до колена хакама, тихие вдохи-выдохи открытым ртом, дергающийся, насупившийся нос — Хаширама смотрел и чувствовал удовольствие. Это было приятнее, чем секс, мягче, чем постель, чище, чем проточная вода из далёкого моря, и желанно им почти также, как мир между кланами. Спать с Тобирамой — это утешение после неудач, где Хашираме не нужно было скрывать грусть и недовольство; это награда после удачных переговоров, где Тобираму можно было щипать, кусать, щекотать, и сходить с ума от радости. Иногда (только иногда) Хаширама позволял себе немного больше: расстрелал по полу одеяло, тянул Тобираму за собой, ложился сам и брата ложил на себя, а потом катился по одеялу, пока из него не торчали лишь их головы и пальцы ног, и уверенно заявлял, что теперь Тобираме не убежать от него, даже не сдвинуться от него, куда там убежать. Тобирама тяжело стонал, но всё же поудобнее прижимался к Хашираме и засыпал. А когда ночью одеяло с них сползало, Хаширама боялся, что освободившись, Тобирама уйдёт, но он всегда оставался, хоть и не прижимался уже так сильно. Хашираме нужно было какое-то стоп-слово, или техника, выключающая мир или его самого хотя бы на самую малость, или тайное местечко, в котором он мог бы приостановить несущуюся в попыхах жизнь в зарождающейся деревне, где он был ключевым звеном. Хоть что-нибудь, за что он мог бы уцепиться, чтобы чувствовать себя во всем, что делал, о чем мыслил, и с недавних пор чем жил. Когда впервые Хаширама почувствовал, что теряет себя, он думал, что умрёт, но почему-то не умер. Тогда впервые опробовал сон с Тобирамой под боком — тот самый сон вместе, как в детстве, где они после маминых сказок о драконах летали, но не на драконах, а на нежной, робкой любви друг к другу, которую крепко сожмешь — и сломаешь, — он почувствовал, что это то самое тайное местечко, та самая техника, что выключала мир вокруг, все заботы Хаширамы делались незначительными, когда оставался он, Тобирама и щель тёмного дерева между их футонами. Когда и одного футона на двоих им хватало, и сколько бы Тобирама не выталкивал его на пол, было удучающе хорошо, что аж немного плохо. Хаширама хорошенько разбегался и нырял в свое удовольствие находиться рядом с Тобирамой, пока не понял, что спать без него не мог. Донырялся. А Тобирама понимающе качал головой, и принимал его в своей спальне, на своём футоне, возле себя рядом, почти прилипшим к боку с благодарной улыбкой на лице. — Это ведь не нормально — в нашем возрасте спать вместе. Тебе скоро тридцать, ты даже со своей женой не спишь в одной постели. — Мне это помогает расслабиться и настроиться, напоминает о доме в Хи Но Куни, о маме с папой. Ты — единственное, что напоминает мне о том, как было раньше. Да, была война и умирали люди, но даже среди войны и смертей находилось время для счастливых моментов. — Ладно, твоя взяла на этот раз, братец. Хаширама говорил правду, лишь немного недоговаривал. Тобираме было не обязательно знать, что он бежал от своей новой жизни, потому что боялся её также сильно, как и мечтал о ней. Но Тобирама действительно напоминал ему о родителях: мягкие черты лица и белоснежная кожа, как у матери, и тяжёлый, неуступчивый характер, как у отца. Особенно в свете луны Тобирама походил на маму, Хаширама это заметил, когда однажды остался спать с братом и было так жарко, что пришлось открыть сёдзи. Тогда Хаширама на мгновение забыл, как говорить. Сейчас же Тобирама лежал головой у него на груди, читал свиток с умным мрачным видом, пока рядом горела свеча. Хаширама расслаблялся и позволял себе наконец сделать неважными и ненужными очень важные и очень нужные дела, которые тяготили его весь день: встреча с кланом Хьюга, тем самым, который владел редчайшим геномом и хотел жить в Конохе. Хаширама не находил место себе, ожидая встречи с ними, а Тобирама слонялся рядом и рассказывал о том, что ходили слухи, что всё в клане Хьюга были прекраснее лесных нимф из сказок про Мудреца Шести Путей. Отгородить себя от работы, которая выжимала до последней капли и тело, и душу; выстроить стену между «Хокаге» и «Хаширама», одно появлялось из другого, и на первый взгляд было очень похоже, но стоило приглядеться, как становилось ясно, что Хаширама всегда был готов защитить Коноху, но не всегда был готов к ответственности за неё, за стольких людей, у которых была и гордость, были и амбиции, и все они были настолько разные, что Хаширама