Словно не было войны

      «Знал, но не ты».       Чуя смотрел на учебные листы своей подопечной, подготавливая план для изучения новой темы. Со следующей недели придется чаще оставлять сына у Розы, несколько учеников вернулись к изучению французского и японского в этом семестре. Следует воспринимать новость более радушно, но недавние события заражают паникой, не позволяя вкусить прелесть рабочих будней.       Тревога.       Тонкая, но довольно прочная, она застилает глаза, барабанит в уши и погружает тело в холодную воду. Чуя не хочет, чтобы его сын знал, что у его отца иной раз дрожат руки, стоит тому отойти дальше, чем на шаг.       Паранойя.       В прошлом Чуя был параноиком или был близок к тому, чтобы стать им. Последнее имеет смысл, слова Ане-сан не похожи на ложь, но Чуя все еще сомневается, что дело приняло такой оборот резко и неожиданно. Что-то всегда подогревает человека, вряд ли Накахару могла сморить беременность. Ведь так?       Было ли то, что не дает спать сейчас, тем же, что не позволяло сомкнуть глаз тогда? Мучили ли его те же мысли и те же страхи?       Фамия раскладывает фантики от ирисок ручной работы, разглаживает смятые сгибы и разглядывает узоры.       Чуя прикрыл глаза, выстраивая мозаику своего прошлого образа. Узнай он, что однажды будет сидеть со своим сыном на кухне был бы рад? Думал ли об этом? Мечтал ли?       Дазай говорит, что в прошлом им двигала работа. Но шатен не был похож на знатока прошлой жизни Чуи Накахары, скорее он похож на того, кто всеми силами пытался отгородится, а после сильно присосаться. В его взгляде сквозит вина и отчаяние, раскаяние за что-то, чего Чуя не может понять.       Исчезновение. Кое Озаки просила прошение, что не увидела момента, когда стоило вмешаться. И Чуя верит, что она была рядом, просто в тот момент, в момент острой необходимости, ее занимали другие заботы, а сам Чуя не искал встречи и поддержки в ее руках.       Дазай же… Он, казалось, и сам не видел, в чем сплоховал. Его слова поддержки, тактильный голод и попытки очернить Достоевского так похожи на получение последнего шанса, что Чуе становится смешно.       Накахара перевернул телефон экраном вниз. Дазай не способен держаться своих слов, когда это касается собственных приоритетов. Это напрягало. Настораживало. Чуя начинает терять терпение.       Перед взором снова собирается картинка с фото. В них есть что-то родное, но в то же время и чужое. Может так говорят воспоминания, которые отнюдь не такие красочные, какими их описывал Дазай.       Кое не показала фотографий. Она не говорила о прошлых беззаботных деньках.       Чуя ощутил жгуче желание попросить у прошлого Накахары Чуи подсказку. Но Накахара Чуя молчал.       Раньше это не было проблемой. Пять лет ужасно маленький срок, но для Чуя эти пять лет целая жизнь. Жизнь, с которой он согласился.       Если бы Дазай объявился раньше? Если бы он пришел, когда Фамие было три месяца? Или, когда он должен был вот-вот появится.… Чуя открывает глаза.       Представлял бы он для Дазая интерес?       Губы Чуи тронула улыбка от это мысли. Может стоит взять трубку и прямо спросить шатена.       — Мы оставили тебе яблочный пирог, — Чуя смотрит на входящий вызов долго, неосознанно пропуская приход Федора, — Фамия хочет приготовить с тобой блюдо собственного сочинения: рагу с сыром и рукколой.       Что бы сказал Федор, объявись Осаму в больнице? Что бы сказал Чуя объявись Дазай в больнице? Что бы сказал сам Дазай Осаму?       Накахара ловит взглядом движения знакомых рук, когда те начинают готовить. Достоевский о чем-то говорит, возможно, рассказывает, как прошел его день или уточняет рецепт.       Чуя снова прикрывает глаза.       