Цветение

Тобирама поставил стаканчик чёрного кофе из старбакса на край стола, совершенно не боясь пролить его на очень важные и очень нужные документы, небрежно лежащие на преподавательском столе. Хаширама кивнул — вместо «спасибо», посмотрел вскользь и недовольно изгибая губу, когда брат сел на край стола, нагнулся вперёд и заглянул в экран телефона в его руках — чего смотришь. У Тобирамы нежная кожа на белоснежных пальцах от горячего кофе покраснела, пока он его нёс, и небольшое красное пятнышко на указательном пальце от ручки на стаканчике. А еще легкая футболка под тонким пиджаком, кеды на голую ногу, и Хаширама хочет спросить, как Тобирама ещё не замёрз в плохо отапливаемой аудитории в начале весны, и был уверен, что брат хотел забраться на стол с ногами, усесться перед Хаширамой и трепать нервы чепухой про клонов президента Америки, и про чипирование жителей Молдавии ещё в шестидесятых годах — с умным лицом нёсти херню и получать от реакции Хаширамы удовольствие. Зачем он оставался в институте после пар, а не бежал восвояси, как нормальный студент последнего курса международных отношений, Хаширама догадывался слабо, возможно, брату просто нравилось истязать себя нудными лекциями про неинтересные исторические эпохи, упрямо высиживая до самого конца в самом дальнем углу аудитории. Он, несмотря на свой ум, был отменным дураком, и даже после лекций оставался с Хаширамой, высиживал до самой ночи, вызывая острое желание хорошенько наорать и напомнить, что Тобирама совершенно точно занимался какой-то хернёй. Наверняка это была она, иначе зачем ему было оставаться тут так надолго. — А тебе поесть там, уроки сделать, отдохнуть не нужно? — спросил Хаширама как-то неуверенно, а Тобирама ответил так, будто заграбастал всю уверенность себе: — Я поел в институтском кафе, там делают отличные круассаны, уроки мне не задают, потому что я не школьник, но пока я сидел на твоих лекциях, я выучил темы на завтра, отдохну я, когда мы вернёмся домой, я и так сюда на метро ехал, не заставляй меня ехать на нем и домой, не понимаю, зачем тебе нужна была новая машина, если ты не возишь на ней меня на учёбу? И да, некоторые слова ты не верно произносишь, студенты могут догадаться, что их лектор — идиот. Повнимательнее, братец. — Вот когда станешь старше меня, тогда и будешь умничать, — сквозь зубы шикнул Хаширама, небрежно покосился на стаканчик кофе, и снова на пальцы брата — старался ведь, любовно на кнопки нажимал, нёс. Поучить его вежливости и будет просто золото, а не младший брат. Поразмыслив, Хаширама всё же потянулся к кофе, отхлебнул горькую жижу, намешанную машинкой, и улыбнулся в благодарность — шире, чем он себе, обычно, позволял, когда ловил взгляд Тобирамы в разгар лекции, выдерживая дистанцию между студентом и преподавателем, хоть глаза то и дело цеплялись за внимательный взгляд брата, и знал, что в аудитории не найти студента, который бы слушал его лекции с бОльшим интересом. Хоть история ему была и не нужна, и сидеть допоздна ему было не нужно, и нести Хашираме кофе тоже, но Тобирама даже глазом не вёл, когда Хаширама пытался пресечь его попытки всегда быть рядом: закатывал глаза, и пропускал мимо ушей слово за словом, или переиначивал их под себя. — Вот когда станешь умнее меня, тогда и будешь указывать мне, что делать, — небрежно и самую малость раздраженно, в своей привычной манере, словно брезгливо плевался, ответил Тобирама. Кофе горчил, и слова Тобирамы почему-то горчили, но Хаширама на это просто молчал, а брат проскользил ближе — переставил стаканчик кофе с одной стороны своего бедра на другую, почти на край, и ударил покатым носом кед по щиколотке — обиделся что-ли? В ответ Хаширама лишь перекинул его ногу через свое бедро, благодарно прижался губами к колену, улыбаясь сквозь поцелуй. Обижаться на пустяки не в его стиле, а в его как раз благодарить за поддержку в первый год работы со студентами на полную ставку, где молодого преподавателя не то, что не воспринимали всерьёз, — в открытую ни во что не ставили. А отец всё чаще стал получать письма с университета, и