с опаской и настороженностью относился к каждому из них, хоть пытался не подавать виду, что ему было странно, и боязно самую малость. Вот только кто-то за Хашираму решил, что он должен, вот просто обязан ничего не бояться. В этом не было даже половины правды: Хаширама боялся не заключить союзы с кланами, которые почитал и уважал, боялся недовольства собственного клана, боялся серьёзных конфликтов между Тобирамой и Мадарой, боялся упустить что-то важное из виду. В страхе не было ничего плохого, когда его контролировали и выдавали порционно — сегодня чуть-чуть, и завтра чуть побольше с заправкой из волнений и переживаний сболтнуть чего-нибудь лишнего. Возможно, ему просто нужно было время и немного крепкого сна с Тобирамой под боком. Можно и не сна, а просто пролежать полночи рядом и проболтать о пустяках, в которых брат рассказывал про престранные техники, которые были способны оживить любое живое существо, и управлять им, как марионеткой, но только живой, и чтобы совсем было не до сна — рука Тобирамы, закинутая на лицо Хаширамы, что аж не вдохнуть, и шикать на него не со зла, просто по другому не понимал ведь, и кусать его за плечо до визга, потому что захотелось и сделать со своим желанием ничего не получилось. И нести несусветную чушь без опаски, что кто-то мог принять за дурака, а Тобирама и без сусветной чуши знал, каким Хаширама был, не глупым, нет, скорее до слепоты желающий верить в других людей, что и могло сойти за глупость и наивность. Это позволяло Хашираме хотя бы ненадолго становится таким, каким он был всегда, а не был тем, кого в нем видели: Богом Шиноби, главой клана Сенджу, Хокаге — за всем этим терялось робкое, не смелое «Хаширама», в котором ему не нужно было завязываться узлом ради чего-то или к чему-то стремиться. А лишь незатейливо нырнуть на футон и провалиться в сон под тихое сопение самого дорого и близкого человека. Он ведь не многого хотел. Сначала раз в месяц, криво улыбаясь, и пряча за спиной скрученный футон, который едва держался в ладонях, Хаширама робко спрашивал у Тобирамы позволения остаться на ночь. Потом раз в неделю, небрежно кинув футон рядом с лежащим в постели братом под его внимательный пронзительный взгляд, лечь рядом. А вскоре и каждый день, и не утаскивал свой футон из спальни брата больше ни разу, и даже позволял себе хорошенько проораться, когда Тобирама читал чуть ли не до рассвета. Вот и сейчас Тобирама лежал рядом, увлечённо читал, редко моргал и ничего не говорил. Хаширама давил в себе желание повернуть голову, и посмотреть, чего такого интересного написано в свитке, что Тобирама аж забывал дышать, но отдергивал себя, вспоминая, что сон сном, но лезть в чужие дела — некрасиво, к тому же, если брат посчитал бы нужным, рассказал бы. Но он молчал и делал вид, что не замечал, как Хаширама не находил себе места, и было это совсем не из-за свитка, просто не спалось. От летнего, густого воздуха легкие тяжело сперало, было не вдохнуть, и не выдохнуть, что уж там. Хаширама смотрел на лицо брата, когда он был напряжен и сосредоточен, но не на чем-то серьёзном и важном, скорее приносящим спокойствие. И считал это красивым. Хаширама находил отдушину во сне рядом с Тобирамой, а Тобирама, похоже, умел забыться в умных книжках. Это было здорово и лишь самую малость — печально. — Ты с таким интересом поглощаешь информацию из свитка, словно изголодался по знаниям. Тобирама дернулся, как-будто вытолкнул себя из глубокого сна и приподнялся, опираясь на грудь Хаширамы. — Когда мы уходили из Хи Но Куни, я в тайнике одного из старейшин нашёл пару свитков, о которых он забыл, похоже, а с делами вокруг Конохи и я о них забыл. Я верну, правда верну. Здесь описываются сражения, которые произошли ещё до нашего рождения, возможно, найду что-то значительное, а пока я узнал лишь то, что все Сенджу тебе в подметки не годятся. Он быстро улыбнулся, опустив взгляд к лицу Хаширамы, скрутил свиток и отбросил его к сёдзи, поудобнее лёг на футон, перекинув руку через грудную клетку Хаширамы, а тот нашёл его ладонь своей и запутался пальцами. Тобирама коротко фыркнул с долей небрежности, но рук не разамкнул, скорее сжал свою самую малость, заставив сердце Хаширамы тихо подвывать под слабый ветер за сёдзи, что едва слышно трепал бумагу. Ему было хорошо и просто. — Знаешь... А приходи завтра ко мне без своего футона. Думаю, для тебя найдётся местечко на моём.