Если бы на месте Достоевского сейчас стоял Осаму, то смог бы Чуя так же легко закрыть глаза и оставить ситуацию?       Нет.       Не потому, что Дазай Осаму незнакомец, явившейся на порог его дома и заявляющий свои права. А потому что было что-то еще… что-то, что не позволяло Чуе оставаться спокойным. Это что-то хранилось глубоко в памяти и Накахара не уверен хочет ли он это доставать.       Чуя открывает глаза.       Фамия перекладывает что-то из тарелки в другую тарелку, выглядит сосредоточенным и вовлеченным. Федор отказывается доставать из холодильника молоко и добавлять его в рагу, пытается донести это до ребенка, но выходит скверно. Фамия не понимает. Однажды видел, как красивая тетя в телевизоре у Розы выливала молоко в помидоры. Фамия запомнил, как та выглядела и как вливала молоко.       Однажды, Федор отказался от своих воспоминаний.       Чуя хорошо помнит. Федор тоже носил внутри «что-то». Что-то достаточно ужасное, чтобы обеспокоить его. Неизвестно был ли это сон или реальное воспоминание, но Достоевский проснулся бледный. Его руки подрагивали, а врачи настойчиво рекомендовали проставить что-нибудь успокоительное внутривенно. Мужчину буквально тошнило от картин, что нарисовал ему мозг.       Чуя не знает, что тот увидел. Прошло около месяца, когда Достоевский весьма кратко, но четко изложил свое желание не вспоминать. Ничего. Даже не пытаться. Чуя, подогреваемый ситуацией, обронил свое согласие. Гоголь поддержал за компанию.       О прошлом более никто не говорил. Временами оно нависало, но с каждым днем становилась бледнее.       Пока не появился Дазай Осаму.       Телефон больше не звонил.       — Федор, — тихо позвал Чуя, стоило Фамие удрать в свою комнату, — я так никогда и не спрашивал тебя прямо.       Не было необходимости задавать подобные вопросы, все шло своим чередом, но сейчас…       — Есть ли причина почему мы живем вместе?       Чуе хотелось услышат версию Достоевского. Увидеть причины, заглянуть за мотив и обнажить картину целиком. Получить прямое доказательство своих мыслей. Сейчас на это был способен только Федор.       Собеседник приподнял бровь, ожидая продолжения или уточнения.       — Ты знаешь, о чем я.       Николай нашел свою дорогу. Чуя нашел для себя смысл в существовании. Что видел Федор в той жизни, которую они создали?       — Думаю, — Достоевский присел рядом, — так просто теплее.       Мужчина выглядел задумчиво, его веки немного прикрыты, а голова откинулась на спинку стула. Так выглядит человек, истомлённый рабочим днем, его движения немного замедленны, а мимика не настолько подвижна, если сравнивать с утром. Но во всем скользит мягкая радость. Дом. Вечер. Чуя приоткрыл окно, по кухне бродит прохлада. Может быть они поужинают и сходят до парка? На улице темнеет, скоро включат фонари. Фамие нравится огни, отраженные в небольшом пруду. Прогулка хорошо скажется на сне и, возможно, Чуя не проснётся от кошмаров вновь. Федор говорил, что среди деревьев проложили новую тропинку.       Накахара посмотрел на альфу. Теплее. И это все. Им просто теплее рядом.       Запах слабый, но уже бегает по кухне. Нужно заварить один из этих чаев с ягодами, что им подарила Лили. Может стоит взять чай на прогулку? И печенье с морковкой.       И чего это Чуя решил, что они пойдут на прогулку? Допускает мысль, что Фамия и Федор не будет против? Ребенку нравится носиться вокруг водоема с разноцветными попрыгунчиками, которые загораются, стоит им коснуться земли. А Достоевский любит вечерние прогулки       — Выглядишь измотано, — Чуя принялся искать чай, — Погуляем после ужина или ляжем спать раньше? Фамия сегодня много активничал, уснет без вопросов, но ему есть что тебе рассказать о дне.       