говорилось там о том, что Тобирама угрожал кому-то из студентов. Обычно тем самым, которые ни во что не ставили Хашираму. А Тобираму, донельзя красивого, высокого и молодого — ставили, и дело было даже не в красоте, как объяснил сам Тобирама, просто нужно было вовремя давать дуракам оплеуху, чтобы свою дурость держали в узде. И всегда считал себя правым, сколько бы отец на него не кричал и мать не смотрела немым укором. Хаширама же где-то в глубине души, тихо, чтобы никто не услышал, был ему за это благодарен. А громко и во весь голос просил бросить заниматься ерундой, ведь бить кого-то, пусть даже не за зря — недостойно и низко, а это совсем не о Тобираме. О Тобираме — это умничать ни к месту, чем раздражать людей вокруг себя, отпускать колкости когда это уместно, и когда это не уместно, а оставаясь с Хаширамой наедине — быть хорошим братом. И дело было даже не в кофе, просто, оставаясь один на один с собой, Хаширама боялся — не доучиться сначала, не найти работу потом, не создать семью сейчас, а Тобирама заставлял поверить, что не доучиться — не такая уж и беда, ведь всегда можно поступить снова, а работу не найти так вообще ерунда, столько работы вокруг, можно было не спешить и подумать, хоть сам после института мечтал уехать в Голландию и работать там в японском посольстве. Хаширама ему верил и доверял, а ещё нежно любил несмотря на обещания уехать в любимую страну и получить там неприкосновенность. К концу дня в задней части института почти всегда полумрак, слабый белый свет подсвечивал двери в туалетные кабинки, туда и вёл его Тобирама, не крепко держа за руку, и лишь когда за ними закрылась дверь, а в туалете никого не оказалось, он мягко мазнул пальцами по внутренней стороне раскрытых ладоней Хаширамы, подступал, выпрямившись в спине и предвкушая. — Мы не можем делать это тут, — Хаширама оглядывался, хоть и понимал, что никто их не видел, а дверь, которую он подпер спиной, открывалась внутрь. — Это ведь… Грязно? — Ну, вообще, да, мы же в туалете, но мне хочется сейчас, я не хочу ждать до дома. — Мы могли бы в машине… — Я не хочу ждать даже до машины, я хочу сейчас. Поцелуй, чуткий и пытливый, в уголок губ, мягко призывающий к ответу, руки поднявшиеся вверх к лицу, что легли под челюстью, осторожно потянули к себе, заставляя немного наклониться —Хашираме было нечем на это возразить. Лишь собственные руки нежно и осторожно смяли бёдра брата, вызывая слабую истому в теле, поцелуй в нос, щеку, подбородок — заставлял Тобираму в раздражении тянуться ближе, с силой впечатывает в дверь и тянуться к руке Хаширамы своей, крепко сжимая, и нетерпеливо подталкивая её под собственную футболку. Хаширама понимающе погладил его по позвонкам на пояснице, улыбнулся в поцелуй и в один рывок подхватил Тобираму под руки, сделал два шага и усадил на раковину, оказавшись меж разведенных в стороны ног. Раковина с готовностью приняла вес Тобирамы, но кран отреагировал на его бедро, и коротко брызнул водой на белые джинсы, от чего Тобирама зашипел и оттолкнув Хашираму, отпрыгнул к туалетным кабинкам. — Сраный рукомойник. Я лишь хотел, чтобы Хаширама мне подрочил, я что, многого прошу?! Момент был испорчен, уверенность Тобирамы дала трещину и развалилась под стенаниями раздражительности. Но домой он всё равно не пошёл — занял преподавательское место, с умным видом вчитываясь в документы, пока не предложил сходить за едой, и Хаширама сразу согласился. Не потому что хотел есть, а потому что чувствовал свою вину перед братом, когда он был рядом, не сегодня, а в целом. А чуть позже он чувствовал лишь любовь, робкую и нежную, она осторожно забиралась в сердце и оставалась внутри, делая Хашираму слишком уязвимым. — Я очень рад, что ты у меня есть. Хаширама не врал, он был не только рад, но и благодарен Тобираме за то, что он был рядом. А потом чувствовал всю странность своих ощущений к брату: вина и благодарность, нежность и нерешительность — из крайности в крайность. Но возможно это именно то, что он должен был чувствовать, несмотря на всю странность. — А я рад, что у меня есть ты.