Мужчина с фиолетовыми глазами улыбнулся.       — Чай поможет мне взбодрится, — Накахара поставил воду, — В парке сделали новую дорожку с подвесными фонариками. Мы там еще не были.       Накахара смотрел как кипяток заполняет пухлый чайничек, пока некоторые чаинки поднимаются и опускаются. Фамия скоро соберет все фантики и спустится вниз, чтобы рассказать о них Федору.       Картинок на упаковке немного, но ребенку нравится цвет обёртки. Может быть стоит сходить с ним в канцелярский и взять больше красок? Фамие нравиться восковые мелки, но он весьма равнодушен к акварели. Посмотреть с ним другие краски? Чуя видел водяные маркеры. С подобными ребенок не будет переживать о банке с водой.       Роза говорила, что Фамия не любит рисовать кистями из-за долгой подготовки. Налить воду, разложить листы на клеёнку, а еще найти подходящую кисть. Жаль, что рядом нет центров детского творчества. Есть парочка на главной улице, но они готовят малышню к школе, участвуя в разных громких выставках. Да и ценники кусают.       Чуя не хочет признаваться, что нашел подобные организации в Калифорнии.       Это вышло случайно.       Вернее.       Чуя допустил легкий интерес.       Когда они с Федром приехали в это дом, Чую грубо держало желание иметь что-то свое. Неважно что. Он не мог рассчитывать на собственную память, на свое будущее. Потому искал утешение в маленьком домике.       В маленьком домике, где Чуе не нравиться стены в спальне. В маленьком домике, куда не поедет школьный автобус. В маленьком домике, который и не такой уж и маленький, но который требует вложений и постоянных наблюдений в холода.       Может быть… может быть…       — До того, как мы подадим документы в школу, — Накахара достал чашки, — Давай проведем выходные в Калифорнии. Просто… посетим какое-нибудь туристическое место?       Выходные. День. Или два дня. Нет ничего необычно в том, что они съездят ненадолго? Пройдутся по улицам какого-нибудь городка, посетят океанариум и пообедают в семейном кафе, где есть уголок с пластиковыми горками и бассейн с шариками?       — Здесь слишком много всего, чтобы спешно, — уезжать, — но мы могли бы ездить туда время от времени и, может быт …       Может быть…       — В Калифорнии обширная программа вечернего обучения. Мистер Воннегут говорил, что тебе цены не будет, если будут собраны все документы. Я нашел языковой центр, каждый сезон они набирают носителей для выходов на экскурсии и на утренние занятия. Оклад маленький, но они готовы предоставить место и вряд ли станут возражать против ребенка.       Это шатко. Но если предположить, если просто предположить. Мистер Воннегут говорил, что поможет с жильем, первый год можно пожить в предоставляемой комнате. Чуя мог бы брать сына с собой на работу, так им не придется платить за няню, пока мальчик не пойдет в школу. Фамие будет полезно познакомится со сверстниками, которые горят желанием изучать языки. Чуя сможет начать официальною трудовую деятельность, наберется опыта, а там найдет что-то помасштабней. Без образования будет тяжко, но опыт сделает свое дело. Может быть однажды и он сможет выучится.       Но пока стоит подтолкнуть к этому Федора. Будучи людьми со стопкой медицинских документов и наспех сделанными удостоверениями, никто из них не мог претендовать хотя бы на школьный аттестат. Они пусты перед миром.       Мистер Воннегут однажды сказал, что в будущем Достоевский может упереться в бумажный потолок. Все же он работает в законной части бизнеса, образование станет плюсом.       Да и Чуя сам знает, как альфа хочет пройтись по такой нормальной и привычной для всех дорожке. Вечерние занятия хороший вариант. Год поработать над подтверждением школьной программы, а после подобрать университет.       По выходным они могли бы приезжать сюда и выступать в маленьких кафешках с группой, поддерживая боевой дух Лили и Николая. Парочка настроена на музыкальную карьеру. Жаль, Чуя не сразу понял, что он видит в этом скорее занятие для приятных вечеров, чем полноценную профессию. Накахара готов попробовать, но звезд с неба ему хватит и без этого.       Расставаться со стабильностью будет тяжело. Но шанс выровнять свою жизнь был слишком заманчив. С продажи имущества они смогут оплатить обучение Достоевского, не влезая в долги. Может быть Федор даже получит стипендию на обучение.       Просто, если предположить. Представить.       Привыкать к новому месту будет трудно, здесь Чуя знает улицы и людей. Возможно, им удастся сохранить дом и подписать контракт на аренду?       Чуя помотал головой.       С чего он стал так часто думать о переезде? Это нормально? Еще месяц назад Чуя так держался за музыкальные вечера, за репетиторство и за дом.       — Чуя.       Да-да-да, это все вилами по воде. Пустое сотрясание воздуха. Просто мысль попала в голову. Ерунда. Небылица. Нужно время что бы мысли стали ходить по той дорожке, по которой им велено ходить.       — Обсудим все завтра, хорошо?       Даже забавно. Накахара хорошо помнит, как Дазай обвинял Достоевского во всех грехах. В стирании памяти, в похищении и в удержании. Казалось, Дазай может придумать сотни новых слов, только что бы объяснить, как ужасен тот человек, от чьих объятий становится спокойней. Теплее.       Чуя позволяет себе прикрыть глаза. Он хочет лишь слушать тишину и чувствовать тепло в своем доме. Только вот дом стал олицетворением двух человек. Конкретных двоих людей.       — Мы не станем поспешно действовать и все обдумаем. Вместе посмотрим программы, маршруты и все, что хочешь. Обещаешь мне?       Достоевский не знал многих вещей, что-то он все еще открывает для себя. Но Чуя точно знает, что Федор отлично видит тот момент, когда эмоции и внутренний монолог говорит громче реальных слов.       — Спасибо, — шепчет мужчина, а Накахара думает, что благодарить должен он, — Спасибо, что подумал над всем, — Чуя поворачивается удобней и обнимает в ответ, — Тебе понравится, солнце … солнце много, зима снежная и теплая. Выберем город ближе к воде, Фамия посмотрит на белые пляжи, а летом будет учиться плавать.       Плавать. Фамия никогда не видел больших водоемов.       Возможно, Чуя слишком много надумывал. Мальчику нет и пяти, для него жизнь только начинается. Он может и не держится за вещи и за воспоминания так отчаянно, как его отец. * * *       Чуя увидел его сразу. Стоило сделать шаг вдоль дороги, как между лопаток поселилось липкое чувство. Прогулка долго не продлилась, уже через час пришлось вернуть Фамию и Федора в дом.       Накахара еще не решил, хочет ли он отказаться от своего прошлого, но одной части прошлого пора отказаться от него.       Последнее время Чуя слишком часто бывал в соседском доме. Соседский ли? Вот она еще одна причина переехать, на улице слишком много подставных домов, шпионящих за ним и его сыном. Звучит как повод обратиться в полицию.       Дазай Осаму согласен с этим, но не спешит что-то делать. Только тянет действительно счастливую улыбку, разливает чай и старается выглядеть максимально невинно. Он выуживает каталоги с детскими игрушками, а Чуе становится не по себе от количества обведённых товаров. С чего Осаму решил, что может дарить что-то его сыну?       — Возвращайся в Японию.       Чуя не реагирует ни на цветные картинки, ни на болтовню, ни на чай. Он не хотел реагировать на промелькнувшую надежду на лице Осаму, но это было невозможно.       — Хватит, это зашло слишком далеко.       — Слишком далеко? — тихо уточняет Осаму, так и не скажешь, что он правда понимает, что творит, — Но Чуя, я держусь нашего с тобою соглашения…       — Едва ли, — может быть мужчина и не маячит физически перед глазами, но Накахара чувствует его руки почти везде. Словно он тронул каждую деталь в доме и прошелся по каждой улице до того, как это сделает Чуя, — Я не намерен это терпеть, Дазай. Прекрати. Ты изводишь себя, изводишь меня.       — Чуя, — под глазами Дазая круги, лицо бледное и нездоровое, — Чуя беспокоится за меня, — Накахаре кажется, что стоит отвернуться как тот упадет в обморок, руки дрожат, а зрачки затопили радужку глаза, — Я тоже волнуюсь за Чую… Очень волнуюсь и …       — Волнуешься? — может быть Дазай и правда не видит ничего кроме прошлых образов и выдуманной им опасности? — Дазай, посмотри в окно. Сколько на моей улице подставных домов? Сколько камер ты просматриваешь, когда мы идем по городу? Как часто не спишь ночами, не отрываясь от монитора?       Будто бы и правда решил сыграть в свою маленькую игру «спасение». Просто объект спасения, очевидно, попался слишком глупый и неразумный, да настолько, что идет прямо в горящий дом.       — Чуя, я переживаю за тебя и за нашего сына, — медленно проговаривает Осаму, словно это Чуя не замечает понятной истины, — Я … я люблю тебя и Фамию, мне больно и страшно за вас, когда вы остаетесь в доме с Достоевским.       Последнее шатен выплевывает, не скрывая своего отношения к «опасному» человеку в доме. Его мимика обострилась, похоже Федор все еще стоит попрек горла. И никакие слова Чуи не помогают.       Забавно. Чуя предположил на минутку, что мог бы общаться с Федором в прошлом. Знал ли об этом Дазай? Или же Чуя Накахара все скрыл? Кое Озаки поверила словам или же она что-то знала и потому не усомнилась?       — Тогда, где ты был, Дазай Осаму? — снова спрашивает Чуя, позволяя звукам и картинкам немного плясать перед взором, — Где? — Накахаре легко представить, как Дазай вламывается к в дом со своими взбалмошными идеями, — Ты заявлялся ко мне домой при первой прихоти. И я был не против. Но стоило мне перестать поддаваться на твои безрассудства, как ты исчез с радаров.       — Чуя … Чуя ничего не помнит, — и это радует шатена? — Чуя, мы были на разных сторонах, Чуя. Мы … я был … мне жаль, Чуя, — бледные пальцы лежаться на чужие ладони, — Прости. Я не думал о многих вещах. Это было удобно. Я поступал неправильно по отношению к тебе, но я всегда был рядом с тобой. Когда ты попадал в больницу — я приходил, когда …       — Да. Да, приходил, — руки у Осаму холодные, аромат, что сопровождает мужчину больше не успокаивает. Чуя может легко почувствовать запах медикаментов, что играет в волосах шатена, как опускаются его руки на чужие бинты, когда Накахара не может ответить. Не может говорить, не может смотреть. Лицо Дазая расплывчато, он то улыбается, тоо просит прощения. Дазай приходил каждый раз, кроме одно единственного раза, когда Чуя открыл глаза без воспоминаний, — Потому что у тебя не было выбора. Тебя разрывало гнусное желание заявить о себе, придаться унынию. Я ведь был единственным зрителем, кто готов был возвращаться, верно?       — Чуя, это не так.       — Когда я оказывался в больнице. Ты приходил, целовал мне руки и говорил-говорил-говорил, столько трепался и знаешь почему? Тебя забавляло видеть грань. Видеть, как кто-то рядом с тобой стоит на перепутье жизни и смерти. Потому ты никогда не спешил применять свой дар, верно? Последний момент. Все в последний момент.       Последний момент стал действительно последним. Осаму дотянул до конца, когда восстанавливать было уже нечего.       — А потом меня не стало. И не стало никого, кого ты мог бы так же легко поставить рядом с собой, с кем мог бы сыграть в эту зависимость.       Можно обойтись без карт и гаданий. Был бы кто-то на этой ступени с Чуей, Дазай бы давно отстал. Его взгляд сужается до одного человека, он слышит слова, но не слушает, борясь с желанием поглощать то единственное, что заполнит пустоту.       Только вот Чуя никогда не мог ее заполнить. По крайней мере так, чтобы Осаму придал этому то значение, какое придает сейчас.       — Но это было не все. Ты узнал о моем положении, ты узнал о ребенке, — ребенке, который, судя по всему, как-то откликнулся в изнурённой пустоте Дазая, — И резко оказалось, что на дорожке стоял не только я, стояло нечто больше, чем твоя жажда, чем твое желание внимания, развлечения и смерти.       Тогда-то фантомная пустота перестала быть фантомной.       — Тогда все и перестало быть таким веселым, верно? Угробить собственное дитя, похоронить не рожденную душу. Держу пари, ты не мог себе простить, что втянул в это ребенка. Это было для тебя слишком.       Дазай похож на простыню. Белую и холодную. Настал черед Дазаевской головы показывать картинки. Только вот его картины реальные, они точно были, они точно происходили. Тонкие пальцы сжимаю плечи собеседника, мужчина тяжело дышит, а руки дрожат сильнее.       — Но сейчас ты здесь, Чуя, — улыбается Осаму кривой улыбкой, — ты здесь, ты рядышком со мной. Я могу коснуться тебя, вот так, чувствуешь? Я смогу все исправить. Мы станем семьей, Чуя. Настоящей.       — Семья, — Чуя смотрит в карие глаза, в них давно нет ничего здорового, — Я хотел семью, Дазай. Я был честен перед всеми, хоть и не мог сказать, что значит быть «семьей». Но такую возможность мне показал мой сын. И знаешь кто еще? Тот, кого ты винишь во всем.       Чуя попытался приподняться и дотянуться до графина с водой. В сравнении с Дазаем ему разговор давался куда легче и спокойней. На удивление, слишком. Неприятный комок, что вертелся внутри последние пять лет — рухнул и раскололся. Мелкая галька царапает, но не отнимает сил.       А вот шатен выглядел худо.       Накахара переживает, как бы тот не свалился сейчас или чего похуже не выкинул. Пальцы Осаму цепляются за складки одежды, он не дает встать или отстранится, нависает и безрезультатно мажет губами по щекам, шее и волосам.       — Прекрати.       Чуя произносит строго, оставаясь слишком спокойным для такой ситуации. Действия альфы неприятны, но хочется думать, что Осаму просто не в себе. Мужчина реагирует и Накахаре удается оттащить того за шкирку и подняться с места. Чуя слышит свое имя из чужих уст.       На стол опускается стакан с водой.        — Дазай, это было давно. Для меня и вовсе в другой жизни. Но я перестал держаться за это.       Кое Озаки была рада видеть его. Идзуми Кека была рада знать, что он жив. Но для их такая новости — чудо, а не спасение. Они осторожны в словах и действиях, они не пытаются отнять то, что Чуя построил за эти пять лет.       Они просто … счастливы, что он и Фамия живы.       — Посмотри вокруг, — и у Дазая тоже есть такие люди, — Тебя окружают люди, что любят тебя.       Чуя не может назвать иметь, не может указать пальцем. Но их взволнованные голоса звучат в голове. Накахара тоже посещал шатена в больнице.       — Люди, что хотят беречь тебя. Если ты, как говоришь, хочешь искупить грехи и понести ответственность — береги людей, что так открыто вверяют себя в твои руки. Они могут исчезнуть так же легко.       Лица мелькают и исчезают. Чуя не держаться за них, эти люди наверняка стали жить дальше после его смерти. Нашли новые песня, прочли другие книги и обедают в совершенно иных местах, чем того, когда Чуя их знал. Да и знал ли вообще? И знали ли они его?       Но они знали Дазая Осаму. И они дорожили им.       — Я счастлив, Дазай, — Чуя присел на корточки перед мужичиной, — Прошу тебя, — взял уставшее лицо в ладони, — прошу найди и ты то, что подарит тебе счастье и тепло. * * *       Когда Чуя вернулся домой, то стержень, что держал его плечи заскрипел, требуя опустить на любую поверхность и прогнать воздух через легкие. Только что в соседнем доме, утирая чужи слезы и отнимая свои руки от щек, Чуя расставил на полки свои мысли и страхи. Поставил и закрыл дверцу шкафа. Выбрасывать было бы рано, но отнять их от себя — пора.       Ожидания Дазая Осаму, никогда не касались его. Никого из них. Ни Чуи Накахары из прошлого, ни Чуи Накахары из настоящего. Та связь, какой бы они ни была, прошла и время ее отпустить.       На втором этаже слышно копошение, вот кто точно проводит время с пользой. Через пару минут Фамия сообразит, что звук, который прошел по дому, был звуком закрытой двери. Побежит вниз, найдет отца и попросится снова выйти на улицу с цветными мячиками.       Чуя перебирает кудряшки сына, когда тот подсаживается поближе. Мальчик считает пальцы родителя, бегает по линиям на ладони и говорит, сколько букв, цифр и считалочек они вспомнили с Федором, пока раскладывали вещи по местам.       Федор садится рядом, он отпускает комментарии на слова ребенка, а потом поворачивается и смотрит прямо в голубые глаза.       — Я, — Достоевский всегда умел мягко спрашивать о чужом состоянии, не используя слова, — никогда не чувствовал себя настолько на своем месте.       Может быть когда-нибудь завтра, послезавтра или через десять лет Чуя прокрутит разговор с Дазаем вновь и даст ему оценку, но сейчас … сейчас ему так хорошо. Ребра не сдавливают тиски, он не должен вновь бежать за шатеном и поддаваться его правилам игры. Теперь у них совершенно другие игры. Другие поля и фишки. * * *       Дом напротив — опустел. В окнах не горит свет и если постучать в дверь, то никто не откроет. Подставные дома были выставлены на продажу по довольно скромной цене. Присутствие Дазая Осаму больше не ощущалось.       Федор тоже чувствует это. Он завез Фамию к Розе, подкинул на адрес Накахару и сам умчал на работу, прибывая в приподнятом настроении. Вечером обещают чистое небо, в такую погоду видны звезды.       — Роза, что случилось?       Звонок от женщины пришелся на проверку шестого задания. Роза никогда не звонила.       Дав указания подопечной, Чуя прошел в коридор.       Роза прерывисто дышит, проглатывает звуки, параллельно пытаясь объяснить что-то другим голосам. Они сливаются в гомон, но Накахара быстро ловит слова, что обращены уже к нему       — Джереми славный и смышлёный мальчик…       Роза говорит через нос, ее голос хриплый и тихий. Звуки немного звенят, как если бы она держала слезы и накатывающую истерику.       — Он был на улице... видимо увидел в окошке, я не знаю, как ... он сразу побежал к соседям. Я не могла, Чуя… я не могла, когда в моем доме столько детей. У нас … у нас тихий район, Чуя, никто не носит оружие в руках … полиция сказала, что найдет, сказала, что на главной дороге есть камеры, Чуя … Я помню, как он выглядел, я все рассказала полиции, Чуя…       Ком передается и Накахаре, кровь отступает от руки, и Чуя не слышит ничего. Ни биения сердца, ни часов в доме, ни приглушенных всхлипов из динамика. Только свой голос с просьбой, которую не исполнят:       — Позови Фамию.       Чуя легко представляет как Роза закрывает рот рукой, в попытке сдержать всхлип, как бессильно мотает головой, как озирается на полицию, словно надеется, что они найдут мальчика в кастах.       — Прости, — тихо говорит она, — он забрал Фамию.